Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Когда дворники были студентами

Часть 1. Из почтальонов Михайловки — в дворники первопрестольной

На эту тему у меня лежат две коробки дневников. Но дневники сами по себе — отдельная тема, практически мемуары. А я хочу писать по памяти — с высоты прожитых лет. Как известно, памяти свойственно отсекать всё второстепенное, несущественное и не самое приятное из нашей прожитой жизни, оставляя то светлое и чистое, что помогает нам, уже настоящим, удержать баланс в реальности. А реальность наша как никогда сложна, мало изведана и мало изучена , поскольку все мы в ней первопроходцы, и каждый изобретает свой велосипед и открывает свою Америку. Я с удовольствием Америку поменяю на Аляску, некогда бывшую Русской, которую и буду открывать для себя лично заново. Мою Аляску — мой материк под названием Студенчество.

 

Виновата почта

Моё студенчество на журфаке МГУ пришлось на времена перестройки. Ну, так получилось. Как говорится (а вернее, как написал питерский поэт Александр Кушнер), «времена не выбирают, в них живут и умирают». Тут кому как, а мне повезло — я жил и пока не умер.

Началось всё с того, что жил я и работал почтальоном в Михайловке — пригородном большом селе в родимом моём Оренбуржье. Город — это Бугуруслан, что переводится с башкирского по-разному: и как «бык и лев», и говорят, что когда-то тут, в степных саваннах, действительно водились львы, и как «сад львов», и просто какой-то водоёмный этноним, связанный ещё с мужским именем Арслан.

Городок наш преимущественно русский, хотя по району много мордвы и достаточно моноэтнических татарских поселений. Вот, например, в том же пригороде есть сёла Карповка, Ключёвка, Лобовка, Благодаровка, Аксаково (с музеем-заповедником писателя), старообрядческая Елатомка, есть Саловка, Завьяловка, Красноярка, Баймаково, Коптяжево, Бестужево…

Понятно, что русские, даже Баймаково, ибо треть из них — бывшие владения известных дворянских фамилий. Но есть чуть подальше Турхановка (эрзянское село с тюркским же названием — по одноимённой речке, соединяющей Турхановку с Бугурусланом, а на этой же речке располагалась и моя Васильевка, которой не стало в 70-е годы прошлого века, ещё при советской власти), есть мордовские деревни Нуштайкино, Сапожкино, Кирюшкино, Старое Тюрино и даже Мордовский Бугуруслан… А там уж, дальше — Алькино, Старые Шалты, Татарский Кандыз, Чишма-Баш…

Поработать почтальоном меня попросил колхозный парторг по фамилии Варивода. Украинцев и белорусов в Михайловке и ныне живёт достаточно. И работая на почте, я как-то списался с одним московским журналистом, которому понравилось моё умение литературно излагать мысли. Он приложил максимум усилий, чтобы сначала уговорить меня, уже 30-летнего, поступить на журфак МГУ, а потом и непосредственно влиться в столичную «тусовку» в качестве студента элитного учебного заведения.

 

Чаепития в Мытищах

Начало этой эпопеи было трагикомическим. Провожавший меня средний брат увязался за мной и тоже приехал в Москву — в домашних тапочках. Там мы поначалу устроились у моего визави, подвигнувшего меня на студенческую авантюру. Так мне тогда казалось.

 
Брат Юрий слева

Нам пришлось ехать с вещами, причём с пересадкой в Самаре — из-за сложностей поездного расписания в конце отпускного сезона. В Самаре у нас украли одну из коробок. По счастью, там были кухонная утварь, электроплитка и всякие инструменты для ремонта. Это дабы мне легче было обустроиться на новом месте, пусть это была бы даже «общага».

Просто мы скооперировались с тремя попутчицами, в результате вещей оказалась гора, и в этой куче коробка как-то исчезла. Мы её могли и забыть на платформе — в спешке и неразберихе, да ещё в вечерних сумерках. Но скорее всего её спёрли — обычная вокзальная практика плюс «лихой» фон той переломной для Отечества поры.

Первое время я жил в Валентиновке, это дачный посёлок за Мытищами. Из VIP-персон в то время там жили Юрий Никулин и Валерий Леонтьев (на его даче, кстати, снимался один из выпусков «Рождественских встреч Аллы Пугачёвой).

Я жил на даче писателя, педагога и журналиста С.Л. Соловейчика — в роли сторожа. Дача была летняя, но прожил я в ней до глубокой осени. Хозяин же обитал в Переделкино на даче писателя Анатолия Рыбакова — автора историко-революционных приключенческих романов для детей и юношества «Кортик», «Бронзовая птица» и др. Сам Рыбаков жил в Америке.

Симон Львович Соловейчик на волне «перестройки» основал новую газету «Первое сентября». Стараниями моего «патрона» по переписке и переезду я оказался в штате этой газеты. Некоторые наши планёрки проходили на рыбаковской даче. Я тут могу запутаться в хронологии событий, но главное — все они имели место быть вначале моего журналистского пути.

С моими будущими «одногруппниками» я перезнакомился на квартире того же патрона. Там проходил своеобразный отбор, а я был его свидетелем. Группа набралась небольшая с ориентацией на испанский язык.

Девушек было три: Ольга Садовникова, Елизавета Манукян и Елена Удача. Остальные — мы: ваш покорный слуга, Сергей Ларионов, Михаил Воробьёв, Максим Лесовиков, Валентин Защипин, Василий Старозуб и Борис Пчёлкин. Фамилии я намеренно поменял.

Валентиновская дача как-то сама собой стала нашей первой студенческой коммуной.

Бориса я пригласил сам, чтобы ему не мотаться в его Волоколамск.

 
Борис из Волоколамска

Михаил, приехавший с Камчатки, по своему умению пробивать запертые двери тоже оказался на общей веранде.

 
Я и Миша

Валентин из Казахстана с наивно-сиротским видом, в дождь, вышел на нас по следу, и ему я отвёл летний домик — отдельно от основного. Там на шифоньере как раз висел постер его любимой Пугачёвой. Я пожалел парня, потому что, не пущенный в дом, он пристроился спать на столике двора перед входом. Прямо под дождём.

Комнат в доме было достаточно, кроватей тоже, был даже городской телефон. И была печь, но она, как оказалось позже, строение не прогревала из-за особенностей планировки — дом стоял на сваях, под досками пола гулял ветер. Зато из этого домика мы бегали встречать рассветы на местную речку. Вставали там посреди длинного мостка, и малиновый шар пламенно поднимался в рассветной дымке прямо посреди болотистого устья в зарослях камыша и осоки.

 

Остоженское ретро

Осень заставила меня искать новое место жительства. Помог тот же патрон. Один из его студентов, работавший дворником в центре, не без труда перетащил меня в коммуналку на Остоженке. Место для Москвы обетованное, вкупе с соседней Пречистенкой, где расположены городские усадьбы поэта-гусара Дениса Давыдова, классиков русской литературы А.С. Пушкина, И.С. Тургенева и Л.Н. Толстого. Под боком начинал восстанавливаться Храм Христа Спасителя. Напротив, на Волхонке — Пушкинский музей искусств. Целые посольские кварталы по уютным старинным переулкам заповедной Москвы.

Остоженка вообще была в то время пешеходной зоной из-за строящейся в районе Зубовского бульвара автомобильной эстакады. По улице ходили ночные гуляки и голосисто пели, как в деревне, «вот кто-то с горочки спустился». Иногда я просыпался среди ночи и не мог понять, где я: в столице или в своей Михайловке — та же звуковая панорама за окном.

Это я уже впоследствии перетащил на Остоженку большинство своих товарищей из их несчастного ДАСа — Дома аспиранта и стажёра на улице Н. Шверника. Кстати, дом этот был экспериментальным, там даже кухонь не предполагалось — еду в квартиры должны были подавать лифты из общей кухни внизу. Но что-то не заладилось, под жилой статус этот дом не подошёл — из него сделали студенческое общежитие. К тому же там была физически гнетущая атмосфера. По легенде, архитектор ДАСа покончил с собой, а дом был построен на бывшем кладбище.

Мои новые друзья с удовольствием перебрались на престижную Остоженку в 15 минутах ходьбы от Кремля и в десяти — от журфака на Манежной площади. Хотя, конечно, в основном на учёбу мы ездили на метро. Но это лучше, чем на грохочущем трамвае вкупе с метро и несколькими пересадками. Это был огромный плюс, крестом своим перечёркивавший кладбищенские кресты на улице Николая Шверника.

Нас в дворниках оказалось пятеро. Один лишь Мишка поселился отдельно — на другом конце Остоженки. А в нашей квартире жили ещё студенты МИСИ и текстильной Академии. Их было меньшинство, но они были старожилы. К тому же художники оказались все баскетбольного роста.

 
Утро студента с метлой. Борис и я

В комнатах водились клопы. Поначалу там ещё и ремонта не было с приснопамятных времён, электричество работало на 137 вольт, приходилось на блошином рынке приобретать трансформаторы. Поэтому в моей каморке в тёмное время суток витал полумрак.

Однажды меня до полусмерти напугал призрак — при свете настольной лампы по противоположной стене от двери к окну двигалась большая и немая тень наподобие крысиной, но величиной с волкодава. В комнате я находился один. Оказалось, это заглянул в гости соседский хомяк. Злую шутку сыграл оптический обман зрения из-за особенностей освещения.

 

Участок участку рознь

Несмотря на то, что на Остоженку из наших парней я попал первым, а потом уже составил протекцию остальным, участок мне достался дальний, неудобный, ответственный и малоденежный — часть Померанцева переулка.

В то время в убираемом мною дворе гремели взрывы — конкуренты расправлялись с «эспэшниками» — владельцами совместных предприятий, то есть контор с участием иностранцев. Из презентабельных окон соседних посольств полностью вылетали стёкла. Осколочную крупу из тяжёлого закалённого стекла я транспортировал в мусорные баки при помощи корыта на верёвочке. Волоком.

Из посольств я помню австралийское, два других подзабыл. Зато моя первая заметка в информационную полосу «Вечерней Москвы» была о таком взрыве (я уже перебрался в штат этой газеты). То есть, у меня в трудовой книжке параллельно шёл стаж учёбы в МГУ и работы в «вечёрке». Причём все пять лет.

Естественно, времени ни на что не хватало. Я прогуливал лекции по-страшному. На планёрках спал прямо под носом главного редактора. В метро научился спать стоя, держась за поручень. И вообще засыпал везде, где можно — как на войне. На лекциях в том числе. Эта привычка у меня осталась поныне. Вечный недосып.

Помучился я с таким участком и решил перебираться ближе к своему жилищу. Там и ответственности было много меньше, и платили много больше. Хотя РЭУ одно и то же. На этот раз мои товарищи хлопотали за мой перевод. А платили нам тогда миллионы — до их деноминации. Мы были студенты-миллионеры. У меня получалась зарплата в газете, стипендия, гонорары и дворницкий оклад. Я мог без ущерба разъезжать на такси.

Но так было не всегда. Победствовать тоже пришлось. И тогда меня сильно выручал сосед «дверью в дверь» — чемпион Молдавии по плаванию Юрий М-ник. Он занимался оптовой торговлей (сигареты, овощи и прочее), его сожительница Ирина была пианистка, в их комнате стоял инструмент. Ира сильно поддавала, Юра — в силу обстоятельств. Скандалы были нормой. Это их хомяк меня напугал.

Однажды Иру и её подругу Лену забрали в «дурку»: девки допились. Не доехав до учреждения, они сбежали из автокареты и через всю Москву пешкодралом, ночью, «пилили» с чёртовой окраины в центр.

 

Высокие, высокие отношения!..

Стёкла от книжных полок Лены (москвички, кстати, а не лимитчицы), купленных у неё за литр водки, служат мне полками собственного уже стеллажа и сейчас — в Бугуруслане. А лет прошло немало. Юра покупал мне хлеб и снабжал меня сигаретами из собственного товарного списка. Всегда разными. И я перепробовал на заре этого массового импорта почти всё: от «Данхилла», «Кэмела» и «Лаки Страйка» до «ЭлЭма» и «Максима».

Ещё Юра завёл деревенский ларь в коридоре, где держал картошку. И разрешал мне брать сколько угодно, чем я свободно злоупотреблял, кормя себя и нашу вольницу. Вольница иногда помогала бизнесмену М-нику с переброской вручную его оптово-розничного груза в «Лужники» — тогдашний большой рынок.

Время спустя, обитая уже в другом месте, я прятал Юру от бандитов, которым он задолжал деньги за узбекский лук. Недели две он жил у меня. О риске для собственной жизни я тогда даже не думал. Но это и, правда, были какие-то особые человеческие контакты, на парадоксах, с полюсами беззакония и порядочности в одном флаконе.

Юру я много позже, не будучи уже студентом, встретил на перекрёстке метро Кропоткинская. Он всё же развернулся, держал на Гоголевском бульваре свои палатки. Мы стояли посреди улицы, как фронтовые друзья, а весь автопоток обтекал нас с двух сторон, даже особо не сигналя.

Так же я под Новый год, под сказочно красивым снегопадом, повстречал Надю Б-ву. Мы прямо целовались от радости на Маяковке, на спуске к «аквариуму», двору театра Моссовета, нашему излюбленному пятничному месту для корпоративов издательского дома «Маренго». Маленькая Надя была подругой наших дворников-художников и часто их навещала на Остоженке. Сама же зарабатывала на изготовлении авторских кукол для иностранцев. На выручку от одной проданной куклы она могла жить год. А ещё была соучредителем небольшого кукольно-теневого театрика, приютившегося во дворе в начале улицы Тверской, в бывшей дворницкой. Там я трижды встречал Новый год в очень небольшой компании: Нади и её друга Макса.

А не так давно, несколько лет назад, Максим сообщил мне по телефону, что Надя умерла на его руках от рака груди. Он до сих пор не пришёл в себя от этого факта. У меня же на память остался зимний акварельный пейзаж на ватмане, написанный Надиной рукой…

Продолжение

Сергей Парамонов

52


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: