Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Окаянными днями, террором или праздниками

Я. Бывает, история раздражает. «Окаянными днями, террором или праздниками в честь удавшегося насилия.

       Бывает, история подавляет. Исчезновением гармонии, добра и света.

Ее провалы темнят время, в котором новая, наступающая жизнь оборачивается единственно суетой, бессмысленным существованием. События в момент их свершения как бы изначально теряют свое значение и выглядят совершенно пустыми. Кажется, все зря. Это первый признак распада.

МАМА. В такие периоды не хочется ничего, прежде всего – жить.

             Если несправедливости так много и она столь неподвластна влиянию добра, зачем мы вообще являемся на свет божий?.. И почему Бог бросает нас в бездну горя, забывая, что мы люди – слабые существа – и нам нужна поддержка в бедах, а не равнодушие.

ОТЕЦ. Где ты, Бог?.. Православный, иудейский, хоть какой-нибудь!..

             Вот я, перешибленный в лёт полуинвалид, полусумасшедший, в рвенье, в депрессии, лишенный всего и вся, одинокий и голодный, грязный и худой, не знавший секунды счастья, бессемейный бывший красавец, никому не нужный, ни во что больше не верящий – зачем еще дышу?.. Зачем цепляюсь за жизнь?.. Проклятье!

             Мне переломали не год, не два.. Мне жизнь переломали. Все, что только возможно, переломали.

             Мне переломали семью. Предварительно переломали любовь – единственно крепящую душу зэка силу. Когда меня второй раз взяли, я понял, наконец. Это всё. Другого на будет. История поставила меня у параши. Навечно. То есть навсегда.

             Не будет мне уже другой жизни. Век свободы не видать…

             История загребла меня своим паршивым веником и кинула на помойку.

             Какая же ты сука, история!..

             И какой же я дурак, что тебе верил, тебя когда-то приветствовал!

Я. Ты считаешь, тебя предали? Кто?

ОТЕЦ. Меня предали все.

Я. Не молчи, мама. Ответь ему.

Молчит.

Ты же его мучаешь.

Молчит.

Он же там психовал.

Мать подняла голову.

МАМА. А я тут не психовала?

Я. Ты другое дело. Ты жила в Москве – городе, где сотни возможностей, тысячи искушений… А у зэка – воспаленное воображение, ему каждый божий день что-то такое чудится…

МАМА. Что?

Я. Ну… этакое.

Мама в этом месте врезалась со своим (ахматовским) комментарием.

МАМА. Мы ни единого удара

          Не отклонили от себя.

          И знаем, что в оценке поздней

Оправдан будет каждый час…

          Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас.

Я. Вот тут она была права. Патологическое неумение прощать. Это у нее чисто греческое в крови. Она ведь у меня из Анапы. Бабушка моя, повторяю, русская – Александра Даниловна Губанова – в далеком 1910-ом году принесла ребенка 5 апреля от красивого грека по имени Михайло Котопуло, и назвала ту девочку Лидией, и стала расти Лида в безотцовщине, ибо скоро после рождения красивый грек Михайло сгинул навсегда – куда бедному податься от войн и революций? – да в Грецию, куда ж еще?

Там и простыл след моего деда, которого я ни в глаза не видел, ни на фотокарточке.

А мама… что мама?.. Подросла, сделалась красавицей, засмотреться можно!..

И засматривались. Всю жизнь на нее мужчины засматривались, пытались ухаживать, но она всех отшивала…

МАМА. Не всех. Только тех, кто лез.

Я. А лезли все. Я помню…

МАМА. Ну, что ты городишь?.. Что ты помнишь?.. Ты же маленький совсем был.

Я. Чугунова помню… Седова помню… Еще этого… как его грузина такого… Плоткина.

МАМА. Ну, какой же Плоткин - грузин?

Я. Он был с усами. А все грузины для меня были с усами. Вот я его и считал грузином.

 

МАМА. Все они, да, ухаживали за мной. Помогали.

ОТЕЦ. (угрюмо). Что же это была за помощь?

МАМА. Седов в сумочку клал деньги. Понимал, что я так не возьму. Чугунов подарки делал – к 8-му марта, на 1-ое мая – духи «Красная Москва» - футляр в виде Кремля.

Я. А генацвале Плоткин?

МАМА. Плоткин был богатый дядя. Он мне отрез подарил. Крепдешиновый. На платье.

Отца передернуло.

ОТЕЦ. И ты… принимала их подарки? Скажи честно!..

МАМА. А что ж было делать?.. Они же от сердца, от всей души. Но ни с кем из них я не была близка.

ОТЕЦ. (задиристо, по-ребячьи). И я должен этому верить?

Я. Должен, папа. Мама никогда не врет.

         Что правда, то правда. Мама моя обладала этим явным качеством – цельность натуры, которая не умела притворяться. И не терпела, когда это делали другие. Весь мир она безошибочно делила на плохой и хороший. И всех людей точно так же – одни были положительные, другие отрицательные. С первыми она была готова пойти в огонь и воду. Вторых отрезала от себя на всю оставшуюся жизнь. Попросту зачеркивала. Если человек, по ее мнению, хоть раз в жизни проявил себя сколько-нибудь недостойно, - всё, он для нее переставал существовать. Навеки. Ему тотчас приходилось съесть маминого ежа, и никакая сила не могла заставить мать проявить гибкость, не говоря уж о том, чтобы как-то сделать вид, что ничего не произошло, пропустить на худой конец чей-то нечаянный грех.

Она судила всех своим беспощадным судом: этот негодяй, тот неискренний, этот наглый, тот вор… и – рубила отношения. Наотмашь. Навсегда.

Я. Мама, так нельзя с людьми!

МАМА. Только так!

       И в результате оставалась одна. Со всеми портились рано или поздно поначалу хорошие связи.

ОТЕЦ. Связи? Вы мне тут зубы не заговаривайте…

МАМА. Сема, не сходи с ума!

ОТЕЦ. Я там, понимаешь, сижу, а она туту, понимаешь, крутит хвостом…

МАМА. Не сходи с ума, Сема!

ОТЕЦ. Скажи правду, крутила?

МАМА. Не крутила.

ОТЕЦ. А почему я должен верить?

Я. Ты не должен, Отелло. Не хочешь – не верь, Отелло.

ОТЕЦ. Ах, вот как?.. А ну-ка, поподробней мне, пожалуйста, обо всех твоих ухажерах.

МАМА. Подробней?.. Можно и подробней!

С дьявольской улыбкой хлопает в ладоши. И на сцене вдруг появился некто Чугунов. С цветами.

ЧУГУНОВ. Лидочка!.. на правах вашего сослуживца разрешите я вас так буду называть…

МАМА. Лучше зовите Лидия Михайловна. А я вас Павел Федорович. На правах вашей сослуживицы.

ЧУГУНОВ. Нет-нет. Павел. Паша. Вы знаете, Лидочка, вы мне нравитесь, очень нравитесь, я за вами давно наблюдаю и сделал некоторые выводы.

МАМА. Какие же?

ЧУГУНОВ. Вы – неприступная крепость. Но нет таких крепостей, которые мы, большевики, не могли бы взять.

МАМА. Слушайте, Павел Федорович, вы же сейчас сказали пошлость.

ЧУГУНОВ. Слова товарища Сталина, по-вашему, пошлость?.. Ну, вы, Лидочка, даете.

МАМА. Я вам не Лидочка.

ЧУГУНОВ. Тогда разрешите преподнесть вам этот букет с секретом.

МАМА. Преподнесть?.. Ох, Павел Федорович, какой же вы…

ЧУГУНОВ. Пошляк. Да, пошляк, а что делать?.. вся наша жизнь пошлая, грубая и хочется… хочется…(ловким артистичным движением вынимает из букета бутылку). Оп-ля!

МАМА. Я вижу, Павел Федорович, что вам что-то очень хочется, но сразу предупреждаю: я вам дам пощечину, если вы ко мне полезете.

ЧУГУНОВ. Лидочка, извините, но до пощечины дело не дойдет. Мы сейчас с вами выпьем, а уж что дальше будет – одному Богу известно.

МАМА. Павел Федорович, остановитесь.

Чугунов налил стаканы.

ЧУГУНОВ. Ну, тогда чокнемся. С наступающим праздничком – Днем солидарности трудящихся. Оп-ля!

МАМА. (отцу). Ко всему он был еще и пьяница. А я, ты знаешь, пьяниц не выношу!

ЧУГУНОВ. А вы, Лидочка, не выпили?.. (Павел Федорович зацокал языком). Ай-ай-ай… Вы слышали?.. Со-ли-дар-ности!.. А с вашей А с вашей стороны, Лидочка, что-то я никакой солидарности не чувствую.

На этих словах Чугунов пытается обнять маму.

МАМА. Павел Федорович…

ЧУГУНОВ. Ну, что, Павел Федорович – Павел Федорович… (выпивает второй стакан, хватает «Лидочку» за грудь, тотчас получает пощечину). Оп-ля!

МАМА. Вот именно.

ЧУГУНОВ. (совсем другим, официальным тоном). Лидия Михайловна! Вы завтра на демонстрацию идете?

МАМА. Иду.

ЧУГУНОВ. Так вот… На правах вашего сослуживца… точнее, вашего профорга… разрешите спросить: вы какой портрет понесете?

МАМА. Какой дадите.

ЧУГУНОВ. Ага… Правильное решение… Так я вам дам… из хорошего к вам отношения… лично вам, Лидия Михайловна, - хочу доверить… портрет товарища Сталина. Понесете?

МАМА. (сверкнув глазами, в сторону). Он знал, мразь, что у меня муж сидит по 58-ой и издевался…

ЧУГУНОВ. Так понесете?

МАМА. Понесу.

Чугунов допил бутылку до конца и вышел. Мама кинула бутылку в мусорную корзину.

ОТЕЦ. Я все понял. Давай теперь другого. Или других.

Входит Седов с букетом. Садится.

МАМА. Алексей?.. (пауза). Седов приходил, садился и часами на меня смотрел. Молча. Потом, наконец, решался…

СЕДОВ. Лида, я хочу почитать тебе стихи. (Мама кивает).

         Моя любовь тебя к любви обяжет

         И вечною весной окрасит жизнь мою

         Пускай моя рука с твоей рукой нас свяжет

         И солнечным лучом погладит жизнь твою.

Пауза.

МАМА. Это дрянные стихи, Алексей.

СЕДОВ. Чем?

МАМА. Рифма «мою-твою» не годится.

СЕДОВ. Почему?

МАМА. Это трудно объяснить непоэту.

СЕДОВ. А я и не претендую. Я энергетик. Ведущий специалист по строительству электростанций в нашей стране, как ты знаешь. Выходи за меня замуж.

МАМА. Не поняла.

СЕДОВ. Ты все поняла. Я сказал тебе об этом в своих стихах. Я сделал тебе сейчас предложение, тебе это непонятно?

МАМА. А я тебе ответила, Алексей.

СЕДОВ. Что?

МАМА. Что твои стихи плохие. Разве не ясно?

Пауза. Алексей сует деньги в какую-то вазочку. Лида не видит этого.

СЕДОВ. Я к тебе лучше отношусь чем ты ко мне. Я приеду к тебе на следующей неделе. А ты подумай хорошенько. (Уходит).

МАМА. На следующей неделе он приехал – не пришел, потому что у него была служебная «эмка» - как раз в тот момент, когда у меня в гостях был Додик Плоткин.

Я. Кинорежиссер!

МАМА. Это он себя выдавал за кинорежиссера, а на самом деле он был… был неизвестно кто. Делец, одним словом.

ПЛОТКИН. Вам привет от Кемперов!.. С кисточкой!

Я. Кемперы… Кто такие Кемперы?.. Я в детстве часто слышал эту фамилию в нашем доме.

МАМА. Кемперы – это родственники дяди Самуила – нашего соседа по коммуналке и одновременно родственники Владимира Коралли, мужа Клавдии Шульженко.

Я. Той самой?

МАМА. А какой еще?.. Второй Клавдии Шульженко в мире нет и не было.

Я. Звучит патефонная пластинка. Голос Клавдии Шульженко исполняет песню «Записка», мелодию которой я помню с детства.

МАМА. Однажды Клавдия Ивановна даже появилась у нас в полуподвале. То-то было событие. Все вылезли в коридор – смотреть на великую певицу у нас в коммуналке!.. А она прошествовала к выходной двери и все ахнули: «Ну и шуба! Вот это шуба! Обалдеть!»

ПЛОТКИН. Это я к вам ее привел.

Я. Зачем?

ПЛОТКИН. Чтобы вас в квартире уважали!

            А нас и так уважали в квартире.

         Бабушка устроилась в какую-то артель по пошиву парашютов на дому. Работяга! Хромая к тому же. С пулей в ноге. И мама вкалывала – все это видели – брала на ночь какие-то чертежи и горбилась, переводя их в копии, на станке, который сама же и придумала – под стекло ставилась яркая лампа и мама, лихо наполняя тушью рейсфедер, аккуратно обводила освещенные снизу линии на огромных ватманах. Это была ее «халтура», но мама никогда не халтурила, делала эту свою допработу очень профессионально.

         А бабушка… моя любимая бабушка круглые сутки или стояла у плиты, или шила… парашюты. Эти самые парашюты, помнится, загромождали всю нашу комнату – и мама шутила…

МАМА. Мы в шелках, а могло бы – в мешках!

       Парашютов было столько, что когда в Тушино после войны проводили авиапарады, мне казалось, что тысячи парашютистов, спускавшихся с небес на летное поле, обшивались лично у моей бабушки по адресу: Петровка, 26, квартира 50. (Звучит песенка «Челита» в исполнении Шульженко).

ПЛОТКИН. Потанцуем? (мама не шелохнулась). Марик, а ты танцуешь?.. Нет?.. Так ты уже большой, давай я тебя научу. Танго!..

Я. Этим он мне и запомнился. Первый учитель танцев. Которого я по глупости своей считал грузином.

ПЛОТКИН. Раз, два, три… раз, два, три… Шаг вбок, потом два назад или вперед.. ну, делай, как я!.. Молодец, Марик!.. Хвалю за храбрость и чувство ритма!..

МАМА. Додик, ты кончай баловство. Говори, зачем пришел, что тебе от меня нужно.

ПЛОТКИН. Сейчас-сейчас… Вот только дотанцуем!.. Раз, два, три… Раз, два, три!..

Музыка закончилась.

А можно без Марика?

МАМА. Марик, поди в угол, отвернись и постой там…

ПЛОТКИН. Э, ладно, пусть услышит, я ведь ничего такого не предлагаю.

МАМА. Что ты предлагаешь, Дод?

ПЛОТКИН. Я не предлагаю, я прошу. И это просьба Кемперов, не только моя. И я… и мы… И Шульженко с Коралли… мы все…

МАМА. (нетерпеливо). Ну?

ПЛОТКИН. Короче… есть камешки… мешочка два… ты не могла бы их спрятать у себя годика на два-три?.. Четыре лучше!

МАМА. Я? Спрятать?

ПЛОТКИН. Ну, не спрятать, а взять на хранение, что ли… даже можешь годика два-три их и поносить. Если захочешь.

МАМА. Я? Чужое?

ПЛОТКИН. Годика два-три оно будет твое… а потом отдашь. Ты же честная.

МАМА. Кто тебе это сказал?

ПЛОТКИН. Кемперы. Они за тебя ручаются. Да и я знаю, что тебе можно любую плюху доверить. Ты ведь у нас кремень.

МАМА. Я?.. Кремень?.. я чего вы взяли?

ПЛОТКИН. Так… наблюдение ведем… уже несколько лет…

МАМА. Нет, Додик, я не кремень. И я не возьму камешки.

ПЛОТКИН. (зевая). А чего так?

МАМА. Я боюсь, Дод.

ПЛОТКИН. Ты?.. А нам казалось, ты ничего не боишься.

МАМА. Вы забыли об одном. Сема сидит.

ПЛОТКИН. И что?

МАМА. Пока он не вышел, я не могу рисковать. Даже если риска один процент.

ПЛОТКИН. Будешь куковать?

МАМА. Дод, у меня судьба такая. Если что-то может помешать его возвращению, я должна отказаться от всего. Пойми, я замерла в ожидании.

ПЛОТКИН. Именно замерла. А ты еще молодая, тебе надо жить.

МАМА. Что ты имеешь в виду?

ПЛОТКИН. Тебе заплатят за услугу. Хорошо заплатят.

Пауза.

МАМА. Нет.

ПЛОТКИН. Почему?

МАМА. Потому что я уже сказала «нет».

Додик кусал губу.

ПЛОТКИН. Ты хорошая. Я тоже хороший. Почему бы двум хорошим людям…

МАМА. Я уже сказала, «почему». Потому что Сема сидит.

Уходя, Додик остановился у двери.

ПЛОТКИН. Он сидит , как собака на сене. Такая женщина пропадает! (Ушел).

Высвечивается Седов.

СЕДОВ. Что ты нашла в этих «еврейчиках»?!. Чем они тебя очаровывают?

МАМА. Седов, уйди… И чтоб я тебя больше никогда в этой жизни не видела!

Высвечивается Плоткин.

ПЛОТКИН. Ты не хорошая. Ты – слишком хорошая. Он сидит и ты сидишь. Вы оба сидите. Ждет она! Ну, жди, жди…Никогда не дождешься!

МАМА. Пошел вон, Плоткин!.. И передай привет Кемперам!

ЧУГУНОВ. Разрешите вам преподнесть… Оп-ля! (вручает маме портрет Сталина).

 

Она тяжело садится на стул. Голос Шульженко с патефонной пластинки замолкает. Пластинка крутится, но крутится беззвучно.

 

Я. Разогнала!.. Папа, она всех вокруг себя разогнала. У нее в мире были только ты да я… Мы двое определяли ее жизнь поминутно.

ОТЕЦ. То же самое мог сказать и я: вы двое! Только вы двое.

Я. Ты должна была его понять. И простить.

МАМА. А меня кто-нибудь понимал?

Я. Друзья, бабушка… У тебя был я, наконец. Хоть и маленький, но родной.

МАМА. У него на первом месте были сестры, потом уж я… и ты!

Я. Ты тоже ревнуешь… но – зря!.. Зря!

МАМА. Ничего не зря. Я знаю, что говорю. Я сходила с ума от разлуки с ним, а он мне не верил, и это меня обижало, даже оскорбляло.

Я. Он имел право ревновать, было у него такое право.

МАМА. Ему ревновать было не к кому.

Я. Мама, он мог к столбу ревновать… Вы были в неравном положении, ты могла войти в его положение, попытаться понять, КАК ему там одиноко…

МАМА. А мне здесь было как?.. Не одиноко?

Я. Но тебя не стригли наголо, чтобы не завелись вши!.. тебя не охраняли с вышки, ты не жрала баланду и тебя не гнали этапом по Сибири!..

МАМА. Мне было много хуже. Потому что я женщина, а он мужчина.

Я. Ты всегда чувствуешь свою правоту?

МАМА. Абсолютно. Он содержал себя сам, а я должна была содержать троих – тебя, твою бабушку и себя.

Я. Сравнила!

МАМА. Да, сравнила. Как это ни звучит, но он работал на себя, а я… а мы должны были ДОБЫВАТЬ…

Я. Что добывать, мама?

МАМА. Все!.. Еду, одежду… ему на посылки… тебе на врачей… Посылки надо было посылать из других городов, и я моталась по Подмосковью. А унижали ТУТ, не меньше, чем  ТАМ. И жили мы в многонаселенной коммуналке, в полуподвале, где капало со стен, текло с потолка – в принципе тот же барак!.. а что касается писем, я писала ему сколько могла, я очень много ему писала, но почта… почта работала в одну сторону.

И тут она тоже не врала, нет. Ведь в те чудесные времена и почта служила в НКВД, а потому – если письма отца доходили, а письма матери нет, значит, это так кто-то решил, так кому-то надо было. Ничто не было случайно в нашей стране. Все по приказу. Чаще всего – тайному. Огромная всесильная организация половину своих усилий тратила на то, «чтоб никто ничего не узнал». Секретность – основа основ этого строя. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такая мирная, в общем, и тихая государственная служащая, как почта, время от времени работала по спецзаданию все, что с нами происходило тогда, было пронизано единой волей, единым всепроникающим тлетворным духом, поэтому большой разницы нет. – все, и тут, и там, дышали одним воздухом и этой общей для всех гнилью и задыхались… задыхались!..

5

Комментарии

Пока никто не комментировал. Вы можете стать первым.


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: