Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Изгой?

Давно мы не обновляли рубрику «Досье» «Я+Я». Работа над книжкой продолжается. Медленней, чем хотелось бы, но досье мое пополняется новыми материалами.

Вот и недавно я получил письмо от относительно молодого — тридцати с небольшим лет — человека с рассказом о своей интимной жизни.

Предыстория этого письма обычная. Ко мне однажды пришел симпатичный, добродушный, искренний человек с просьбой выслушать его и дать совет, как жить дальше.

Часа два я внимательно слушал его, а потом предложил написать о себе.

Когда человек рассказывает сам о себе, он лучше начинает себя понимать.

В полученной исповеди я не поменял и запятой.

Читайте этот материал и мой комментарий.

Ваш Владимир Владимирович Шахиджанян

Прочитал исповеди других людей на Вашем сайте. Знаю, что Вы работаете над книгой «Я+Я». Думаю, что моя исповедь ничего особо нового в Вашу копилку не добавит. Хотя как знать. Может, она позволит понять, как появляются люди вроде меня и «как с этим бороться». А может, не надо бороться? Ведь лично я никому зла не делаю и не собираюсь.

Детство

Мое главное детское воспоминание — скандалы в семье. Часто выяснение отношений между родителями происходило ночью. Дело доходило и до драк. Я пытался в соседней комнате заснуть, не слушать все это, затыкал уши, накрывал голову подушкой, а сверху одеялом. Не помогало. А иногда я «включался» во взрослую «дискуссию», плакал, бежал на кухню, и отец меня оттаскивал на место: «Не лезь не в свое дело».

Мы жили тогда с бабушкой по отцовской линии. Она поддерживала отца, и порой они наседали на маму вместе. Говорила, что она плохая, гулящая. Мама рассказывала то же самое про папу.

Дошло до того, что моя мать сбежала, оставив меня на попечение отцовской семьи. Уехала в Ялту, как она говорила потом, наугад — просто купив билет на самолет, лишь бы не «отправиться в дурдом» из-за мужа и свекрови.

Отец всегда был очень занят: работа, постоянные командировки. Дома появлялся редко.

Я был этому рад, потому что боялся его: папа меня бил за плохое поведение, а когда я пошел в школу, то и за двойки. Он не приказывал стать в угол, спустить штаны, а просто изо всех сил, матерясь на чем свет стоит, хлестал меня ремнем, куда попадет. На руках, которыми я закрывался, на лице, на теле вспухали красные полосы.

Отец для меня всегда означал насилие, боль, унижение физическое и моральное. Ругаясь на меня, он часто говорил: «Ты никто, а вот я в твоем возрасте», «Ты полубаба-полумужик», «Ты слабак»… Однажды он меланхолически заметил: «Ну, ты всегда хотел быть девочкой». Я на это, помню, искренне удивился, ведь вслух никогда не высказывал такого желания.

У бабушки было два сына (мой отец старший), поэтому, наверное, она мечтала о дочке, и ей нравилось, что я рос похожим на девочку. У меня были длинные волосы, которые она мне иногда даже заплетала в косы. Посторонние люди меня часто принимали за девочку. Когда бабушка звала меня из окна: «Василий, иди домой!» — мне говорили: «Василиса, тебя зовут!» Я на это обижался, говорил: «Я не девочка, я мальчик!». Но потом, когда мне говорили, например, что я показываю руки, как девочка, ногтями вверх, или что у меня тонкие запястья и длинные пальцы, как у девочки, мне это было скорее приятно.

За девочку меня принимали лет до двенадцати, даже на пляже. Слышал как-то обрывок разговора про меня: «Вот девка совсем безгрудая, но ничего, скоро разовьется». Такое уж у меня было и лицо, и волосы, и телосложение. Спорт, занимаясь которым, я накачал бы мышцы, меня никогда не интересовал. Хотя отец принуждал заниматься физкультурой, бегать по утрам, отжиматься, подтягиваться на турнике и т.д., но я старался отлынивать. В ответ он меня ругал, иногда бил.

Я иногда представлял себя девушкой. Как бы я тогда одевался. Как мне было бы, наверное, проще строить отношения с людьми, как с женщинами, так и с мужчинами. Но я никогда не испытывал отвращения к собственному телу, которое, как я читал, испытывают транссексуалы, мечтающие переменить пол.

С детства я был в общем доволен своей внешностью. Недоволен был разве что своим ростом: высоковат я для «девочки», не по характеру моему быть таким дылдой. Сколько меня за мой рост дразнили! С удовольствием скинул хотя бы сантиметров десять. Но это ведь невозможно.

Помню, что года в три показал пипиську девочке-соседке, она рассказала про это своим родителям, и меня ругали. Но первые мысли на сексуальную тему посетили меня лет в пять. Я почему-то представил, что лежу на большом столе совершенно голый, и меня тискают посторонние люди. Кажется, это было после того, как мы с бабушкой ходили на рынок, где на прилавках лежали распластанные куски мяса, свиные ноги… Казалось бы, что здесь эротичного? Но именно при этих мыслях у меня впервые в жизни «напряглась пиписька». Чему я тогда очень удивился и даже испугался, хотя обратил внимание на то, что ощущения были приятными.

После этого я стал время от времени «теребить пипиську», удивляясь необычным ощущениям. Я при этом не представлял себе девочек или женщин. Не помню, чтобы у меня вообще в то время были определенные сексуальные фантазии. Мне нравилось, что от определенных воздействий рукой моя пиписька становилась твердой, и я приходил в приятное возбуждение.

Мне было лет семь или восемь, когда я начал заниматься совместной мастурбацией с моим другом-ровесником Сережкой, который жил в соседнем подъезде. Скорее всего мы и сошлись на почве онанизма. Наши «игры» проходили везде, где можно укрыться от постороннего взгляда: в кустах, на лестнице, на чердаке, когда удавалось туда забраться, у него или у меня дома, когда никого из взрослых не было, и т.д. Мы придумали такую сцену: фашисты поймали партизана и пытают его, чтобы выведать пароль. «Пытка» заключалась в том, что каждый из нас, по очереди играя роль «фашиста» и «партизана», мастурбировал друг другу. Я старался применить на органе Сережки весь опыт своей мастурбации. Ему это очень нравилось, и он, постонав пару минут, «выдавал пароль». Но ни у него, ни у меня не было тогда оргазма и эякуляции, ведь мы были еще маленькими.

Инициатором этих занятий был Сережка. Я всегда был ведомым в этих, да и во многих других вопросах. Мой друг вообще рано стал интересоваться половой стороной жизни, часто рассуждал о девочках, «интересно, а как у них там устроено» и так далее. Меня же, насколько помню, эти вещи тогда почти не занимали.

Мне было, наверное, около десяти лет, когда в кинотеатре «Пионер» ко мне пристал педофил. Тогда я, конечно, не знал этого слова. Просто какой-то дядька подсел ко мне (я сидел на переднем ряду) и стал говорить что-то вроде: ты такой хороший, красивый мальчик, и, наверное, теребишь свой петушок, вот так?! — и с этими словами стал больно щипать меня именно там. Я завизжал: «Ничего я не тереблю, отстаньте!». Он сказал: «Ладно, если захочешь, я на последнем ряду, у меня есть карточки порнографические, приходи!» И ушел.

А я и не знал тогда, что это за слово: «порнографические». Сбежал тогда из кинотеатра, не досмотрев фильма.

Примерно на тринадцатом году жизни меня начали интересовать «половые вопросы». Стеснялся сидеть на уроках в школе, потому что у меня то и дело возникала совершенно непроизвольная эрекция. Не дай Бог вызовут к доске! Но если вызывали, член как-то всегда «опадал» вовремя. А еще мне казалось, что от меня «за версту» пахнет спермой — то есть «молофьей». Было стыдно. Однажды кто-то из мальчишек — я случайно услышал — сказал про меня: «Молофьяныч». Но все это я переживал внутри себя. Был очень робок и стеснителен.

Однажды, классе в пятом, я заполнял т.н. анкету — было тогда у девочек такое увлечение: тетрадка с разными вопросами, на которые всем одноклассникам предлагалось отвечать. И там было: «Самый красивый мальчик в классе?». Со страшным, чудовищным смущением я увидел свою фамилию и имя. Два или три раза! Может, другой мальчик обрадовался бы такому тайному успеху у девочек. Я же, повторяю, испытал только сильное чувство смущения и неловкости.

Считается, что каждом классе есть изгой. Трудно сказать, был ли я таким изгоем. Дружбы с одноклассниками у меня, как правило, не получалось, но я старался никого не раздражать, не «выеживался», не «стучал», иногда помогал с уроками. Случались, конечно, и конфликты. Но не столько с ребятами из моего класса, сколько с теми, кто постарше и посильнее — из старших классов. А один парень, причем не из моей, а из соседней школы, стал на несколько лет просто моим кошмаром.

Я не помню, с чего он вообще первый раз ко мне прицепился. Но потом несколько лет кряду продолжалось одно и то же. Он подстерегал меня на улице, обидно обзывал, нападал и бил. После экзекуции, пройдясь по моей спине грязными подошвами, или набив мне рот и нос снегом, если дело было зимой, или еще как-нибудь особо унизив напоследок, оставлял меня рыдающим и растерзанным.

Но настоящий кошмар у меня был в пионерлагере, куда меня отправили после четвертого класса. Вот там-то я оказался настоящим изгоем. Не вписался в коллектив, так сказать. Испытал все положенные унижения, вплоть до того, что однажды кто-то помочился на мою одежду, пока я спал. Вожатая подняла меня на смех, когда я пытался жаловаться. Пытался сбежать из лагеря, дойти до железной дороги, уехать в Москву, — поймали и вернули, а издеваться стали еще больше. Я считал, что попал в ад. Наконец приехала мама, и я упросил ее забрать меня.

Чувства и фантазии

Одним из ярких моих детских впечатлений стал фильм «Сказка о звездном мальчике», по сказке Оскара Уайлда. Меня поразила красота мальчика — главного героя, я несколько дней чувствовал горячую дрожь и сердцебиение.

В «старой» своей школе, в третьем-четвертом классе, я близко сошелся с одноклассником. В школе мы сидели за одной партой. Он мне очень нравился внешне. Большие яркие глаза, с вечно озорным выражением, чудесная улыбка. Звали тоже красиво и необычно: Ян. Мы с ним гуляли, играли, тискали друг друга. Я был у него дома, он — у меня. Любили бороться, до пота, до красноты, потом лежали рядом на паласе…

Я даже писал Яну какие-то стихи. Еще представлял, что мы вместе идем в поход, летим на Луну, совершаем военные подвиги… ну и прочие такие мальчишеские фантазии.

Тогда я не знал значения слов «гомосексуализм», «гомосексуалист», «голубой». Помню, прочел однажды в какой-то газете, что в Америке падение нравов дошло до того, что многие поддерживают гомосексуалистов! И я испугался: подумал, что «гомосексуалист» — это тот, который занимается онанизмом! То есть я! После этого я устроил себе самый длинный период воздержания: не мастурбировал две недели (засекал по календарю). Но потом продолжил.

В пятом классе я некоторое время сидел за одной партой с очень красивой девочкой Снежаной. Она мне нравилась. И при этом я грубил ей, рассказывал непристойные анекдоты и частушки, услышанные от одноклассников… Когда я потом рассказал это маме, она сразу сказала: «Ты просто в нее влюбился, а девочка этого не поняла».

Однажды ночью я лежал в кровати и думал о Снежане. Причем интересным образом. Представил, что они вместе с одним из наших одноклассников, самым хулиганистым парнем, которого я побаивался, пошли в нашу мужскую раздевалку, где мы переодевались к физкультуре, в подвале школы. Девочка стала перед ним раздеваться, расстегнула кофту, показала грудь и спросила: «Ну как, я тебе нравлюсь?». Как только я представил это, у меня наступила мощная эрекция и оргазм. Первый оргазм с выбросом спермы в моей жизни. И без касания члена руками! Только силой мысли!

Я был поражен. Испугался, что «мокроту» простыни заметят домочадцы. Но все обошлось.

Подумал тогда: ну почему вытекла эта дурацкая жидкость? Ведь ее следы взрослым так легко заметить! Вот если бы просто представлять себе сладкие картины, испытывать удовольствие, но без этой «мокроты»!..

Но удовольствие было незабываемо. И на следующую же ночь я уже целенаправленно стал фантазировать. На этот раз представил, что меня заперли в женской раздевалке, связали, и девочки из нашего класса (среди которых была и Снежана) раздевают меня, беспомощного, обсуждают, трогают за член… И снова мощный оргазм.

Однако если первый раз я испытал его, совсем не помогая себе руками, то в этом случае пришлось чуть-чуть помастурбировать. Я сделал вывод: надо «отдохнуть».

Отдохнуть не получилось. Слишком уж хотелось все повторить!

Последующие фантазии я в деталях не помню. Но я никогда не играл в них активную роль. Как правило, смотрел со стороны на чужой половой акт (часто с применением насилия, принуждения). А иногда меня принудительно вовлекали в него, и я играл пассивную роль. Один из часто повторяющихся сюжетов был такой. Я лежу на животе и представляю, как сверху на мне кто-то лежит, стиснув меня, и удовлетворенно говорит: «Ну вот, он даже пошевелиться не может». Часто я представлял себя при этом связанным или раненым (книги и фильмы про войну питали мои фантазии). Оргазма я достигал в основном силой воображения, рука только помогала на «последнем этапе».

Вскоре я узнал из наших дворовых мальчишеских разговоров, что белая жидкость, которая брызжет у меня из письки, называется «молофья», а вот у девочек иногда течет кровь, и это значит, что она созрела для сношения. Такие разговоры давали новую пищу моим онанистическим фантазиям. Я представлял, как мальчишки (я наблюдаю со стороны) затаскивают некую девочку в подвал, принуждают раздеться, а у нее там кровь, ей стыдно, но ее заставляют…

Сеансы

Вскоре мне пришла в голову идея: а что если свои фантазии рисовать? Я ведь хорошо рисовал и даже побеждал на школьных и районных конкурсах по рисованию.

С тех пор, если мне удавалось остаться дома одному, я устраивал себе «сеансы» — так это называл. Садился за стол и рисовал. Сначала это были статичные изображения голых женщин. А потом я решил добавлять «в кадр» мальчиков разного возраста.

Фигуры выходили сначала неуклюжими. Ведь я тогда толком и не видел обнаженную женщину. Несколько раз в фильмах — пару секунд грудь, соски, и все. Это же было время советское, пуританское. Видео у нас не было, западных порножурналов — тоже… Однажды тот самый хулиган-одноклассник, которого я представлял при онанизме (он еще долго «играл» в моих фантазиях роли насильников), как-то притащил в школу порнографические фото. Немного, пять-шесть штук, неважного качества. На одной, я помню, был голый мужчина с большим возбужденным членом, и перед ним выгибалась очень красивая стройная девушка, но ее тайное место было прикрыто изящной белой тканью, вроде набедренной повязки. Другие сюжеты я не запомнил.

Сразу, как только я начинал рисовать, у меня наступало сильное половое возбуждение. Потом брал очередной «шедевр» (очень часто он оставался незаконченным…), шел в туалет и доводил себя до оргазма. Кончал обычно прямо на рисунок, потом рвал его (помню до сих пор, как легко расползается под пальцами мокрая, пропитанная спермой бумага) и спускал в унитаз. А иногда — романтично сжигал (хотя мокрая бумага горела плохо) и смывал уже пепел.

Но некоторые рисунки, особо удавшиеся, я берег, прятал и хранил, они мне служили несколько раз. Но, рано или поздно, уничтожал я их обязательно: очень уж боялся, что мама или еще кто-нибудь найдет эти «секретные документы».

Понятно, что таким рисованием я мог заниматься только тогда, когда никого не было дома. Поэтому часто онанировал и «по старинке» в кровати. Или запирался в туалете или в ванной — порой с очередным нарисованным заранее рисунком. Помню, с какой предосторожностью проносил его мимо мамы — засовывал в трусы или под майку, или в носок. А когда кончал — сдерживал дыхание, чтобы не было слышно.

Занимался онанизмом регулярно, в среднем раз в день. Были периоды, когда я говорил себе «стоп» и героически держался два дня, три… Давал самые страшные клятвы, что больше никогда не буду дрочить. Однажды даже написал на клочке бумаги «Больше никогда», уколол себе палец и поставил внизу кровью крестик, вроде подписи, а бумажку засунул в щель между стеной и плинтусом в коридоре. Может, она и до сих пор там… Потом «срывался», ругал себя за это.

Помню: уже доведя себя до оргазма, смотрел, как сперма (я лежал на боку, спустив трусы) капает и «прожигает» простыню, — и испытывал чувство жгучего стыда и страха: ведь я нарушил очередную клятву…

Со временем я еще полюбил во время занятий онанизмом, если есть такая возможность, рассматривать себя в зеркало. Выгибался, оглаживал себя, принимал разные позы… Зажимал член между ног и изображал «девочку». Несколько раз натягивал материнские колготки, надевал ночнушку. Подкрашивал себе губы маминой помадой.

Много раз думал над тем, чтобы купить себе личный «женский комплект»: колготки, чулки, белье, помаду и прочую косметику… Сама мысль об этом вызывала у меня острое, до мокроты в трусах, половое возбуждение. Но я решил, что эти вещи будет слишком сложно спрятать.

Постепенно, годам к четырнадцати, установился у меня такой порядок «сеанса». Сначала я рисовал возбуждающий рисунок, потом шел с ним к зеркалу в прихожей, клал его на тумбочку или закреплял как-нибудь на зеркале — и начинал «выделываться». Показывал сам себе стриптиз, посматривал то на свое отражение, то на рисунок… Кончал обычно на газетку, предусмотрительно расстеленную на тумбочке или на полу. Потом туда же заворачивал «использованный» рисунок — и весь этот «компромат» с потеками спермы комкал, рвал и выбрасывал в ведро, которое сам и выносил, чтобы случайно не разоблачили.

Не помню, когда я впервые «обратил внимание» на свою попу. Наверное, воображая себя перед зеркалом девочкой, логично дошел до этого — повернулся, раздвинул ягодицы…

Сначала просто гладил анус пальчиком, потом стал его слюнявить и тыкать в отверстие. Я был достаточно чистоплотен, поэтому стал тщательно подмываться.

После пальца стал пробовать что посерьезней. Был эксперимент с бутылкой. Не вышло: когда извлек, на горлышке оказалась кровь. Хотя больно при вводе не было. Использовал потом баллон из-под дезодоранта, огурец. А однажды нашел среди домашней утвари наиболее подходящий предмет. У нас на кухне была небольшая кулинарная ступка с пестиком, который был увесистым, сантиметров двадцать длиной, и с утолщением на конце. Его-то я и стал использовать как фаллоимитатор, обильно смазывая пестик маминым косметическим маслом. Но двигать все равно было больно, и я просто удерживал эту «кулинарную» штуку в заднем проходе и мастурбировал.

Все это я делал, как правило, перед зеркалом. Но перед большим, в прихожей, было неудобно. Поэтому я аккуратно снимал маленькое зеркало из ванной, ставил его на пол, прислонив к стене или ножке стола, и начинал «изгаляться» на паласе.

Сначала я занимался анальным онанизмом только изредка, но затем — все чаще и чаще. Со временем перешел практически полностью на него. «Обычным» занимаюсь, только когда нет возможности по-настоящему «развернуться».

Первый раз

Что касается моего единственного друга — того самого Сережки, с которым вместе мастурбировали, — то он с родителями уехал на Север, когда я был в третьем классе. Мы переписывались. Вернулись они, когда мы с мамой уже переехали. Когда мои родители разошлись, то разменяли квартиру, и мы с мамой получили комнату в коммуналке.

Нам повезло: сосед (владелец двух других комнат) появлялся редко. Зато где-то раз в месяц появлялся его сын. Сейчас я понимаю, что скорее всего он был голубым. Причем самого низкого пошиба. К нему ходили какие-то неопрятные, как он сам, патлатые юноши. Таких моя мама называла «непромытыми». Они выпивали, шатались по квартире, воровали еду из нашего холодильника. По этому поводу были скандалы. Но ко мне они не лезли.

Мама часто рассказывала мне, какой урод мой отец и вообще все мужики. Постепенно сложилось мое представление о жизни: мама — добрая, душевная, искренняя, и злобный, бездушный, грубый отец. Мама рассказала мне, что отец не хотел моего рождения, настаивал на аборте, а она меня отстояла. У нас было много разговоров на эту тему. Мама говорила: «Хоть ты не будь таким! Не иди в отцовскую породу!» Я плакал и обещал.

Отец некоторое время после развода вовсе не появлялся у нас — просто иногда пересылал деньги. У мамы были романы. В основном все ее мужчины ко мне относились хорошо. Но я очень не любил, когда они пытались меня воспитывать. Считал: не их это дело.

Когда мне было уже четырнадцать, семья Сережки вернулась с Севера. Мы снова с ним сошлись, стали ходить друг к другу в гости, играть в футбол, слушать музыку и т.д. Он рассказал мне, что уже не девственник. Я тогда так и не понял, правду ли говорит. Почему бы и нет, подумал я: он же активный, нормальный парень, в отличие от меня, тюфяка и увальня.

Я часто был у него дома. Однажды засиделись допоздна: слушали кассеты, разговаривали. Он сказал родителям, что проводит меня, и вышел за мной на лестничную клетку. Здесь он предложил спуститься чуть пониже и завел разговор: «Давай я у тебя возьму в рот, а потом ты меня трахнешь в попу».

Я почувствовал сильное возбуждение и сразу согласился. Расстегнул джинсы, и Сережка стал сосать мой член. Но у меня никак не наступало эрекции. Чертыхаясь про себя на свой «непослушный» член, стал лихорадочно вспоминать все свои онанистические фантазии и смог его слегка «поставить». Тогда Сережка спустил свои штаны и заголил зад. Я попробовал ввести член в анус, смочив слюной, но мой «полуэрегированный» орган не справился с этой задачей. Я сказал: «Давай лучше я у тебя возьму».

Когда взял в рот его горячий орган, который, в отличие от моего, уже вовсю «стоял», то меня пробила сладкая дрожь. Сосал старательно, желая доставить другу максимум удовольствия и доказать свою «ценность» в этом качестве. Хотя никакого опыта у меня не было, но я догадался, что, например, зубами прихватывать не нужно, и сосать лучше так-то, потому что и мне бы, например, это было приятно. У меня самого наступила полноценная, «железобетонная» эрекция, я мог бы теперь вставить куда угодно, но уже было не надо. Я сосал член друга и дрочил свой.

Сережка кончил мне в рот. Так я впервые ощутил вкус мужского семени. Охотно проглотил всю сперму, и в этот момент мое возбуждение достигло предела. Забрызгал лестницу своим семенем и с озорством подумал: вот завтра кто-нибудь увидит пятна — и ничего не поймет!

С тех пор мы с Сережкой довольно часто занимались сексом. В основном у меня дома: здесь «повольнее», моя мама работала, а у него в квартире обычно кто-нибудь да был. Иногда мы «менялись ролями», но обычно он исполнял активную роль, хотя часто делал мне минет в плане «прелюдии» к анальному сношению. Меня это устраивало. Член Сергея был сравнительно небольшой, но зато всегда «гарантированно» стоял. Я любил трахаться по-женски. Обычно Сережка кончал мне в анус (точнее, в презерватив), потом некоторое время не вынимал член, и я мастурбировал свой орган, пока не забрызгивал себе спермой грудь и живот. Мне также нравилось делать минет и глотать семя.

Кстати, далеко не всегда я успевал довести себя до оргазма, но все равно получал удовольствие от самого факта близости. Думаю, что хорошо понимаю психологию женщин, ведь для них тоже оргазм — не главное.

Сережка рассказал мне, как он начал голубую жизнь: когда они жили на Севере, его совратило несколько мужиков. Я плохо помню подробности: якобы куда-то его затащили, принудили сосать, потом по очереди «отымели»… Судя по всему, не очень-то его расстроило это «изнасилование», если оно вообще имело место.

При этом он заявлял, что женщин любит больше, и всегда рассказывал мне о своих очередных победах, романах, любовных переживаниях. Я же из-за своей робкости и застенчивости ни с кем так и не знакомился, мне хватало мастурбации и секса с Сергеем.

Три попытки

Когда нам было уже примерно по семнадцать лет, Сергей предложил мне участвовать в групповухе: он, его новая девушка (которая вскоре станет его женой) и я. Договорились так: они придут ко мне — якобы я им оставлю ключ и уйду, а сам между тем останусь дома. Спрячусь в платяной шкаф и буду подсматривать. Он «уломает» девушку и затем даст мне знак. Я выйду и подключусь.

Все пошло по плану. Я сидел в шкафу и смотрел в приоткрытую щелочку, как они входят, он говорит, какой я молодец, выручил друга, оставил ключи… Потом целуются, раздеваются, ложатся… А я смотрю — и не чувствую никакого возбуждения. Что угодно: стыд, неловкость, дискомфорт… Начинаю исступленно мастурбировать, опять вспоминаю свои возбуждающие фантазии, мысленно сочиняю всевозможные извращения, только чтобы «поставить» член. Ведь вот-вот позовут, а я осрамлюсь!

И вот он с ней, в процессе, нашептался, получил, видать, согласие — и помахал условно рукой! Делать нечего, выползаю. Он на ней, я приткнулся сбоку, а член мягкий! Ну, глажу по бедрам, ягодицам ее, Сережку… Потом слезаю, пристраиваюсь сзади… Ничего не выходит. Ненавидя себя за несостоятельность, слез с кровати, ушел в коридор.

Они сделали свои дела, потом мы пили чай. Девушка больше молчала, отводила глаза от меня и смотрела влюбленно на Сережку. Я не знал, как держаться.

Когда они ушли, оставив в унитазе использованный презерватив, я заперся в туалете и наконец-то кончил. Чтобы поставить себе «зачет»: была же групповуха, «как у больших»!

Забегая вперед, расскажу о «втором дубле» этой групповухи, который случился несколько лет тому назад. Мы договорились, что они приедут ко мне домой, займутся любовью, а я буду снимать все это на видео. А может быть, сам смогу поучаствовать. Так и вышло. Я выступил в роли оператора, крутился вокруг них с камерой, старался выбирать самые интересные ракурсы. «Режиссером-постановщиком» был, разумеется, Сергей. Они делали все: минет, куннилингус, анальный секс… Но у меня снова не возникло эрекции. Поэтому, когда Сергей решил, что пора и мне поучаствовать, я понял, что опять осрамился. Сохраняя «хорошую мину при плохой игре» и мысленно проклиная себя, я все-таки передал камеру другу и полез к Марине с «мягким» членом, исступленно мастурбируя. Смог лишь сымитировать фрикции… Сергей все это снимал на видео, а когда ему надоело, сказал: «Хватит», передал камеру мне и сам занялся сексом с Мариной. Для меня это было огромным облегчением.

Кассету они сохранили и даже переписали мне, но мне очень неприятно смотреть на мой позор, а особенно слышать свои натужно-веселые реплики, которые я отпускал в процессе съемок.

Иногда думаю: а может, Сергей потому спокойно и вовлекал меня в эти «оргии» с участием собственной жены, что знал: у меня ничего толком не выйдет? Или напротив, хотел оказать мне добрую услугу и свести меня наконец с женщиной.

Однажды он дал мне телефон Наташи — то ли любовницы, то ли просто доброй знакомой, не знаю. Я был не против знакомства с девушкой. В конце концов, девушка — это официально, это одобряется, и по улице можно спокойно гулять, обниматься, целоваться. Попробуй вести себя так с парнем!

«Позвони, — сказал он, — пригласи ее в кино. Девушка хорошая, умная, добрая». Ну, я позвонил, что-то из себя выдавил: «А вот мне Сергей о вас рассказывал…» — пригласил в кино. Она согласилась. Я приоделся, поехал, купил билеты в кино, букет цветов и с чувством страха и смущения направился к месту свидания. Наташа оказалась симпатичной девушкой, тоненькой невысокой блондинкой с длинными прямыми волосами. Мы увиделись: «привет-привет, ну, пойдем, что ли». Потом гуляли по Арбату, а я мучительно думал: что говорить?! Никакого полового возбуждения не было — ощущение только, как будто стоишь у доски, не знаешь урока, а говорить что-то надо. Я старательно выдумывал какие-то шутки, думая только о том: ну когда же это все закончится наконец?!

Пошли в кино. Сели рядом. Если бы с ее стороны были какие-то действия, она положила бы голову мне на плечо или руку на бедро — я бы, наверное, ответил, не ударил, так сказать, в грязь лицом. Но нет. Она увлеклась фильмом, я тоже. Потом проводил ее до метро. «Ну, созвонимся», — сказали друг другу. И когда она уехала, я почувствовал, будто свалил с плеч тяжкий груз. Никто никогда никому не позвонил, конечно.

Я потом сидел, вздыхал: ну, такой уж я идиот. «Грыз» себя с мазохистским упоением.

И еще у меня была одна смешная попытка лишиться девственности «естественным путем». На фабрику, где я проходил практику от своего техникума, прислали двух практиканток. Одна мне показалась симпатичной, и я подумал: а чем не кандидатура. Посоветовался с Сережкой. Он сказал: «Почему бы и нет? Познакомься, разговори ее, и пойдет дело». Для него, конечно, все просто, а для меня…

Но пора! Надо же доказать, что я тоже могу… Другу, себе… Маме, наконец, которая сетовала, что у меня нет все еще девчонки, а ведь положено, «все ребята в твоем возрасте, да и друг твой тебе пример, а все ли у тебя в порядке, сынок, а может, к врачу?»

Задыхаясь от смущения, как-то в столовой я сказал этой Лене, что она мне нравится, и, красный как рак, поскорее убежал. Потом, чувствуя себя актером, исполняющим какую-то навязанную и неприятную роль, ждал ее с подругой у входа на фабрику. Они собрались куда-то ехать… Поехал с ними в автобусе — и случилось то, что совсем испортило мне настроение. Пошел контролер, а я, конечно, совершенно забыл о том, что надо пробить билет. Осрамился. Девушки предлагали заплатить штраф, я отказался, заплатил сам… Оказывается, они ехали в магазин покупать что-то из одежды. Была длиннющая очередь (позднее советское время, сплошной дефицит), я стоял с ними, сопел, вздыхал… Девушки молчали, я тоже молчал, мучительно думал: что сказать, о чем… И меня подташнивало от страха, смущения, неловкости. Было невыносимо. Наконец я не выдержал, сказал что-то вроде: «Ну ладно, мне надо идти. Извините, потом увидимся» — и позорно сбежал. А практика продолжалась, они еще приходили на фабрику, я был готов от стыда провалиться сквозь землю, избегал смотреть им в глаза…

Вскоре после этого в моей жизни случилось страшное.

Армия

Я пытался поступить в один престижный вуз, который присоветовал отец, сам я никакой тяги к этому направлению не испытывал, но срезался — и нависла армия. Надеялся, что меня спасут мои болячки — близорукость, сколиоз, плоскостопие. Не получилось. Годен! Папа обещал пристроить в Москве, в «легкой» части, говорил, что все схвачено, и даже возил меня на встречу с каким-то военным чином. Сорвалось!

И я понял, что мне конец. Не с моим характером, телосложением, да еще и с «педерастией», выжить в армии. Я много читал и слышал о дедовщине. Понял, в общем: жизнь кончена.

Ехал в военкомат с тем же, наверное, ощущением, что испытывает человек, которого везут на казнь. Ни с кем не общался ни в автобусе, ни на городском сборном пункте. Сидел, и в голове звенело: еду на убой!

Нас повезли в одну из российских областей. В поезде большинство призывников пили. Я же не взял с собой водки и ни с кем не общался. Смерть казалась мне совсем близкой.

Привезли наконец в часть.

Бараки, то есть казармы, мне живо напомнили мой несчастный пионерлагерь. Когда мы стояли в очередь в каптерку и сдавали свою гражданскую одежду, чтобы получить форму, я напевал какую-то песню, хорохорился. И стоящий за мной пробормотал: «Петь ты будешь, когда я тебя в жопку буду трахать». А ведь это был даже не «дед», а призывник из нашего же «потока». «Да что у меня, на лбу написано, что ли?!» — горестно подумал я про себя.

В первую же ночь пришли «деды», всех подняли, били, заставили отжиматься, еще били…

Я боялся только одного: что меня они как-то «вычленят» из общей массы призывников, «духов» и будут издеваться персонально, отдельно. Принял меры: даже не взял с собой в часть очки, чтобы снизить мою «уязвимость». Но если это и помогло, то ненадолго. В одну из следующих ночей, когда, после всех экзекуций, нас отпустили наконец спать (потому что мы были русскими, а «чурок» и «черных» заставили еще дополнительно отжиматься, ползать под кроватями и проч.), надо мной навис один «дед». Он ухмыльнулся и сказал: «Пойдем, я тебя насажу». Я ответил ему: «Пошел на…» Он мне отвесил мощнейшую пощечину, мне показалось, у меня лопнула барабанная перепонка, и снова повторил: «Пойдем, я тебя насажу». А я снова: «Пошел на…» — и получил пощечину с другой стороны, так что в голове пошел колокольный звон. Так несколько раз. Но я уже «встал на автопилот», и мне кажется, что если бы даже он достал нож — не пошел бы. Думаю, что если бы я тогда пошел с ним и меня бы «опустили» — я точно бы не выжил.

Армейская атмосфера для меня была невыносимой. Все было отвратительно. Все вокруг дышало ужасом, угрозой, смертью. У меня стало путаться, кто более отвратителен: «деды» или мои однопризывники. Все матерились, с омерзительным цинизмом рассказывали о женщинах, со смаком вспоминали, как гуляли на «гражданке», с декалитрами спирта и сотнями продырявленных «целок», как будут гулять после дембеля… Меня били, потому что я был «тормозом»: отжимался хуже всех, постель заправлял неаккуратно, бегал медленно… А тот самый «дед», белобрысый, смазливый, крепкий, издевался особо.

В общем, примерно через месяц такой жизни (если это можно назвать жизнью), утром, перед самым подъемом, я перерезал себе вены на запястье. Крик, шум… Мне вызвали врача и перевели в санчасть.

Вскоре меня отвезли на обследование в местный психдиспансер. А оттуда — в областную психушку, проходить медкомиссию. Я решил: если отправят назад в часть, покончу с собой по дороге любым способом.

В психбольнице сначала сильно испугался, когда психиатр, полистав дело, сказал: «Да нечего тут симулировать!» Перед глазами встала красная пелена, я лег на кровать в палате и стал продумывать способ самоубийства. Но потом психиатр вызвал меня к себе и поговорил уже по-другому, участливо.

Это было экспертное отделение психбольницы, в котором ждали заключения комиссии такие же, как я, солдаты, а еще уголовники. Татуированные мужики вечерами садились в кружок у параши и пили чифир. Я понял, что нужно вести себя как можно тише. Старался как можно меньше общаться. Кроме того, я полагал: моя замкнутость будет отмечена как симптом психической болезни и поможет мне пройти «экзамен». Даже когда блатные искали, кто хорошо рисует, чтобы делать татуировки, я промолчал.

При мне «опустили» одного мужика, уже в возрасте, бородатого, — он оказался растлителем малолетних. Один «авторитет», молодой, весь в наколках, бил его каждый день. Он помог мне потом, когда мама приехала и подарила мне крестик, а один парень из солдат его сорвал. «Авторитет» вернул крестик моей маме на следующем свидании и похвалил меня: «Хорошо, что он молчит. Пусть и дальше ведет себя так же — тогда выживет».

А рядом со мной лежал юноша, который, возможно, был голубым или транссексуалом. Полноватый, но очень ухоженный, с мягкими волнистыми волосами. На его тумбочке стояло много косметических средств, и он каждое утро за собой ухаживал. Не знаю, за что он попал сюда. Может, и за гомосексуализм, или тоже «косил» от армии. Как ни странно, его вроде бы не трогали. Мы с ним перебросились только парой реплик.

Там, в психушке, я испытал наконец поллюцию. У меня их никогда не было, потому что я регулярно занимался онанизмом. А здесь, после полуторамесячного-то воздержания… Приснилась какая-то чушь, но тем не менее я возбудился, кончил и проснулся. После этого я стал там — что уж теперь! — заниматься онанизмом каждую ночь. Хоть какая-то разрядка.

Был в состоянии перманентного стресса — потому что не знал, что скажет комиссия через месяц. А если я «здоров», и будет предписано вернуться обратно в часть? Покончу с собой. Я придумывал как. Выпрыгну из машины на полном ходу или еще что-нибудь с собой сделаю.

Потом приехала мама. Она очень тяжело переживала все, что со мной происходит. Прибыл и отец, сразу взял быка за рога и как-то ускорил процесс. Люди в психушке ждали комиссии месяцами и годами; при мне один подследственный, до которого никак не доходила очередь, в знак протеста порезал себе вены. А потом еще ждали, пока документы заверят в Москве, в Институте Сербского, что ли. Это тоже могло тянуться очень долго. Меня же на комиссию вызвали как положено — через месяц. Она была достаточно формальной. Кажется, спросили о моем внутреннем мире, я ответил что-то витиевато, процитировал какие-то стихи. «Экзамен» я сдал и, только вернувшись в палату, понял, что это значило. Водораздел между жизнью и смертью!

А документы, и здесь надо опять отдать должное отцу, его связям, обернулись через Москву и обратно буквально за неделю. Меня за это даже невзлюбили остальные клиенты. Помню, на меня навалился один вонючий парнишка из уголовников, стал душить… Оторвали. В общем, все обошлось.

Документы были на руках, и мама забрала меня.

С этого момента армия для меня кончилась.

Когда я переступил порог московской квартиры, мне показалось, что я попал в рай.

Больше мне никто не напоминал о том, что я лежал в психушке. Только статья в военном билете. Помню, надо было ехать в военкомат — ставить этот самый штамп, и я боялся, что меня там сгребут, вернут в ад, и все-таки придется умереть. Но оказалось — чистая формальность.

Единственная проблема возникла, когда я на следующий год решил поступать в МГУ. В поликлинике вуза, заглянув в военный билет, сразу дали от ворот поворот, и я потом проплакал весь вечер. Но в общем я не очень-то туда стремился. На высшем образовании настаивал отец. Я к этому времени устроился работать по специальности, полученной в техникуме, в одну крупную фирму, где работаю по сей день.

Женщины

Примерно через полтора месяца после моего возвращения из психушки меня «догнало» объявление, которое я дал незадолго до того, как отправиться в армию. Это Сережка посоветовал мне написать объявление «Ищу девушку» в службу знакомств. Он так искал себе новых любовниц. Я дал и забыл уже об этом. Но вот телефонный звонок, и девушка назначила мне свидание.

Это была симпатичная невысокая плотненькая брюнетка. Звали ее Светлана. Оказалось, что живет она буквально в пяти минутах ходьбы от моего дома, потому на объявление и откликнулась. Сказала, что ей семнадцать лет, что ищет доброго и порядочного молодого человека и все такое. Я нервничал и смущался, но в общем мы разговорились. Она рассказала мне, что «работает» путаной и сейчас собирает деньги, чтобы откупиться от сутенера. А в проститутки подалась, когда ее любимый разбился на мотоцикле. Мне показалось, что она сочиняет: и про путану, и про любимого, да и про свой возраст.

В конце концов я проводил Свету до ее подъезда, и мы даже поцеловались. Впервые я целовал девушку! Пригласил ее на завтра к себе домой. И наконец лишился «натуральной» девственности.

Но как? Я потом это оценивал как «наполовину лишился».

Потому что у меня возникли те же проблемы с эрекцией, как при той групповухе. Я опять стал подстегивать себя фантазиями… Она все это время была недовольна: «Ну ты трахнешь меня или нет?» У меня «встал» наполовину. Мне удалось надеть презерватив, но член «упал», и презерватив стянулся… Я сказал в объяснение: волнуюсь, у меня было не так много женщин… «А сколько?» — спросила она. Я постеснялся говорить правду и соврал: «Ты у меня вторая». — «А, ну понятно, — ответила она. — А ты у меня сто второй… Извини, но я привыкла к сильным мужчинам». В общем, в тот раз мне кончить не удалось.

Как ни странно, мы не расстались в тот же вечер. Между нами было еще один или два половых акта. Кажется, во второй раз мне кое-как удалось кончить. После этого Света перестала ложиться со мной в постель, но мы продолжали некоторое время встречаться, гулять, разговаривать. Она относилась ко мне насмешливо, бесстыдно рассказывала о своих похождениях… Тем не менее я гордился, что у меня вот есть девушка, «как у больших». Впрочем, как-то я назвал ее «моя девушка», и она усмехнулась: «Нет, Вася, я не твоя девушка».

Вскоре у меня начался более «качественный» роман — с одной подругой матери, Даной. Она приехала в гости и, что называется, соблазнила меня. Мысль о том, что ее могла «попросить о помощи» мама, я отгонял от себя. До сих пор не знаю, так это или нет.

Ей было двадцать восемь лет, что для меня в девятнадцать казалось очень серьезным возрастом. Миловидная блондинка, пьющая, разбитная. Она имела и лесбийский опыт — во всяком случае, рассказывала, что жила несколько лет с женщиной.

Считаю, именно с Даной я и лишился девственности по-настоящему. Она была очень опытной, ласковой, а уж по сравнению со Светланой — просто «небо и земля». Не могу сказать, что я был очень доволен своей потенцией — например, долго «восстанавливался» после каждого акта. А я ведь читал в специальной литературе, что в моем возрасте положено испытывать «юношескую гиперсексуальность»!

Тем не менее с Даной наконец-то хотя бы изредка получался тот самый «полноценный» секс, который, я считал, доступен только «нормальным, сильным мужчинам», а не «тормозам» вроде меня.

Я рассказал Дане о Свете, о том, что она ко мне относится плохо, и не спит со мной, и рассказывает о своих мужиках, — и получил совет: «послать» ее. В следующем же телефонном разговоре я резко высказал Светлане все и объявил, что у меня другая девушка, которая понимает меня гораздо лучше. Она не поверила и рассмеялась: «Ну, это ты будешь своей бабушке рассказывать!» Меня это разозлило еще больше. Значит, она считает, что я уже и с девушкой познакомиться не в состоянии?! Я нахамил Светлане. И больше мы с ней не общались.

Примерно через год после разрыва (с Даной к тому времени расстались тоже, она нашла себе то ли мужчину, то ли женщину и перестала бывать у нас) я наткнулся на Свету в электричке. Она была с новым молодым человеком. Я решил проявить наглость и уселся напротив. Она шепнула своему хахалю, и он, ухмыльнувшись, предложил мне выйти в тамбур.

Там он меня стал бить. Двери распахнулись на нашей станции, и он выкинул меня на платформу. Я почти не защищался. Помню, как он тыкал меня лицом в снег и визжал: «Оп-дорасить тебя?!!» «Уй, какое ж страшное наказание», — иронически подумал я, хотя ситуация к иронии не располагала. Света стояла рядом и приговаривала: «Так тебе и надо, подонок». Почему подонок?..

Больше я ее не видел. Возможно, она давно вышла замуж и уехала из нашего района.

Сережкины проказы

Мой друг Сережка в это время тоже попал в армию. Только его папе удалось то, что не вышло у моего: он пристроил сына в «блатную» московскую часть. Сергей даже стал адъютантом командующего. По ночам большой генеральский кабинет поступал в полное распоряжение моего друга, и я чуть ли не два раза в неделю приезжал к нему в гости. Мы разговаривали, выпивали. Он приглашал на огонек своих друзей-сослуживцев, двоих или троих ребят, и мы устраивали коллективную мастурбацию.

Тогда, в начале девяностых, появились всякие «агентства» и «службы досуга», которые сразу заполонили газеты своей рекламой. Так вот, любимым армейским развлечением Сергея стало звонить по этим телефонам с генеральского аппарата. Он набирал номер, расспрашивал, какие есть «девочки», объяснял, что ему как клиенту надо: грудь такая-то, талия такая-то… Видимо, он получал от этого удовольствие. Сделав пять-шесть таких звонков, он запирался со мной в кабинете, извлекал свой член, и мы взаимно мастурбировали. Я спрашивал его: «А если они перезвонят?» — «Ну и что, попадут в воинскую часть, „дневальный слушает“. И чего?»

А когда он отслужил, то стал приезжать в гости ко мне и все время говорил: «Давай вызовем проституток». Мне этот «геморрой» был совсем не нужен. Я всегда предпочел бы трахнуться с ним. Но он занимался любимым делом: звонил по «службам досуга», расспрашивал, выяснял параметры «товара». Я делал все, чтобы он никого ко мне не затащил: «Мама придет через два часа» и так далее. «А давай, — говорил я, — лучше посмотрим порнуху». Сережка, распаленный звонками и порнофильмами, начинал дрочить и наконец — ура! — занимался со мной сексом. Иногда он даже трахал меня в анус без презерватива, и я считал это честью: значит, он меня настолько любит, что даже забывает о предосторожности.

При всем его гетеросексуальном «донжуанстве» были у него по-прежнему и голубые контакты помимо меня. Например, он рассказывал, как в одном гей-клубе его «снял» пожилой азербайджанец, привез домой, но столько выпил, что у него не встал. Сережка попытался сделать ему минет, трудился-трудился — не выходит; смотрит — а мужик уже заснул. А наутро он со словами «Ай, спасибо, мальшик!» сунул ему сто долларов.

Меня от этой истории перекорежило. Я достаточно брезглив.

Однажды, уже в середине 90-х, Сережка таки «развел» меня на женщину-проститутку. Уговорил поехать в т.н. агентство.

Оно располагалось в обычной квартире. Сережку там уже хорошо знали, и девушки (их было трое или четверо, все с Украины) стали разговаривать с ним как старые знакомые. Они мне понравились. Раскованные, веселые… Я бы с удовольствием согласился просто посидеть вот так на кухне, поговорить, выпить. Но надо было идти выбирать… Я пошел со внутренним вздохом.

Они выстроились передо мной. Надо было выбрать одну. Я был очень смущен, хотя пытался хорохориться. Выбрал ту, которая первая со мной заговорила. Звали ее Оксана. Она отправила меня в ванную, а потом мы легли. У меня опять не стоит! Она надо мной старательно «работала», но долго не могла даже надеть мне презерватив: орган был вялым. Я не знал, куда со стыда деваться. Сказал: «Ладно, я отдам деньги, зачтем, что все прошло нормально». «Нет, — ответила Оксана, — давай-ка все же…»

Вспоминая эту историю, я преисполняюсь уважения к Оксане. Она отправила меня еще раз в ванну (я слишком сильно вспотел) и опять занялась мной и моим «ленивым» пенисом. Я видел ее голову между своих ног и думал: «Ну вот же, какая соблазнительная сцена!» Если бы я ее представлял во время онанизма, у меня, наверное, наступила бы эрекция… Но благодаря ее стараниям, а прежде всего — моим гомосексуальным фантазиям, которые я вновь лихорадочно прокручивал в мозгу, мне наконец удалось кончить.

А Сережка сидел на кухне и болтал с Оксаниными «сослуживицами». Я вышел к ним и стал хорохориться: ах, какая замечательная у вас Оксана, как было здорово, я еще приеду… А думал только о том, как бы поскорей отсюда уйти. Заплатил тысячу рублей. От этой истории у меня остался очень неприятный осадок.

Потом, уже через пару лет, Сергей все-таки подбил меня опять… Сбылась его мечта: мы заказали «выезд» ко мне домой. Одну девушку, «в складчину». Я боялся впускать ее домой: а вдруг это криминал?! Но друг успокоил: у него большой опыт, все будет в порядке. И я решился. Приехала очень милая худенькая барышня с красивыми глазами, чью профессию выдавал только слишком густой макияж. Я не запомнил ее имени. Она сказала, что вместе нас не будет обслуживать — только по очереди. Мы согласились. Я хотел предложить ей чайку, поставить музыку, которая ей нравится, но друг посмотрел на меня очень выразительно…

Сначала «действовал» он, потом в комнату вошел я. На этот раз проблемы с эрекцией у меня были, но я попросил разрешения сделать ей куннилингус, и во время этого у меня «встал». Она ловко, ртом, надела мне презерватив, и я ввел ей член во влагалище. После пяти минут фрикций и ласк мне удалось вполне «качественно» кончить. Я пожалел, что Сергей этого не видел.

Стас

А однажды Сергей познакомил меня со своим коллегой Стасом. Точнее, передал мне его номер телефона: «Хороший парень. Голубой. Умница. Вы сойдетесь». На следующий день я позвонил ему и поехал в гости. Он принял меня ласково. По виду трудно распознать в нем гея. Немного чистоплотнее и вальяжнее, чем «среднестатистический» мужик. Фактурный, примерно моего роста, но плотнее. На два года старше. Мы посидели, выпили коньяку, поговорили. Зашла речь о литературе, о музыке. Интеллектуален, образован… И как-то мягко мы переместились от стола на диван и стали целоваться взасос, раздевать друг друга… Какой у него оказался член! Такие я видел разве что в порнофильмах. Сантиметров двадцать пять минимум.

Стас был «универсалом», и сначала так получилось, что это я ввел ему член в задний проход и кончил туда. Но потом я занял свою любимую позицию. В первую ночь у нас было два или три половых контакта. И в последующие тоже. Я стал часто ночевать у него.

Мне нравилось после секса целовать могучую волосатую грудь Станислава, гладить его рыжие «колечки», потом по-женски прижаться к ней щекой и засыпать так. Сережка мне этого никогда не позволял.

По утрам у Стаса была мощная эрекция, и он меня трахал. А потом я ехал на работу со спермой в заднем проходе — и это наполняло меня какой-то озорной радостью: никто не знает! Узнали бы — избили, выгнали с работы, подвергли бы разным ужасам, а может, и убили (хотя ничего плохого я им не сделал), — но не узнают же! Вот такой я хитрый и бесстрашный…

Мы гуляли с ним по Москве, заходили в его любимый гей-клуб. Параллельно со мной у него были связи, он мог снимать парней на Плешке… Как-то позвонил и пожаловался, что один парень его обворовал после бурной ночи.

Интересно, что я совсем не ревновал Стаса к другим мужчинам. Думаю, дело в том, что эмоциональной привязанности у нас с ним так и не возникло. Мы совершенно разные люди во всем, кроме постели. И говорить нам было по большому счету не о чем.

Он мечтал иметь секс с Сережкой, который ему отказывал и вообще «косил под натурала». А у меня половые акты с Сергеем случались все реже и реже. Он стал холоден. Трахал меня, смотря при этом по видео гетеросексуальное порно. Всегда категорически отвергал ласки после близости. Вроде как побаловались — и все, закончили. Он, стало быть, отошел от голубых дел, а мне просто делает одолжение по большой дружбе. Вот и Стаса нашел, чтобы я не скучал…

Но однажды Сережка, мне он сам об этом рассказал, встретил Павла Афанасьевича. Мужчине было за сорок, богат и влиятелен, имел жену и детей, но при этом… Сергей рассказывал мне, что они делают друг другу минет, но не занимаются анальным сексом. Этот мужчина стал оказывать Сергею протеже, и мой друг резко поднялся в карьере. Но вскоре Павел Афанасьевич внезапно умер от инфаркта… И карьера Сергея застопорилась. Я уверен, что если на пути моего друга попадется еще подобный покровитель, то Сережка будет жить с ним.

Снова женщины

А у меня через несколько лет появились все-таки контакты с женщинами.

Помню, в институте, куда я, пережив неудачу с МГУ, поступил вскоре после армии, была у меня сокурсница Катя, немного странная девушка, с репутацией дурочки. Как-то, во время бурного отмечания очередной сессии, Катя с рыданиями объяснилась мне прилюдно в любви. А сокурсники смеялись. После вечеринки мы поехали домой ко мне. Уложил ее, пьяную, в кровать, лег сверху, ввел член во влагалище и даже сделал несколько фрикций. Но она вдруг сказала: «Хватит, хватит!» — и оттолкнула меня.

Мне она совершенно не нравилась. Массивная, какая-то кособокая… В общем, когда я пригласил Сережку на «новое блюдо» (еще и показать ему, что тоже не лыком шит, могу групповухи устраивать), то не испытывал угрызений совести.

Мы все втроем приехали ко мне, устроили небольшое застолье, поговорили. Катя осталась ночевать. Мы с Сергеем легли отдельно. Сережка громко, напоказ, сказал: «Я в одну постель с мужиком никогда не лягу!» — и полез к ней в постель. Что-то Кате шептал, но так ее и не убедил. Вернулся ко мне. Я ему сделал минет под одеялом, так что для меня-то вечер удался.

А настоящий роман в институте у меня случился с другой моей сокурсницей — Ирой. Инициатива была не моя. Она подсела ко мне на одной из лекций, мы разговорились. Она не была красавицей (мой отец, увидев ее, фыркнул: «Я бы на такую и не посмотрел!»), небольшая, мальчикового типа, с короткими, но густыми волосами, озорным взглядом. Я пригласил ее к себе домой. Она, зардевшись и смущаясь, согласилась. Дома, когда дошло дело до постели, она отказывалась, и я вроде как ее уломал, хотя сопротивления как такового и не было.

Потом переживал, что «развел» девушку: у нее были и муж, и ребенок. Вышла замуж, как моя мама, в шестнадцать. И у нее тоже были послеродовые разрывы на животе, как у моей мамы, и тоже она комплексовала по этому поводу.

После рождения ребенка у Ирины с мужем испортились отношения. Я читал, что так нередко бывает. Ну а я оказался «отдушиной».

С ней я наконец уверился в своей мужской состоятельности. Проблем с эрекцией почти не было. Я долго не мог кончить, но это скорее мне в плюс: ведь я знаю, что в основном у мужчин проблема с преждевременным «спуском».

Если бы не она, я бы бросил институт. Ира помогала мне с нелюбимыми предметами. «Углубленные» занятия кончались сексом. Мужу она говорила, что остается ночевать у подруг.

Вспоминаю ее и испытываю самую большую нежность, как ни к кому из своих немногочисленных любовниц. У нас не было перспектив. В случае ее развода мне пришлось бы усыновить Ириного ребенка. К этому шло, она даже привезла как-то маленького к нам. Славный мальчик. Но мама сказала мне, что не надо брать чужого и разрушать семью. Я все взвесил и согласился. После получения дипломов наш роман тихо заглох.

Потом у меня была связь с продавщицей из магазина, где работала тогда мама. Зинаида была огромной, разбитной, легкой на передок бабищей лет сорока. Мы с ней оказались в одной постели после какой-то пьянки у нас дома. Она фактически изнасиловала меня… Между нами не было ничего общего, но я радовался тому, что в графе «Наличие женщины» у меня все-таки снова появилась хоть какая-то галочка. Впрочем, расстались мы быстро.

Вслед за тем была у меня еще одна мамина подружка, Людмила. Но совершенно другого плана: худенькая интеллигентная женщина лет тридцати пяти (мне тогда было двадцать шесть). Опять вечеринка у нас дома, она, увидев меня, сразу припала ко мне, стала гладить, говорить: «Господи, какой красивый…» — у меня от этого сразу наступила эрекция. Я давно понял, что у меня «все в порядке» с эрекцией, когда меня любят и желают, а когда я сам «проявляю инициативу» — сразу начинаются проблемы.

Мы встречались довольно долго. Мне нравилось ее маленькое тело. У нее было очень красивое влагалище. Я часто целовал его, любил, когда мы ложились «валетом». Вообще секс с ней был самым изощренным. На этот раз я был доволен своей потенцией. «Ах, если бы Сергей видел!» — говорил я себе. Но вспоминал: закон подлости не дремлет, и на его глазах у меня, конечно же, ничего бы не получилось.

Отношения наши с Людмилой были, как она однажды высказалась, «чисто сисечно-писечные, ничего больше». Я не представлял ее в качестве жены, себя — отчимом ее ребенка.

Мы расстались как-то внезапно: я напросился в гости, когда у нее была температура, она уступила мне в постели, а потом мы сидели за столом, я что-то неудачное сказал, она «зацепилась», я психанул, ушел, и все.

После этого была совсем уж маргинальная связь с одной соседкой по дому, Риммой, которая известна всей округе как б… Тоже по пьяни. Муж избивал ее, и часто ее тело было в жутких синяках. Она в свою очередь поколачивала его. Чем дальше, тем больше Римма погружалась в алкогольный туман. Уже доходило до того, что видела чертей… Как-то постепенно с ней мы разошлись. Я иногда встречаю ее — они совсем с мужем опустились.

Как ни странно, именно эта Римма «раскусила» меня. Однажды в постели она стала массировать мне ягодицы и засунула два пальца в задний проход. «Что ты делаешь?» — пробормотал я. «Ну, мы же играем в открытую», — сказала она мне.

Чуть не убили

Однажды меня чуть не убили — вроде как за голубизну.

В моем отделе работала Соня. Она была пьющей и хлебосольной. И мы всем отделом порой приезжали к ней в гости. Однажды по случаю какого-то праздника мы опять поехали к ней. В итоге все разъехались, а я остался ночевать: мне ехать было далеко.

Соня легла в спальне. А мы с ее мужем, Костей, сидели в гостиной. «добивали» бутылку и разговаривали. Он был мрачен. Я пытался его развеселить, но он буркнул: «Прекрати эту клоунаду». Как я не почувствовал угрозы? Алкоголь сделал свое дело, я сказал: «Ну ладно, Костя, давай спать» — и стал раздеваться. Внезапно с криком «Сдохни, пидор!» он схватил со стола кухонный нож, которым резали закуску, и бросился на меня. Не тыкал, а размахивал им, — наверное, это меня и спасло. Полоснул по спине, потом ниже, распорол трусы… Я стал заслоняться руками — руки тоже оказались изрезаны, все было в крови.

Вообще-то Костя был ниже ростом и, наверное, слабее меня физически, но что-то — алкоголь? стресс? страх? — практически парализовало меня. Все же мне удалось, получив еще несколько порезов, выхватить у него нож. В смятении я выскочил на лестничную клетку, а потом на улицу (между прочим, был ноябрь, кажется, даже лежал снежок) и стал орать: «Вызовите милицию!». Видок был тот еще: голый окровавленный парень с ножом в руке…

Приехала милиция, Костю вытащили из квартиры, на меня накинули куртку. Нас привезли в отделение: его — в «обезьянник», а меня усадили на стульчик в «предбаннике». Приехала «скорая»: потыкали в порезы ваткой со йодом, залепили пластырем. Представляю, что врачи подумали: алкаш, милиция, пьяные разборки…

О дальнейшем мне и вспоминать не хочется. С мамой была истерика, отец высказался в духе «надо меньше пить», а когда речь дошла до причины… Не знаю! Константин тоже клялся и божился: не помню, не знаю, прости!

Я хотел только одного: чтобы это все быстрее кончилось. Подписал так называемую «обоюдку», отказ от претензий, и Костю выпустили.

Мама настаивала на суде, наказании, и ее очень огорчило, что с ее мнением не посчитались. А отец сразу согласился «отпустить мужика». По-моему, он так и остался при убеждении, что я хотел трахнуть Соню, а муж приревновал. Ну и ладно. Лишний кирпичик в шаткий фундамент моей репутации как «нормального парня», наверное, не повредит.

Что же это было на самом деле? Я ведь не приставал к Константину. Но сейчас, трезво анализируя… Ведь я порой смотрю на мужчин, представляя определенные перспективы. Какой-то знаменитый зарубежный артист рассказывал, что при взгляде на женщину всегда представляет, каким будет ее лицо в момент оргазма. Вот так и я. При взгляде на женщину, правда, у меня таких мыслей не возникает. Я могу отвлеченно подумать: ну, красивая. А при взгляде на мужчину — бывает, представляю, как он со мной…

Может, Константин это почувствовал? А может, испугался собственного желания, когда я стал перед ним раздеваться, и поэтому стал резать меня?

Не знаю. Убежден лишь в одном: ревность здесь ни при чем.

Папа

Что касается отца… Подозревает ли он о моем гомосексуальном опыте? Вероятно.

Он вроде как жуткий гомофоб, но я думаю, что из тех, у кого самого «рыльце в пушку».

У него есть друг детства, Яков, с которым папа всю жизнь поддерживает отношения. Я познакомился с ним уже будучи взрослым. Это невысокий, ухоженный, немного суетливый, с беспокойными глазами, дяденька. Всю жизнь холост. Мама однажды была у него в гостях и рассказала, что свою квартиру он держит в исключительной чистоте. Чуть что пролилось или рассыпалось — Яков сразу несется с тряпкой, «никакой женщины не надо».

Однажды я приехал к отцу и его новой жене на дачу. Там оказался в гостях и Яков. На ночь нам с Яковом постелили наверху, на втором этаже. Мы еще какое-то время светски побеседовали, потом легли. Он сопел, тяжело дышал, томно постанывал и как бы невзначай, в дремоте, прижимался ко мне. У меня мелькнула озорная мысль: а что, если?.. — но я сдержался. Последствия могли быть непредсказуемые.

У мамы фактически нет сомнений, что отец с Яковом поддерживают не только дружеские отношения. А как-то раз, во время очередной семейной попойки, когда папа снова стал ругать голубых, я усмехнулся и сказал ему: «А разве ты не имел Якова в ж-пу?!» Отец в ответ: «Ха-ха-ха! Кто сказал?!» — «Да он сам же и сказал!» — засмеялся я. «Вот сука!» — захохотал папа. Дальше тему как-то замяли.

Но это был случай, когда отец был благожелательно настроен. В обычной ситуации, на трезвую голову, я бы не стал задавать, хоть шутливо, хоть серьезно, такой вопрос.

В последнее время он приезжает к нам с мамой все реже и реже. Меня это устраивает. Общение с отцом для меня всегда акт психологической войны. Мне нужно достойно отвечать на его упреки в своей «жизненной несостоятельности», стараясь при этом не сорваться.

Однажды сдержаться не получилось… Я ударил его по голове бутылкой из-под водки. Хорошо, что она была к этому времени почти пустой.

Папа не потерял сознания, но пошла кровь, мама завопила что-то про армию, про мой диагноз…

Я испугался. Вызвали «скорую помощь». Папе перевязали голову, и мы даже продолжили пить, я извинялся. Рыдал.

Наутро он поехал домой, а потом, как рассказал, обратился в элитную клинику, и у него «месяц вынимали стекло из головы». Рассказал об этом своей жене, и с тех пор у нее появилось новое словесное оружие против меня: «А ты родного отца бутылкой ударил».

Я думаю: а ведь мог его тогда и убить. Что бы со мной было? Скорей всего я бы немедленно покончил с собой. Выпрыгнул бы с балкона — у нас высокий этаж. Потому что и тюрьму я не «потяну» — даже минимальный срок, думаю, кончится для меня изнасилованием и зверским убийством, — и позор и ужас отцеубийства не переживу.

С тех пор поклялся воспитывать выдержку. Иногда получается, иногда нет. Уж до таких страстей дело, тьфу-тьфу-тьфу, больше не доходило.

Долг перед обществом

Все время моей сознательной жизни я иногда думал: а ведь нужно выполнять «долг перед обществом» — создать семью. А главное, что мама очень хотела внуков и постоянно мне об этом говорила.

Она давно догадалась о моем голубом опыте и относится к этому достаточно спокойно. Хотя я никогда не заводил особого разговора на эту тему и не афишировал своих отношений. Давно, с детства, мама говорила, что во мне «мало мужского», но тут уж ничего не поделаешь, они с отцом сами виноваты, и все, что от меня требуется, это оставить после себя потомство.

Я знал при этом: красавицу, интересную внешне и внутренне женщину не потяну. Ни финансово, ни психологически… Нет во мне достаточной мужской энергетики, которая бы удержала такую даму. Понял, что привлекаю только две категории женщин: или элементарно «легких на передок», или с несложившейся личной судьбой.

Неудовлетворен я был и голубой стороной моей, мягко говоря, не слишком бурной половой жизни. С Сергеем отношения стали в основном чисто дружескими, а со Станиславом так и не возникло эмоциональной привязки. Он был снобом, эстетом, очень педантичным, четко планирующим свою жизнь — словом, полной моей противоположностью. Я совершенно не разбирался в сфере его профессиональных интересов и не мог поддержать разговор на эту тему, а его, в свою очередь, не волновали мои увлечения. Как-то он сказал, что считает меня любовником, но не другом. А вот Сергей для него друг, но, к сожалению, не любовник. Так-то.

В общем, я захотел перемен…

К этому времени у меня появился компьютер, и я тут же подключился к Интернету и стал «рыскать». Была знакомая, наверное, многим свежим пользователям эйфория свободы. Но была и опаска. Я уже слышал и читал, что в Интернете можно и нарваться…

Тем не менее я разместил объявления на сайтах знакомств: парень, бисексуал, ищет мужчину или женщину. Посмел даже, после долгих сомнений, разместить несколько фотографий. Сам я не отвечал на чужие объявления: боялся.

Откликнулись и женщины, и мужчины. С мужчинами я проявлял больше осторожности. Каждое очередное сообщение в газете о зверском убийстве на голубой почве заставляло меня трусить по-черному. Я переписывался, но не доводил до контакта.

Наконец некий парнишка назначил мне свидание. В метро. Я приехал, прождал часа полтора. Никто не подошел. А может, он издали посмотрел на меня, оценил, и не понравился я ему…

Еще один мой респондент писал «сопливые» письма, что хотел бы отдаться, но не каждому, а только такому же, каким был его друг в юности… Я не собирался с ним возиться, тем более что предпочел бы отдаться сам.

Однажды какой-то мужик предложил мне приехать к нему на ночь. Будет на машине, заберет меня у такого-то метро, собирайся. Я и стал собираться. Мама была дома: «Куда?!» — «Да вот, девушка пригласила к себе на всю ночь». — «Сынок, не такой уж ты боевой, чтобы куда-то ехать к незнакомым людям. А я буду переживать». Я и сам боялся, и уже рисовались сцены из криминальной хроники: увезут на машине куда-нибудь за город, а потом разбросают куски по кюветам… Слова матери попали на ту чашу весов, которая сразу перевесила. Отзвонился мужику, сказал, что не могу, обстоятельства. Он протянул: «Ну-у, я из-за тебя такую встречу отменил!» — но в общем, судя по голосу, не очень расстроился.

В конце концов, думал я, у меня уже есть, как бы там ни было, Сережка и Станислав… и фаллоимитатор. Чего искать себе на ж-пу приключений в прямом и переносном смысле?

Но я все равно продолжал переписываться — наверное, по той же причине, по которой Сергей порой названивал в службы досуга, не собираясь никуда ехать.

Потом стал письма слать один мужчина из провинции. Увидел, понимаешь, фотографию, прочитал объявление, очень хорошее, отличается от других, хочу познакомиться… Так настойчиво, что я даже испугался. Вдруг маньяк?

Теперь о женщинах, которые отозвались на мои объявления. Девушка по имени Лариса прислала мне свою фотографию. Симпатичная. Мы списались, назначили свидание. Но, на беду, накануне этого я прочел какую-то заметку про аферисток, которые под видом знакомства в Интернете «клофелинили» клиентов и грабили их. Ну конечно, подумал я, а я уши развесил! Вот так накрутил себя. Приехал на свидание, которое было назначено в метро, злой. Увидел девушку и с ходу ляпнул: «А вы сейчас работаете?» — «В каком смысле?» — «Ну, то есть, извините, вы… ммм… путана?» — «Да, работаю», — сказала она, и, развернувшись, направилась к эскалатору. «Подождите, — я поспешил за ней, — я хотел сказать… в Интернете много служб досуга, девушек легкого поведения… Не хотел вас обидеть. Просто если вы из-за денег, то я сейчас не готов…» Под такие слова мы вышли на улицу, и она решительным шагом пошла прочь.

Я постоял как оплеванный и вернулся домой в препоганейшем настроении. Пил водку, плакал, потом написал на ее е-мэйл покаянное «сопливое» письмо, но ответа не получил.

К свиданию с другой интернетовской знакомой подготовился более старательно: одежда, цветы, настроение, улыбка! Свидание назначил на той же станции метро, чтобы, так сказать, искупить неудачный опыт.

На сей раз девушка оказалась не столь эффектной: маленькая, невзрачненькая. А вот не упускай шансы, сказал я себе, но отступать некуда… Пошли с ней гулять по Тверской. Но говорить было не о чем. Она молчала, я вымучивал темы и зачем-то ляпнул о своем голубом опыте. «Вот хочу все-таки полюбить женщину», — пробормотал я. Она хмыкнула: «То-то я смотрю. Какой-то ты странный. Прямо-таки хабалка».

Мы свернули в одно недешевое заведение (отроду в них не ходил, «жаба душила», но тут уж гулять так гулять), уселись за столик… Ну не идет разговор! Так, абы заполнить пустоту: учишься там-то, работаешь там-то… Никаких «флюидов», ничего. В конце концов я сказал: «Вот так люди знакомятся, дают объявления, а встретятся, и получается, что им не о чем говорить…» — «Тогда зачем вообще давать объявления?» — пожала она плечами.

Я расплатился, мы вышли в город. «Куда теперь?» — «Ну, вон кино, зайдем». Зашли. Билеты были недешевыми, а фильм оказался скучным. Просидели полтора часа в кинотеатре, не в обнимку, никак. Господи, думал я, когда же это закончится?! Наконец — все. «Понравилось кино?» — «Ну, так себе, а вообще-то я комедии люблю». Проводил ее до метро. «Созвонимся».

Понятно, что снова повторилась история десятилетней давности — с Наташей. Но на сей раз я честно, преодолевая неохоту и смущение, позвонил. Она сказала, что куда-то едет с родителями, а потом учеба, еще что-то. В общем, понятно. Больше мы не общались.

Жена

И вот я встретился с Ольгой. Она тоже отозвалась на одно из моих объявлений. Сначала была очень теплая переписка по Интернету. Она писала мне так, как будто знает меня давно и обо мне мечтала. Меня это озадачило. Я даже подумал, что это Сережка подговорил кого-нибудь из своих подруг… Потом оказалось: именно Ольга станет моей женой.

Мы с ней первый раз встретились в метро и пошли по тому же маршруту, что и с предыдущей, в тот же клуб. Она оказалась на несколько лет старше меня, далеко не красавицей, одинокой, с неудавшейся личной жизнью, — но именно все это и придало мне уверенности в себе. А главное, что я сразу почувствовал ее расположение ко мне. Когда сидели в этом клубе, смотрели друг другу в глаза и говорили, я понял: вот оно!

Не думал о любви, нет. Но понял, что в одной постели мы окажемся наверняка. Про себя подумал: вот у нормальных-то мужиков, вроде моего друга Сергея, таких встреч по пять в неделю случается, а я тут…

На следующий день мы снова договорились встретиться. Но накануне мне прислал письмо тот самый мужчина из провинции, который меня домогался особо активно и которого я выше окрестил «маньяком»: приехал на пару дней в Москву, хочет встретиться.

Что ж! С «маньяком» я договорился на утро, а с Ольгой — на вечер. Я чувствовал себя половым террористом: кручу вот романы сразу с двумя, да еще разных полов. Вот такой я крутой. Почти как мой друг Сережка.

В целях безопасности я пригласил «маньяка» в людное место — в то самое гей-кафе, где мы бывали со Стасом. Мужчина из провинции оказался симпатичным, мягким, интеллигентным. Звать Петром, тридцать два года. Менеджер. Когда он заговорил, я со вздохом подумал: не совсем то. Оказывается, Петр имел гомосексуальный опыт в юности. А теперь — только фантазии, которые он никак не решается воплотить, а может, оно и не надо, есть ведь жена, ребенок… Не поделюсь ли я опытом, каково это — быть голубым? А СПИД?..

Я-то искал опытного, активного и напористого мужчину, а сам на роль «голубого педагога» вряд ли гожусь. Но общение с Петром показалось приятным, мы засиделись. Говорили не столько «по теме», сколько о литературе, театре, кино.

Глянул на часы — ой! — уже сорок минут, как Ольга должна ждать меня в метро. Ничего, подумал я, у меня еще миллион таких будет. А может, она еще и не приехала, и вообще… Просидели еще минут двадцать. Но совесть меня все-таки загрызла. «Пора идти, — сказал я Петру. — У меня… В общем, важная встреча». — «Ну ладно, пойдем». Расплатились в складчину. Договорились созвониться и встретиться. Спустились в метро.

Ольга хмуро стояла у колонны. Я в шоке стал извиняться. «Вот, встреча, дела…» Они даже поздоровались, перед тем как Петр пошел дальше, на поезд. «Ну, это тебе дорого будет стоить, — улыбнулась она. — Купи мне вон ту красную розу». Я купил.

Кажется, в тот же вечер мы поехали ко мне домой. Был секс — теплый и нежный. Но она договорилась ночевать дома. Я дал денег ей на такси. Расстались. Обещали созвониться.

Но на следующий день мы уже договорились встретиться с Петром! Половая жизнь бьет ключом, отметил я не без гордости.

На встречу поехал со Стасом. Петр ждал, где и обещал, у станции метро. Я их познакомил. Мы поговорили о том, о сем. «Ладно, — сказал Стас, — приглашаю вас сегодня на мальчишник! А пока мне нужно по делам». Он отозвал меня в сторону и тихо сказал: «Классный мужик, обязательно приходите на мальчишник, я еще соберу ребят». И спустился в метро. Я облизнулся, представив себе гомосексуальную оргию.

Мы с Петром остались вдвоем, прошлись по улице, разговаривая на разные светские темы, и поскольку у него тоже были какие-то дела, мы через час-полтора разошлись. Договорились, что к вечеру созвонимся и поедем в гости к Стасу. Петр очевидно созрел, чтобы снова вспомнить юность…

Но, когда я приехал домой, мне позвонила Ольга. И пригласила к себе.

Куда же ехать? Туда или туда?..

Я выбрал Ольгу.

Что теперь?

Вскоре мы стали жить вместе, а потом поженились, и она родила мне ребенка.

Мы никогда не обсуждали голубые дела с ней. В начале наших отношений я, бывало, «хабалил», на что-то ей намекал. Вел себя в духе «не нравится — не ешь». Но она не ушла от меня. Просто дала понять, что ей эта тема и неприятна, и неинтересна. Мы это «вывели за скобки».

Голубые мои отношения в принципе заглохли.

Когда я приезжаю в гости к Сережке, мы выпиваем, слушаем музыку, обсуждаем совместные дела, вспоминаем прошлое. Старые друзья! Очень изредка по пьяному делу я «развожу» его на секс, который сводится к тому, что делаю ему минет и глотаю сперму. А он как бы не очень эти доволен, уступает мне, делает одолжение. Потом не звонит два-три месяца. И все-таки мы снова встречаемся.

Что касается женщин, то здесь Ольге, кажется, совсем не о чем волноваться. Я не понимаю, зачем должен заниматься так называемым кобеляжем. Чем та или иная женщина хуже или лучше другой. Ни от чего не отказываюсь, но сам проявить инициативу, кажется, не способен.

Я счастлив, что у меня есть ребенок. Семья. Короче, все как у людей. И то, что мы с женой сейчас живем раздельно (с моей матерью у них не сложились отношения), тоже входит в понятие «как у людей». Так ведь живут многие семьи. Разлуку переношу совершенно спокойно. Скучаю только по дочери, которую время от времени навещаю, привожу деньги.

Я знаю, что не откажусь от гомосексуальных отношений, если буду уверен в партнере. Получится встретить такого мужчину — хорошо, нет — значит, нет. Специально я никого не ищу, не шастаю ни по клубам, ни по плешкам, ни по Интернету. Стремно все это, да и некогда. В последнее время много работы. Я профессионально востребован, и это радует…

* * *

А теперь мой комментарий.

Каждому слову веришь. По мере чтения ловишь себя на мысли, насколько же жизнь грустна для тех, у кого все идет не так, как у всех.

Впрочем, многое типично. Неудачный брак матери, рождение сына, против которого возражал отец. Развод. Детство на нервах. Одиночество. Изучение самого себя.

Не знаю, как на читателя, а на меня произвели сильное впечатление строчки об армии и о пребывании автора в психиатрической больнице.

Ключевыми фразами для понимания Василия, героя исповеди, стали для меня вот эти:

«Я давно понял, что у меня „все в порядке“ с эрекцией, когда меня любят и желают, а когда я сам „проявляю инициативу“ — сразу начинаются проблемы».

Любить! Этому родители в детстве и не научили автора исповеди.

Воспитывали. Следили за успехами в школе. Помогли получить приличное образование. Но не научили любить. И не научили влюблять в себя других людей.

Можно ли автора назвать гомосексуалом? Нет. У него были попытки найти ту женщину, с которой ему будет хорошо. С женщиной как объектом для секса или с женщиной-человеком? И тут я ставлю много вопросительных знаков.

Автор исповеди хочет быть как все — и поэтому ищет женщину. Но тяга у него, внутренняя, — к мужчинам. И себя он нередко ощущал в роли подчиненной. Им должен был кто-то обладать.

Но и его контакты с мужчинами — это тоже желание лишь получить сексуальную разрядку, а не найти свою любовь: чтобы влюбился он, чтобы влюбились в него.

Вспоминаю своего учителя Арона Белкина. Уверен: если бы Василий пришел на прием к Арону Исааковичу лет в 14-15 и все честно рассказал бы ему (а Белкин умел располагать пациентов к откровенности, искренности), то, пройдя курс психотерапии, юноша нашел бы себя и избежал многих неприятностей, которые ему пришлось испытать.

Нет, это не типичный гомосексуал. Скорее бисексуал. А может быть, ложный гомосексуал. Просто в контакте со своим полом Василию легче. Василия не научили видеть человека в человеке. Резкое деление всех на мужчин и женщин, когда секс — главное в жизни. В период острой сексуальной потребности (подростковый возраст) секс стал превалировать над всем остальным — поиском своего призвания, саморазвитием. И одновременно — страх: я не такой, как все, и если кто-то об этом узнает, меня начнут презирать.

В чем-то человеку повезло, когда он встретил Ольгу. Она приняла Василия таким, какой он есть. Он ей понравился. Она родила. Станет ли счастливой девочка — дочь Василия и Ольги? Если будет воспитываться без отца — шансов на счастливое детство мало. А в детстве, как известно, закладывается все. Получается эстафета: у Василия было неудачное детство, а в дальнейшем — сложности в жизни, так в дальнейшем произойдет и с его дочерью.

Я долго разговаривал с Василием, и не один раз. Он образованный, грамотный человек, с хорошими литературными данными. Мог бы стать критиком, известным журналистом, руководителем того или иного издания, быть обеспеченным в материальном плане — и все пошло бы у него иначе. Но он не верит в свои силы. Он сдался под напором бытовых неурядиц. У матери Василия не складываются отношения с невесткой — принимается с ее стороны решение жить отдельно. Жить отдельно — отсутствует нормальная, регулярная половая жизнь. Что взамен? Кружок «Умелые руки» и опять же поиск однополых контактов. Одноразовых встреч.

Как поступать в таких ситуациях?

Мне комментировать легко. Дать советы: снять комнату и жить, несмотря ни на какие трудности, семьей: жена, ребенок, он глава семьи. Развивать свои способности, писать книги, издаваться, зарабатывать деньги. Взять ссуду в ипотеке на квартиру.

Я много говорил с Василием и о его отношениях с матерью — и выяснил, что их взаимоотношения далеки от идиллических. Все на нервах. Мать, конечно, любит сына, сын пытается понять мать, но вдвоем друг другу портят нервы. И вроде человеку уже за тридцать, а он не готов к самостоятельной жизни.

Как там говорил Андре Жид? «Покажите мне счастливого гомосексуала, и я покажу вам веселенький труп».

Здесь важно, чтобы человек сам научился себя, как это ни банально звучит, любить. Василий должен принять для себя решение — какую жизнь он хочет вести. Окончательно разорвать с семьей, искать одноразовые встречи? После каждой подобной встречи ежемесячно проверяться, не подцепил ли он СПИД или сифилис? Идя на новые встречи, каждый раз бояться, а не стукнут ли его, нет ли здесь провокации?

Или Василию лучше всего запастись терпением и методично искать, искать и искать того человека, который его полюбит и кого в ответ может полюбить он? Но ведь Ольга, судя по рассказам и по тому, что написал сам Василий, его любит. Так, может быть, не убегать от себя? (Ольгу я не видел и не знаю, не могу понять из исповеди ее характера, привычек, искренности отношений.) За любые ошибки надо расплачиваться. Если брак с Ольгой — это ошибка, и Василий согласился на него лишь потому, что это регулярная половая жизнь, то, конечно, надо расстаться. А самому Василию, если он хочет любви, детей, продолжать искать — но не среди своего пола, а среди женщин.

Василий обаятелен, красив, статен. Я уверен, что огромное количество женщин почло бы за радость быть постоянно с ним, способствовать развитию литературных способностей Василия. Но ведь он с ними не встречается.

С другой стороны, я знаю и другого Василия: что он избрал для себя особый стиль жизни. Занять время работой. Жить так, чтобы — ни одной свободной минуты. В некотором роде — сублимация. Уставать, напрягаться, зарабатывать, найти интересное дело и двигаться вперед. А там — жизнь сама вывезет.

Такое решение возможно. Если человек хочет и все делает для того, чтобы случай пришел — случай, который решит его личную жизнь, — то так оно и произойдет.

Все хорошее — при Василии: способности, внешность, собственное жилье, работа в интересной фирме, где есть путь для роста, встречи с теми, кто поможет ему сделать карьеру. Что ж, если человек на перепутье, то для начала — не так уж мало.

Боюсь делать какие-либо прогнозы. Но было бы интересно узнать мнение читателей нашего сайта — что они могут сказать по поводу этой исповеди.

Обещаю ответить на все полученные письма. Мало того: обещаю переслать эти письма автору исповеди.

Ваш Владимир Владимирович Шахиджанян

1432


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: