Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Специалисты рассуждают, произошло ли в России развенчание сталинского мифа (Элла Панеях, Илья Венявкин)

«Даже почитатели Сталина не хотели бы жить в те времена»

G. Petrusov / Slava Katamidze Collection / Getty Images

30 июля 1937 года вышел секретный приказ НКВД под номером 00447. Создававшийся при личном участии Иосифа Сталина приказ, по которому 390 тысяч человек были казнены и 380 тысяч отправлены в ГУЛАГ, стал крупнейшим актом об уничтожении людей в Советском Союзе.

С момента начала Большого террора прошло ровно 80 лет — имя Сталина по-прежнему занимает первые строчки в опросах о популярных правителях ХХ века, а его образ упрощается и мифологизируется. За последние сто лет было лишь две попытки провести массовую дискуссию о Сталине. Первая — при Хрущеве — закончилась его свержением, вторая — при Ельцине — отошла на второй план из-за небывалых для нескольких поколений социально-экономических проблем.

Десталинизация и сейчас волнует абсолютное меньшинство: общество к Сталину либо равнодушно, либо даже благосклонно. «Медуза» поговорила с известными учеными и специалистами о том, произошла ли десталинизация в российском обществе и почему фигура Иосифа Сталина по-прежнему так популярна.

Элла Панеях

Социолог

Первая десталинизация провалилась, потому что было невозможно по-честному разделить ответственность. При Хрущеве советская власть позиционировала себя как наследница Ленина — на самом деле, сталинскую систему невозможно отделить от первых годов советской власти. Изначально во всех развенчиваниях культа личности была заложена ложь о том, что есть хороший большевизм и коммунизм, а есть товарищ Сталин, который пришел и все это испортил: исказил правильное учение и построил не тот социализм, который нужно было построить.

То есть какую-то часть травмы можно было переживать, а какую-то нельзя. Какие-то преступления сталинизма можно было называть, а про остальные нужно было молчать или оправдывать их, потому что они не считались сталинскими искажениями ленинской политики. Например, ликвидацию дворянства и буржуазии как класса нужно было продолжать одобрять, в то время как гонения на советских чиновников можно было называть преступлениями и перегибами, а все бедствия, связанные с коллективизацией, вообще нельзя было обсуждать, как будто их не было. Сочетание этого всего привело к тому, что полной проработки происходившего на прошлых исторических этапах не случилось, и гарантии невозвращения этого всего были невозможны.

Во время перестройки начался новый этап десталинизации. Стало возможно говорить о том, что происходило, открыли архивы, появилась возможность публиковать информацию. Но это движение наложилось на распад Советского союза, достаточно травматичный, на серьезный экономический кризис, неизбежный при таком масштабном изменении политического и экономического строя, и все эти разоблачительные усилия стали ассоциироваться с нелюбимыми в народе тяжелыми девяностыми годами, либеральной политикой, которую представляют ответственной за экономический кризис, — и так далее.

Между тем, исторические сроки, отпущенные на проработку национальной травмы, незаметно прошли. В нашем окружении уже практически нет людей, зрелый возраст которых пришелся на эти годы, которые непосредственно испытали эту травму. Люди, которые жили в те времена, либо умерли, либо находятся в очень пожилом возрасте, если были тогда очень молодыми. Для людей, которые сейчас молоды, это уже история даже не про дедов, а про более давние поколения, про тех, кого они в живых не застали. А значит, эта травма не имеет для них живого лица. Жертвами, или, скажем, соучастниками репрессий оказываются не любимые бабушки и дедушки, которых ты знаешь, которые тебя вырастили, а какие-то абстрактные предки, о роли которых в событиях ты, в силу умолчаний и двоемыслия, свойственных советскому периоду, еще и практически ничего не знаешь. Отношение к ней — это больше не отношение к актуальным, реальным событиям недавнего прошлого, а отношение к исторической картинке, к некому комплексу исторической мифологии, такое же, как к битве на Чудском озере, которая то ли была, то ли ее не вообще было, или войне 1812 года, которая точно была, но все там происходило совсем не так, как в фильме «Гусарская баллада».

Нет ничего удивительного в том, что сегодня среднестатистический человек покупает историческую картинку, которую продает ему учебник и государственная пропаганда. События, утратившие живую, семейную актуальность — это не очень важная сторона жизни для простого обывателя.

Не надо ругать людей за то, что они не знают периоды в истории за пределами своего семейного кругозора так, как знают их историки и увлекающиеся историей интеллектуалы. История со временем превращается в символ, в конструкт, обычные люди принимают ту ее картинку, которую им транслирует официоз, потому что никто кроме официоза ее не транслирует, а узнавать об этом подробнее им не очень интересно. Или интересно — на уровне очень популярной, низкопробной литературы, созданной для развлечения и пропаганды, а не для просвещения. Важно не то, что люди думают о Сталине, а то, что для них стоит за этим отношением, какие ценности, какие представления о должном и о современном порядке вещей. Декларируя хорошее отношение к мифическому Сталину, люди что-то хотят сказать о сегодняшнем дне.

Что представляет собой Сталин сегодня? Для большинства его поклонников Сталин олицетворяет такие вещи, как, например, эффективное управление, хотя историки давно показали, что он не был хорошим управленцем. А еще — борьбу с коррупцией. Да, историки знают, что сталинский СССР не был свободен от коррупции; как всякая плановая система он просто не смог бы без нее существовать. Но образ правителя, который, будучи жесток и эффективен, был якобы способен удерживать коррупцию в рамках, вовремя наказывать коррупционеров, противопоставляется реальности, в которой коррупции очень много, и она почти демонстративно безнаказанна.

Чуть более реалистичная часть репрезентации касается того, что во времена СССР неравенство в обществе было гораздо меньшим, чем сейчас. Если мы, конечно, забудем о чудовищном положении крестьян, о заключенных, которые умирали от голода — для более или менее благополучного горожанина все окружающие его люди не очень отличались друг от друга по благосостоянию. Мифический Сталин олицетворяет для своих поклонников общественный уклад, в котором неравенства (и, в первую очередь, демонстративной роскоши «верхов») гораздо меньше, чем в той реальности, в которой они сегодня живут.

Не все эти ценности хочется разделять, не со всеми хочется соглашаться, но это не людоедские ценности, это довольно банальный набор умеренно-уравнительных и умеренно-государственнических представлений о политическом идеале, свойственных современному полуобразованному городскому населению примерно везде в мире.

Александр Рюмин / ТАСС / Vida Press

Я бы не так сильно старалась объяснить населению, каким был реальный исторический Сталин, — ведь сегодня это уже плоский портрет, нарисованный школьным курсом истории и пропагандой, — а обращала бы внимание на то, что люди хотят сказать, поднимая этот портрет на щит. Они не хотят сказать: «Мы хотим репрессий. Мы хотим, чтобы больше людей сидело в тюрьме. Мы хотим плановой распределительной системы. Мы хотим репрессированных народов. Мы хотим, чтобы наше правительство развязало еще одну мировую войну». Они хотят сказать: «Мы хотим меньше неравенства. Мы хотим меньше коррупции. Несколько более социальное государство, чем имеем. И нам очень не нравится то, что есть, оно у нас болит — поэтому мы выбираем самую жесткую и пугающую из возможных фигур, чтобы заявить об этом». Примерно это они имеют в виду, когда объявляют Сталина лучшим правителем России.

Илья Венявкин

Историк советской литературы и культуры, директор образовательных программ InLiberty

Десталинизация в России не произошла по целому ряду причин. Обычно в качестве [основной] причины называют действия российской власти в 1990-е — борьба с советским наследием не стала для Бориса Ельцина по-настоящему серьезной повесткой. [В августе 1991-го] на следующий день после провала путча, когда люди собрались на митинг на Лубянской площади, дело окончилось только демонтажом памятника Дзержинского. В само здание КГБ никто не решился войти — и дальше вопрос о недопустимости существовании главного репрессивного института страны на том же месте, где он и был 70 лет, практически не поднимался. По большому счету, ничем окончилась попытка провести открытый [судебный] процесс против КПСС. Логику Ельцина, наверное, можно понять — его интересовал перехват политических и экономических рычагов управления страной, символическая политика занимала его гораздо меньше. Кроме того, при Ельцине не произошло радикального обновления элит — в значительной мере у власти остались люди, успевшие продвинуться про номенклатурной сетке при СССР. Наиболее очевидным образом преемственность элит проявила себя уже при Владимире Путине, когда оказалось, что и через 25 лет после распада Советского Союза первые роли в государстве играют бывшие сотрудники КГБ СССР и члены КПСС.

Оказалось, что в отсутствие собственной идеологии советское прошлое играет важную роль в легитимации сегодняшнего политического режима: борьба со Сталиным и советским прошлым может обернуться для нынешней власти серьезными проблемами.

Ни от какой власти нельзя ждать, что она сама своими руками начнет производить критику прошлой государственности и демонтировать сложившиеся институты. Для этого нужно мощное общественное давление. И в этом смысле выяснилось, что после 1991-го года запрос на десталинизацию со стороны общества был недостаточно мощным. Как показывает недавний случай Дениса Карагодина, в одиночку установившего имена людей, причастных к казни его деда, последовательные и продуманные индивидуальные усилия могут давать очень мощный результат. К сожалению, таких инициатив у нас все еще немного. Увидев, что государство само не проводит десталинизацию, общество не нашло в себе сил и интереса сделать это самостоятельно.

К этой неудаче я лично отношусь с большим сожалением, однако не вижу какой-то отдельной трагедии. Мне кажется, чем дальше мы отдаляемся от советского времени и чем меньше остается людей, имеющих личные счеты со сталинизмом, тем меньше шансов на то, что десталинизация станет каким-то отдельным и мощным общественным явлением.

Надо понимать, что история сталинизма нас волнует не только сама по себе — необходимость почтить память безвинных людей, пострадавших от государства, отменить невозможно. Но это и важный вопрос устройства общества, в котором мы сейчас живем. Когда мы говорим о десталинизации сегодня, мы имеем в виду необходимость тотальной деавтоматизации насилия: нам нужно научиться распознавать насилие, вшитое во многие общественные институты, и перестать признавать его нормальным. В этом смысле борьба за права людей в интернатах, тюрьмах, армии, школе является сегодня продолжением десталинизации российского общества. И не имеет принципиального значения, упоминаем мы Сталина или нет, когда говорим о том, что любая власть не имеет права попирать достоинство человека. Эта борьба в любом случае продолжится — с отсылкой к истории или без.

Источник

93


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: