Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Большой террор (Часть 7)

Честь

В 1905 году в Красноярске недолго, но славно держалась республика. Во главе ее стоял молодой армейский офицер капитан Полынов. Когда республика пала, Полынов бежал. Был объявлен всероссийский розыск его как государственного преступника. Его ждал расстрел. Полынов бежал во Владивосток и укрылся в семье своих друзей, намереваясь поутру сесть на пароход и уехать за границу. На беду, в этот дом пришел в гости полковник жандармерии, который был непосредственно обязан задержать Полынова, приметы которого были сообщены по всей России. Жандармский полковник не мог не узнать в госте государственного преступника. Визит полковника был настолько неожиданным, что бежать Полынову было уже поздно. Опасность грозила и гостю, и хозяевам. Несколько секунд колебаний — и Полынов встал навстречу полковнику и, лихо щелкнув каблуками, представился: "Капитан Полынов". Вызывающая смелость поступка была столь велика, что жандармский полковник после недолгой паузы принял протянутую руку, улыбнулся и сказал, очевидно, привычную фразу: "Ну-с, так не сгонять ли нам пульку?" И они до поздней ночи сражались в карты, отдаваясь бескорыстному азарту игры.

Даже у жандармов была своя профессиональная и человеческая честь. Наутро Полынов беспрепятственно отплыл в Японию, где и прожил 15 лет. Вернувшись в Советскую Россию, он не скоро обрёл место в жизни, но в конце концов стал преподавать японский язык в Институте востоковедения. Во второй половине 30-х годов его взяли.

Очевидно, в этом тоже была честь, ибо Полынова на всякий случай расстреляли. И действительно. Красноярская республика была неопределенной ориентации, да к тому же человек долго жил в Японии — мало ли что он мог думать?

Нагрудный портрет

Среди заключенных бытовало наивное заблуждение: если при расстреле приговоренный обнажит грудь с татуированным портретом Сталина, солдаты не станут стрелять. Многие заключенные делали такую татуировку.

Обиход смерти

Расстреливали из кольта в затылок. Врач давал заключение о смерти, и дежурный комендант составлял акт. К большому пальцу трупа привязывали бирку с номером дела. Часто трупы вывозили в ящиках для снарядов и сжигали в крематории, а пепел хоронили в общей могиле. В  Москве на такой могиле стоит плита с надписью:

"Общая могила № 1. Захоронение невостребованного праха за период 1930–1942 г. включительно".

Двенадцать Шмулей Шмулевичей

Было это все в тридцать седьмом. Когда Иванова ввели в камеру, он оказался тринадцатым. "Тьфу, чертова дюжина", — подумал он и стал знакомиться.

— Александр Иванов.
— Шмуль Шмулевич.
— Александр Иванов.
— Шмуль Шмулевич. И так двенадцать раз.
— Что за чертовщина? Вы что, родственники? — спросил Иванов маленького черненького Шмуля Шмулевича.
— Нет.
— А как же вас подбирали?
— Так и подбирали, гражданин Иванов, по фамилии.
— Зачем?
— Не знаем.

Через пару недель, когда всех двенадцать Шмулей Шмулевичей протащили сквозь следствие, все более или менее разъяснилось.

В Москве на следствии один из арестованных, «вспоминая» все свои преступные связи, назвал и некоего Шмуля Шмулевича из Бердичева. Из Москвы в Бердичев последовала телеграмма арестовать Шмуля Шмулевича как троцкиста и врага народа. Но в городе оказалось двенадцать Шмулей Шмулевичей — один скорняк, другой мясник, третий портной, и ни одного близкого к политике.

Однако приказ есть приказ. На всякий случай арестовали всех и все двенадцать получили свои стандартные десять лет.

Беня Шик из Тирасполя

Еврей-контрабандист из Тирасполя не ел трефного, а ел только кошерное: питался одними галетами, отказываясь от тюремной похлебки. Он назвал своего сообщника — Беня Шик из Тирасполя. Через неделю его вызвали на допрос.

— Этот? — спросили у него.
— Нет, — сказал контрабандист.
— А кто же твой сообщник?
— Беня Шик из Тирасполя.
— Так это же Беня Шик из Тирасполя.
— Может быть, но это не он.
— Так кто же твой сообщник?
— Беня Шик из Тирасполя.

Ситуация повторилась: вскоре нашли третьего Беню Шика из Тирасполя.
И вот уже четыре еврея не ели в камере трефного и ели только кошерное. Вскоре их стало десять. И на этом приток сообщников прекратился: Бень Шиков в Тирасполе больше не было.
Контрабандист получил пять лет по статье за контрабанду. А так как у девяти Бень состава преступления не было, по нормальной статье осудить их было нельзя, а выпускать — неудобно, то всем тираспольским евреям дали по десять лет как политическим — благо для такого обвинения аргументы не были нужны.

В это время за контрабанду давали пять, а ни за что — не меньше десяти лет.

Благодарность

Артист МХАТа Борис Петкер и его жена Лидия рассказывали мне о судьбе их приятеля.

Иван Григорьевич Канашвили был в Грузии крупным врачом, лечил Сталина и Берия. Однажды его вызвали на дачу к Сталину.

Приехавшие за ним люди в штатском осмотрели содержимое чемоданчика с инструментами и лишь после этого повезли Ивана Григорьевича на дачу. Его провели в комнату, в которой лежал личный секретарь Сталина. У больного оказался дифтерит. Врач распорядился провести в доме дезинфекцию и попросил Сталина уехать, чтобы не заразиться. Секретаря удалось вылечить.

Через некоторое время Канашвили ехал из Москвы домой в Тбилиси. В его купе вошли два человека в штатском и объявили ему, что он арестован. Канашвили, высокий — 2 метра 5 см — и сильный человек, вытолкал этих людей из купе и благополучно доехал до Тбилиси, где его встречала жена. Но на вокзале Ивану Григорьевичу предъявили ордер на арест, подписанный Сталиным и Берия, "арестовать и усиленно допросить".

Усиленно допрашивал Ивана Григорьевича следователь П., предъявивший самые нелепые обвинения: отравление воды в источниках Боржоми человеческими экскрементами (курорт на месте этих источников был детищем Канашвили), взрыв моста в местах, где Иван Григорьевич никогда не был, и т. д. Перебив ему ноги, его заставили подписать признание в контрреволюционной деятельности.

Канашвили расстреляли. Жену посадили. Она работала в казахстанских лагерях чабаном, а потом штукатуром (строила свинарники). Вскоре умерла. Их дочь дожила до реабилитации и во второй половине 50-х присутствовала на суде, приговорившем следователя П. к расстрелу. От всего того, что она услышала на процессе, она лишилась чувств, и её вынесли из зала суда.

Охват иностранцев

Сталин сказал, что на процессе по делу о поджоге рейхстага было три тактики: первая — Димитрова, который защищал свою партию. Это была истинно марксистская тактика. Вторая — Попова и Танева: тактика личной защиты, и третья — тактика предательства.

Попова и Танева по прибытии в СССР арестовали.

* * *

Попов, сотоварищ Димитрова по процессу, руководитель болгарского комсомола, оказался в одном лагере с Мильчаковым — руководителем советского комсомола. Он говорил своему советскому коллеге по работе и судьбе: "Я сидел в тюрьмах царской Болгарии, в австрийских тюрьмах, в тюрьмах немецких фашистов — разве же это тюрьмы? Курорт!"

* * *

В 1937 году болгары, жившие в эмиграции в СССР, пришли в Коминтерн к Георгию Димитрову и попросили его сообщить Сталину, что Ежов враг и предатель, он арестовал многих болгар и, если этого изверга не уберут, они, болгары, многие из которых работают в органах, убьют Ежова.

Димитров ответил, что дело здесь совсем не в Ежове.

Вскоре с этим вопросом было покончено: большинство болгар-эмигрантов было арестовано, а Ежов снят и расстрелян.

Автор: Юрий Борев "Сталиниада"

143


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: