 | Круглосуточная трансляция из офиса «Эргосоло» Круглосуточно мы рассказываем о себе. Разговор ведут сотрудники нашей фирмы и гости. На вопросы отвечает и Владимир Шахиджанян. | |
 | Книги Владимира Шахиджаняна можно скачать Книги Владимира Шахиджаняна и других авторов теперь можно читать с компьютера, планшета, электронной книги и даже с мобильного. | |
«О временах и людях» (Борис Ефимов, Виктор Фрадкин)
- «Любимый нарком или английский шпион» (Климент Ворошилов)
 Борис Ефимов |
В этом очерке я хочу рассказать о Ворошилове, каким знал его лично. Признаюсь, что он мне представлялся человеком простым, доброжелательным, отзывчивым.
Конечно, теперь, как и все, я знаю, что подпись Ворошилова стояла под приказами на арест высших советских военачальников, на документах о так называемой чистке десятков тысяч офицеров Красной армии, на приказе о расстреле польских военнопленных в Катыни — иными словами о его непосредственной причастности к страшным преступлениям сталинского режима.
Климент Ефремович, скажем прямо, не «хватал звезд с неба» в смысле высокой культуры и образованности. Но, заслуженно или незаслуженно, пользовался репутацией наименее жестокого из всей сталинской команды.
На самые высокие партийные, государственные и военные посты Ворошилова вознес Сталин. Он настоял на том, чтобы занимавшему пост народного комиссара по военным и морским делам (наркомвоенмора) Михаилу Фрунзе, широко популярному в стране деятелю, волевому и имевшему свое собственное, не всегда совпадавшее с Вождем мнение, была срочно сделана операция по удалению язвы желудка. Операция была сделана, язвы желудка, как поговаривали, не оказалось, но Фрунзе умер на операционном столе и пост наркомвоенмора освободился для послушного и беспрекословного Ворошилова. С тех пор в партийной иерархии Ворошилов встал на одно из первых мест после Молотова, а иногда и перед ним.
Художник Александр Герасимов, который хорошо знал кого, когда и как надо изображать, немедленно написал картину-портрет, получившую в репродукциях широкое распространение в стране. Она называлась: «Сталин и Ворошилов в Кремле», а в народе была прозвана: «Два вождя после дождя».
Ворошилову была создана в стране широкая популярность.
Однако большие и серьезные военные события вскоре показали, что Ворошилов с ответственными стратегическими задачами не справляется и «железной рукой» отнюдь не обладает. Это выяснилось уже во время финской войны, плохо подготовленной, бездарно проведенной и стоившей многих десятков тысяч бессмысленно погибших солдат. Разгневанный Сталин снял Ворошилова с поста народного комиссара по военным делам.
Ничем не смог проявить себя Климент Ефремович и во время Великой Отечественной, в частности, в осажденном Ленинграде. Сталин больше не поручал ему крупных военных операций и,
…Вернусь на несколько лет назад.
В журнале под № 1 за 1922 год — новорожденном «Журналисте» — был опубликован мой дружеский шарж на видного партийного публициста того времени И. Вардина. Вскоре после этого мне удалось достать пропуск на Красную площадь, где должен был состояться военный парад по случаю
Я, естественно, постарался протиснуться вперед, поближе к военачальникам, с интересом разглядывая многих из них, широко известных всей стране.
Неожиданно я услышал неподалеку от себя разговор, который заставил меня навострить уши:
— Ну, брат, видел я, как тебя изобразили. С полной, можно сказать, выкладкой. А
— А что нос? Нос как нос. Между прочим, и твой нос тоже… отлично можно изобразить! А кстати, был я на днях у Сталина. Посмотрел он на меня, не говоря ни слова, встал
Я узнал в говорившем Вардина и сразу сообразил, о каком журнале и о чьем носе идет речь. В этот момент наши глаза встретились, и он радостно закричал:
— Позвольте! Да вот он самый и есть, который нарисовал! Он самый!
Военный, разговаривавший с Вардиным, повернулся в мою сторону. Это оказался Ворошилов. Он устремился ко мне с протянутой рукой.
—
Слова эти были мне, не скрою, приятны. Так я познакомился с Ворошиловым, тогда еще не столь заметной политической фигурой.
Прошло 13 лет. Одним из самых памятных событий тридцать пятого года стала для меня поездка в Киев. Давно хотелось мне увидеть город своего рождения, город незабываемых бурных и драматических событий Гражданской войны. Тринадцать лет назад я расстался с Киевом, но мои «киевские корни» давали себя знать. А повод для поездки был достаточно основателен. И тут опять-таки неизменная забота и инициатива брата: он берет меня с собой на предстоящие под Киевом небывалые по размаху военные маневры. И мы едем туда в специальном поезде главы военного ведомства маршала Ворошилова. К слову сказать, маршальское звание установлено совсем недавно и его удостоены только пять человек: прославленные полководцы Гражданской войны Ворошилов, Буденный, Блюхер, Тухачевский, Егоров. Напомню, забегая вперед, что другие старые воинские звания — полковник, подполковник, майор, капитан — появились после этих самых маневров, а генеральские звания только на второй год войны.
Уже в пути в наше купе заглядывает Рудольф Хмельницкий, адъютант Ворошилова и сообщает, что маршал приглашает к себе на обед. Позволю себе, кстати, упомянуть, что еду я в полном военном обмундировании, как и, естественно, Кольцов, с той разницей, что петлицы на моей форме пустые, а у него по три ромба в каждой — знаки, соответствующие званию комкора, на которое он имеет право, как командир Всесоюзной агитэскадрильи имени Горького. За столом у наркома непринужденно, весело и хлебосольно. Люди преимущественно военные, единственный штатский — это Алексей Стецкий, завкультпропом ЦК.
Ворошилов оживлен, приветлив, гостеприимен. Взглянув на меня, говорит:
— Давайте считать кольцовского братика лейтенантом. И спросим, потребляет ли лейтенант водочку?
— Спасибо, товарищ маршал, — бодро отвечаю я, — по случаю производства меня в лейтенанты не откажусь.
Разговор вертится главным образом вокруг новых, уже утвержденных, и еще предстоящих воинских званий. Ворошилов вдруг спрашивает:
— А сколько маршалов было у Наполеона?
Видимо, этот вопрос уже изучался, потому что он немедленно получает ответ от своего помощника Григория Штерна:
— Двенадцать.
Ворошилов замечает на кителе комкора Роберта Эйдемана, возглавлявшего Осоавиахим, красивый нагрудный знак синей эмали с золотом.
— Что это у вас, Роберт Янович?
— Это — «ЗАОР», Климент Ефремович. Почетный знак за оборонную работу в Осоавиахиме.
— А у меня такой есть? — быстро спрашивает Ворошилов.
— Конечно, Климент Ефремович, — отвечает Эйдеман. — Вы одним из первых его получили.
Нельзя не вспомнить, что и Эйдеман, и Стецкий, и Штерн, и Кольцов, и другие участники этого веселого застолья, за исключением Ворошилова и меня, были спустя два-три года арестованы и расстреляны.
…Киев встретил хорошей погодой, приподнятым настроением киевлян, для которых эти маневры помимо своего чисто военного значения стали ярким всенародным праздником. Я нацепил на околыш своей фуражки белую ленту, что означало статус «посредника» и давало мне право беспрепятственно появляться, как на стороне «красных», так и на стороне «синих», на которых была разделена армия, участвовавшая в маневрах. Я повсюду сопровождал Кольцова, обходившегося без белой ленты, но которому никто не чинил никаких препятствий: три ромба, видимо, производили немалое впечатление. Я видел маршала Тухачевского, очень эффектного в своем белом кителе, стремительно появлявшегося и так же стремительно
Яркое и радостное зрелище представляло собою парадное вступление в город уже не «красных» и «синих», а единых войск Красной Армии, тогда искренно любимой и уважаемой народом. Вдоль улиц — шеренги, ликующих людей. В окнах, на балконах ковры, цветы и красные флаги. Даже на крышах полно веселых, улыбающихся, смеющихся горожан. А в передней машине торжественного кортежа, стоя, приветствуют, раскланиваясь на обе стороны, два прославленных героя Гражданской войны, а ныне два маршала Советского Союза — Ворошилов и Буденный.
Шли годы, и вот встреча с Ворошиловым в Будапеште, где после взятия венгерской столицы советскими войсками он был членом СКК (Союзной контрольной комиссии). Установленный Сталиным коммунистический режим Матьяша Ракоши еще впереди. Пока что венгерское правительство носит умеренно-демократический характер. Мы с другим военным корреспондентом «Красной звезды» Михаилом Лесновым приехали на автомашине из Вены и в тот же вечер попали на многолюдный банкет в честь художника Александра Герасимова. На вечере присутствует К. Е. Ворошилов. Мы с Лесновым занимаем скромное место за одним из столиков, но через несколько минут Леснов мне говорит:
— На нас смотрит Ворошилов.
И тут же к нам подходит адъютант Ворошилова генерал Щербаков и приглашает нас к столу маршала. Тот, видимо, не забыл обедавшего в его вагоне «лейтенанта», потому что, взглянув на мои майорские погоны, сказал, улыбаясь:
— Вижу, вас можно поздравить с повышением по службе. — Потом, став более серьезным, спросил: — Вы прямо из Москвы? Вы, наверно, в курсе, что нам собираются прислать по театральной части для венгерской публики?
Я не имел об этом ни малейшего понятия, но, не желая ударить в грязь лицом, ответил наобум:
— Слышал, что Большой театр посылает к вам балет «Щелкунчик» и оперу «Евгений Онегин».
— О, это здорово! — обрадовался маршал.
Тут мой Леснов, не мудрствуя лукаво выпалил:
— А вы очень помолодели, Климент Ефремович!
Я покосился на него, шокированный таким примитивным комплиментом, но, к моему удивлению, маршал выслушал его с явным удовольствием и, взяв со стола бутылку, широко улыбаясь, сказал:
— Да что вы? Очень приятно. Какой меры душа просит?
Из
— Ого, — говорит Ворошилов. — Ну, раз душа просит…
Приходится выпить. Оживление за столом возрастает, и Александр Герасимов делает почин в рассказывании анекдотов, не совсем приличных пользуясь отсутствием дам. Принимает в этом участие и маршал. Свой вклад в «фольклор» вносят и все остальные. Не отстаю и я.
…После Венгрии мы с Лесновым посещаем Словакию, Югославию, Болгарию, а когда возвращаемся в Будапешт — новая встреча с Ворошиловым. Мы у него на квартире, обедаем. За столом и его супруга Екатерина Давидовна. Я рассказываю о наших путевых впечатлениях, о том, как мы обедали у маршала Тито, о встречах в Софии. Ворошилов слушает внимательно и благосклонно, а Екатерина Давидовна
— Вы лучше скажите, почему ОН его здесь держит?
Не трудно было понять, кто такой «ОН». Ворошилов бросает на жену укоризненный взгляд, как бы говорящий — к чему этот нелепый вопрос? А мне остается только пожать плечами.
Мне думается, что Екатерина Давидовна зря огорчалась — в Будапеште, то есть, по сути дела, в почетной ссылке, Ворошилову жилось спокойнее, чем это было бы в Москве, поблизости от Хозяина. Об этом достаточно убедительно говорит один маленький эпизод. Мне рассказал о нем член Комитета по Сталинским премиям кинорежиссер Сергей Герасимов.
На заседании Комитета, когда Сталин по своей привычке расхаживал взад и вперед по кабинету, покуривая трубку, Ворошилов встал, подошел к столику, где стоял графин с водой и, наливая себе воду, громко звякнул стаканом о графин. Сталин остановился, со злостью посмотрел на Ворошилова и, не повышая голоса, сказал:
— Ты что тут расшумелся? Не даешь работать. — И неожиданно добавил: — Английский шпион!
Побледневший Ворошилов осторожно поставил стакан на место и на цыпочках вернулся к своему стулу. В кабинете воцарилась мертвая тишина, рассказывал Герасимов, пока Сталин не произнес:
— Итак, на чем мы остановились?
Антипатия Сталина к своему бывшему другу возрастала день ото дня, и один Бог знает, чем бы это кончилось для Климента Ефремовича…
…Примерно через четыре месяца после смерти Сталина в газетах появилось сообщение об аресте Лаврентия Берии, оказавшегося изменником родины и «врагом народа». Прочтя в газетах сообщение о деле Берии, где упоминалось, между прочим, о произведенных им арестах ни в чем неповинных людей, я немедленно написал письмо Ворошилову, занявшему после смерти Сталина пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Я напоминал маршалу о его дружелюбном отношении к Михаилу Кольцову. При этом я искренно верил, что брат действительно жив и находится в «дальних лагерях», как об этом мне цинично солгал армвоенюрист Ульрих.
Я писал Ворошилову:
«…В марте 1940 года в канцелярии Военной Коллегии Верховного Суда мне сообщили, что брат осужден на 10 лет заключения в дальних лагерях без права переписки. Прошло 15 лет. О брате ничего не известно. Никаких сведений о нем не дают и органы МВД, куда я обращался.
Я не знаю, в чем обвинили Кольцова, не знаю теперь, была ли за ним подлинная вина. Но, во всяком случае, я убежден, что он понес достаточно суровую кару не только пятнадцатилетним заключением, но еще более тем, что в расцвете творческих сил и энергии, накануне решающей схватки с гитлеризмом был вычеркнут из боевых рядов советской журналистики.
Дорогой Климент Ефремович!
Мой брат еще не стар. Он смог бы еще послужить Родине своим пером писателя-публициста. Обращаюсь к Вам с горячей просьбой уделить внимание судьбе Михаила Кольцова, помочь ему вернуться к жизни, работе, творчеству. 28 июня 1954 года. Бор. Ефимов«.
Ворошилов не оставил моего письма без внимания, и вскоре меня вызвали в Главную военную прокуратуру к военному прокурору по фамилии Аракчеев, который и занимался практически процессом реабилитации. Он несколько раз вызывал меня и о многом подробно расспрашивал. Вскоре Кольцов был реабилитирован. Но, увы, посмертно…
Через несколько дней после того, как я получил справку о реабилитации Кольцова, у меня дома раздался телефонный звонок. Говорил Ворошилов:
— Здравствуйте. Ну, вы больше не «брат врага народа»…
— Да, Климент Ефремович. Большое вам спасибо. Но…
— Да, да. Я знаю. К великому сожалению… Очень вам сочувствую. Ну, всего хорошего.
Я вдруг почувствовал, что этот разговор тяготит Ворошилова и ему хочется поскорее его закончить. Его не трудно было понять… Ведь реабилитированы были также «за отсутствием состава преступления» Тухачевский, Якир, Уборевич, Егоров, Блюхер, его боевые соратники по Гражданской войне, а также тысячи и тысячи других боевых командиров, к смертной казни которых он, Ворошилов, не смея перечить Сталину, приложил руку…
Разумеется, Ворошилов не мог не признавать справедливость и закономерность возвращения честного имени людям, облыжно объявленным изменниками, шпионами и злодейски уничтоженным. И я убежден, что причастность к чудовищной расправе, учиненной Сталиным, тяжелым камнем лежала на душе Климента Ефремовича. Но таков был гипноз десятилетиями взращенной фанатической преданности Хозяину: несмотря ни на что, несмотря даже на «английского шпиона», Ворошилов оказался в числе тех главарей партии, которые были против разоблачения Хрущевым «культа личности» в известном докладе на ХХ съезде КПСС. Страх перед деспотом и сознание ответственности за совершенные преступления не отпускали и после того, как закрылись его безжалостные глаза.
| Опубликовано 31 августа 2004 | Продолжение следует… |
|
 |  |  |
Комментариев нет
Оставить комментарий
