 | Круглосуточная трансляция из офиса «Эргосоло» Круглосуточно мы рассказываем о себе. Разговор ведут сотрудники нашей фирмы и гости. На вопросы отвечает и Владимир Шахиджанян. | |
 | Книги Владимира Шахиджаняна можно скачать Книги Владимира Шахиджаняна и других авторов теперь можно читать с компьютера, планшета, электронной книги и даже с мобильного. | |
«Кремлёвские жёны» (Лариса Васильева)
Человек вождя, или Коллонтай на дыбе времени
- 1
- 2
Человек вождя, или Коллонтай на дыбе времени
9 марта 1952 года в Москве
в квартире № 149 одного из привилегированных домов в начале Ленинского проспекта скончалась восьмидесятилетняя женщина. Худенькое, сморщенное тело, давно потерявшее способность двигаться, вынесли на руках дюжие мужики. Хоронили ее пышно, вспоминая поистине замечательную жизнь. Сталин прислал венок. Вещи, документы и дневники разобрали родственники, ближайшие друзья и помощники. Перелистнулась страница истории, легла в общую массу огромного тома XX века.
Квартира пустовала недолго. В нее въехала молодая пара: сын члена правительства Лазаря Кагановича Юрий с женой Серафимой. Сделали ремонт. Дух прежней жительницы быстро выветрился.
Коллонтай… Коло, коло, коло, коло — нтай, тай, тай! тай! Звон колокола и звук тонкого колокольчика, соединяясь, дают мощное и нежное звучание. Звук, явившись после звона, смягчает тональность слова. Мужское начало, споткнувшись о согласный «н», как бы дает дорогу женскому, не претендуя на возврат.
Если бы она оставила себе
Знаки судьбы или занимательная ономастика?
Жила-была прелестная девушка Шурочка, генеральская дочка, так позднее охарактеризовавшая себя: «Смолоду рвалась
Вышла замуж Шурочка Домонтович по горячей любви, отвергнув ухаживания генерала Тутомлина, адъютанта императора Александра III, за бедного офицера Владимира Коллонтая, родила сына и через несколько лет ушла не к другому, а вослед волне нараставших в России революционных настроений.
Этот путь типичен и, с некоторыми разночтениями, похож на путь Инессы Арманд: сильная женщина конца XIX — начала XX века из богатой или знатной семьи ищет себя не в домашнем уюте, а в борьбе за дело рабочего класса, к которому не имеет никакого отношения, смело подчиняет женские интересы мужским, революционным стремлениям и работает на них со всей энергией и страстью.
Расставшись с мужем, Александра Коллонтай живет за границей, в Швейцарии и Германии, изучает марксизм, который и приводит ее в партию социал-демократов. Много пишет о Финляндии — по материнской линии Александра Михайловна имеет финскую кровь. Знакомится с Плехановым, Розой Люксембург. В дни революции 1905 года Коллонтай в России встречается с Лениным, Крупской, Сталиным. Участницу демонстрации рабочих к Зимнему дворцу 9 января 1905 года Александру Коллонтай замечают все революционеры.
Ее высокое происхождение будоражит и восхищает беспородных большевиков: если такая женщина ушла от своего класса в наши ряды, значит, и другие, попроще, смогут принять идеи революции.
1908 год. Коллонтай готовит группу социал-демократов к Первому Всероссийскому женскому съезду. Ее цель — помочь женщинам, проснувшимся от вековой спячки, занять достойное место в обществе. Она борется с «равноправками» — членами женских организаций, связанных с кадетами: Паниной, Тырковой, Милюковой, другими. Призывает бойкотировать объединительные идеи «равноправок», стремящихся увидеть идентичность женской судьбы во всех слоях общества от низших до высших, желающих заявить миру об общеженском стремлении выйти на уровни управления обществом в своей исконной роли хозяек большого российского дома. Идеи «равноправок» выглядят утопично утверждением общих проблем у госпожи и служанки.
Александра Коллонтай готовится выставить на съезде против «равноправок» проблему участия женщин в классовой борьбе, но в ночь с 13 на 14 декабря она вынуждена бежать из России от преследования полиции.
На станции Вержболово под Петербургом, ожидая окончания проверки документов, закутанная в шубу Александра Коллонтай, забыв о женской борьбе, охвачена единственной мыслью: удастся или не удастся ускользнуть? Удается.
День ее побега, совпавший с памятной датой восстания декабристов на Сенатской площади, становится, без ее участия, днем победы взглядов Коллонтай: доклад Александры Михайловны зачитывает на съезде одна из ее соратниц, Варвара Волкова, и утопии «равноправок» разбиваются о железную логику сторонниц пролетарской революции.
В эмиграции Коллонтай посещает почти все страны Европы, дважды путешествует в Америку, где вместе с Уильямом Хейвудом — организатором американского профсоюзного объединения «Индустриальные рабочие мира» — участвует в митингах и собраниях. О ней пишут газеты Америки: «Коллонтай зажгла всех своим воодушевляющим пафосом, своей неуемной энергией, своей беспредельной страстностью. Когда она умолкает, раздаются такие бурные аплодисменты, что, кажется, рухнет сам царский трон».
В спорах между большевиками и меньшевиками она далеко не во всем соглашается с Лениным. Он для нее слишком категоричен и резок. В годы Первой мировой войны Коллонтай решительно идет против ленинского лозунга превращения войны империалистической в войну гражданскую: «Сейчас надо иметь конкретный, для всех близкий лозунг, и этим лозунгом может служить борьба за мир… А что может лучше объединить сейчас пролетариат всех стран, как не призыв: война — войне?»
Ленин терпелив в объяснении Коллонтай ее ошибок, не категоричен — с ее образованием и связями на Западе она необходима ему.
Частые поездки Коллонтай в Америку в
В эти годы увлечение ее Уильямом Хейвудом сменяется увлечением Юджином Дебсом, лидером левого крыла Американской социалистической партии. Миниатюрная Александра Михайловна любит мужскую силу.
«Дебс, — пишет она, — действительно „большой“ человек. Сердце ребенка, храбрость льва. Боец. Одни глаза его чего стоят — душу видишь… Оратор он сильный, своеобразный. И главное — обаяние личности».
Есть у Коллонтай в Америке и материнские намерения: она хочет помочь сыну Михаилу, окончившему технологический институт и направленному на работу в Америку, пожить рядом с ним. Но терпения хватает на полгода — едет в Норвегию, где ее застает известие о Февральской революции.
Коллонтай возвращается в Россию, в апреле встречает Ленина на Финляндском вокзале, выступает в защиту его тезисов, разъясняя народу, кто он такой и чего хочет. В эти дни она рядом с ним, рядом с Крупской и Арманд.
Брошюра, написанная Коллонтай, «Кому нужна война», издается в революционной России огромными тиражами. Нарасхват.
Летом 1917 года в Кронштадте экипажи кораблей начинают поддерживать большевиков. Центробалт ведет борьбу против правительства Керенского. Коллонтай направляют в Кронштадт и Гельсингфорс (ныне Хельсинки. — Л.В.). Она должна выступать перед моряками на кораблях. Маленькая немолодая женщина неловко поднимается по трапу. Матросы смотрят недоверчиво: баба на судне — жди беды. Но через несколько секунд, ловко вскочив на
С одинаковой страстью Коллонтай выступает за продолжение войны и против нее. Она напоминает и Инессу Арманд, которая точно так же изменила взгляды на войну, и Ларису Рейснер, зажигающую матросов похожими, может быть, еще более цветистыми речами: все три фурии революции озвучивают идеи Ленина, пускают в ход самые свои сильные приемы обольщения толпы, дабы достичь большевистской цели. И достигают.
Коллонтай переходит с корабля на корабль в Петрограде, Кронштадте, и везде моряки провожают ее словами: «Приезжай еще, сестрица!»
В Гельсингфорсе Александре Михайловне помогает подняться на корабль молодой матрос, начальник Центробалта Павел Дыбенко. Ее речь завораживает и его, вчерашнего грузчика, привыкшего к матросскому мату. Она — первая женщина на его палубе — первая необыкновенная женщина в его жизни. После ее выступления все матросы линкора голосуют за большевиков. Дыбенко лично отвозит Коллонтай в порт и на руках переносит с катера на берег.
Она любит крупных, физически сильных мужчин.
Дебс… Дыбенко…
Сердце ребенка, храбрость льва. Боец.
Молод? Коллонтай не видит разницы в возрасте — семнадцать лет. Да и есть ли она, когда есть любовь?
У Ивана Бунина в «Окаянных днях» есть строки о Коллонтай: «Была
Есть у Бунина и строки о Дыбенко: «Чехов однажды сказал мне: «Вот чудесная фамилия для матроса: Кошкодавленко. Дыбенко стоит Кошкодавленки».
Так реагировала на этот шокирующий роман разбегавшаяся от большевизма русская интеллигенция.
Большевики, разумеется, были терпимы к этой любви, хотя трудно предположить, чтобы пожилая, высоконравственная Надежда Константиновна и стареющая Арманд радовались счастью немолодой Коллонтай, пожелавшей пережить еще одну молодость. Втайне посмеивались над разницей возрастов и интеллектов. Завидовали? Возможно.
Влюбленные были счастливы. Вместе совершали революционные подвиги. Так, Александра Михайловна, став в большевистском правительстве наркомом госпризрения, посчитала необходимым создание домов для инвалидов войны. Замечательное решение, однако она не нашла ничего лучше, чем отнять под инвалидный дом знаменитый монастырь — Александро-Невскую лавру.
Монахи закрылись в монастыре, зазвонили в колокола. К стенам монастыря стал стекаться народ. Коллонтай вызвала на помощь красногвардейцев. Толпы людей, возмущенных действиями женщины-наркома, росли.
— Коллонтай — антихрист! Бей ее!
— Не дадим лавру! Умрем за веру православную!
На помощь Александре Михайловне прибыли матросы Павла Дыбенко и положили конец народному возмущению.
Слух о действиях Коллонтай в лавре достиг ушей Ленина, и он, отменив ее решение, сказал: «Вы форсировали необходимость выразить позицию Советского правительства в отношении церкви, хотя было бы лучше подождать и сделать это позже. Но после конфликта с монастырем надо поспешить с декретом об отделении церкви от государства, объявив при этом полную свободу религиозных убеждений».
Выходит, Александре Коллонтай православная церковь обязана своим поспешным отделением от государства?
С амвонов всех церквей Петрограда Коллонтай предали анафеме.
Стоит вспомнить ее собственное признание: «Всегда ненавидела несправедливость и нетерпимость». Вероятно, лишь по отношению к себе.
Влюбленная в Дыбенко и горячо им любимая, Коллонтай писала дерзкие статьи о любви без предрассудков, о крылатом божестве, которому предлагала дать дорогу в мире, где уже складывались враждебные свободному эросу принципы замкнутой коммунистической морали и нравственности. Она вновь смела не соглашаться с Лениным, ставшим первым лицом государства. Несогласие опять касалось вопросов войны и мира, но если в годы империалистической войны Коллонтай не сумела сориентироваться, провозглашая защиту отечества и войну войне, в семнадцатом солидаризировалась с Лениным, требуя мира усталому народу, то в восемнадцатом она выступила против Брестского мира за продолжение войны со следующими словами: «И если погибнет ваша Советская республика, наше знамя поднимут другие. Это будет защита не отечества, а защита революционной республики. Да здравствует революционная война!»
Странной и чудовищной назвал Ленин эту позицию Александры Михайловны, примкнувшей к левым коммунистам. Он вообще не считал чудовищным желание женщины продолжать какую бы то ни было войну, но он стремился сохранить молодую Советскую республику, дать ей возможность вздохнуть и начать мирную жизнь под большевистскими звездами. Непоследовательной Коллонтай опять пришлось сдаться Ленину, который по жизни всегда оказывался прав, побеждая…
Павел Дыбенко в те дни вторил возлюбленной: «Я отстаиваю принцип ведения партизанской войны».
В обоюдном желании двух возлюбленных воевать до смерти Александре Михайловне явно принадлежала руководящая роль. Она скомандовала Дыбенко по прямому телефонному проводу, когда почувствовала свое и его поражение:«Отвечаю тебе на вопрос о выходе из Совета Народных Комиссаров… заявление сейчас не подавай… пока не побываешь в Гельсингфорсе и не наладишь здесь свои дела. Мое впечатление, что твое присутствие многое сгладило бы и наладило бы…»
— Как вы решились на отношения с Дыбенко, — бестактно спросил Александру Михайловну западный журналист, — ведь он был на семнадцать лет моложе вас?
— Мы молоды, пока нас любят! — не задумываясь ответила она.
А я задумалась над тем, что такие вопросы
Она была почти ровесницей его матери, но мать Дыбенко, сработанная в тяжком крестьянском труде, выглядела и ее матерью, приняв их союз, как счастье для сына, которого многому научит эта вечная женщина со странной фамилией, мелодичным голосом и железной волей: настоящая барыня среди народа. Чудно.
«Наши отношения с Павлом, — вспоминала Коллонтай, — всегда были радостью через край. Наши расставания полны были мук, эмоций, разрывающих сердце. Вот эта сила чувств, умение пережить полно, горячо, сильно, мощно влекли к Павлу. Романтизм его нравился мне».
Летом 1918 года в Севастополе Дыбенко попал в плен к немцам. Советское правительство предложило обменять его на группу пленных немецких офицеров. Переговоры затягивались. Коллонтай не находила себе места, казалось, ее собственная жизнь уйдет вместе с жизнью Павла. Он явился неожиданно — она онемела от счастья.
— На этой площади меня должны были повесить, — говорил он ей через год в освобожденном от немцев Севастополе, — собрался народ, смотреть, как будут вешать большевика. Я стоял и думал о тебе: неужели никогда не увидимся? Когда объявили, что казнь отменяется, Дыбенко обменивается на немецких офицеров, первая мысль была: увижу тебя. И потом, когда вели на обмен, только о тебе и думал.
Союз Коллонтай и Дыбенко называл
и семьей, все время находившейся в разлуке. Вряд ли это справедливо. Семья начинается там, где появляется ребенок — а здесь рассчитывать на ребенка ей не приходилось. Общий быт тоже не ладился. После войны он был занят учебой в Академии РКК, она — работой в женотделе и лекциями в Университете имени Свердлова.
Мудрая, многоопытная, не заметила перемены в любимом, но добрые люди донесли: «У него есть другая. Молодая…»
«Этого не может быть! — писала она в дневнике, сначала не желая верить слухам. — Нет, нет, еще не старуха. И все-таки от своих лет никогда не уйдешь, не убежишь… Почему же я родилась раньше его на семнадцать лет?»
Да и только ли в разнице возрастов было дело? Дыбенко уводила к другой женщине не только ее молодость, но и близкий ему интеллект, общий интерес в желании семьи, ребенка, домашнего быта, которых у него никогда не было, и еще — как это ни смешно — теория свободной любви, проповедуемая его великовозрастной возлюбленной: «Если она сама так считает, что можно любить кого хочешь, без буржуазной верности, значит, и мне можно?»
Оказалось — нельзя. Оказалось, теория — одно, жизнь — другое.
«Вправе ли я требовать от него верности? — вопрошает в своем дневнике Коллонтай. — Всю жизнь я утверждала свободную любовь, свободную от условностей, от ревности, от унижений. И вот пришло время, когда меня охватывает со всех сторон то же самое чувство. Ведь против этого я всегда восставала. А сейчас сама неспособна, не в состоянии справиться с ним».
Коллонтай оказалась в капкане, поставленном ею самой для других.
Она боролась с собой. Жрица свободной любви старалась подняться над ревностью и страданиями. Отказывалась встречаться, выясняла отношения в письмах: «Ведь я же вижу, знаю, что не умею, не могу дать тебе полного счастья. Тебе со мной, с одной стороны, хорошо, близко, а с другой стороны, неудобно, а подчас и тяжело. Я не та жена, какая тебе нужна. Я все-таки больше человек, чем женщина… Ты заброшен, и у тебя нет „дома“, нет „хозяйки“, нет и просто близкого человека, который всегда был бы при тебе. Я на это не гожусь, как сам понимаешь».
Легко любить друг друга на фоне революционных битв, предполагавших отсутствие всякого быта, а на фоне мирной жизни Коллонтай самой нужен был уход, дом, подобие «хозяйки». «Любовная лодка разбилась о быт?» Не так все просто. У Коллонтай были все возможности наладить общий с Дыбенко быт, используя свои и его — двойные кремлевские привилегии, домработниц и секретарей-помощников, но она была новым типом женщины, оторванной от семейного очага и домашнего быта, полагавшей, что на государственном уровне, помогая мужчинам, она работает не хуже и не меньше их, а значит, у нее нет женских обязанностей в доме, — вопрос стоял не конкретно, а вообще — принципиально, идейно, нежизненно.
Коллонтай и Дыбенко долго не могли разорвать отношения.
«Я проводила отпуск у моего мужа в Одессе (он командовал корпусом). Жили мы на Большой Фонтанке в нарядной вилле
Он быстро повернулся ко мне спиной и молча зашагал на дачу. Четко прозвучал выстрел в ночной тишине удушливой ночи. Я интуитивно поняла, что означает этот звук, и, охваченная ужасом, кинулась к дому… На террасе лежал он, мой муж, с револьвером в руке«.
Это было летом 1922 года. Тогда часто стрелялись. Многие наповал. Дыбенко, умевший метко стрелять, промахнулся. Коллонтай уехала.
| Опубликовано 10 января 2008 | Продолжение следует… |
|
 |  |  |
Комментариев нет
Оставить комментарий
