Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Хочу понять

Жанна Д’Арк

61

C возвращением в город встал вопрос о систематических занятиях Мары русским языком и арифметикой. Найти подходящую гувернантку или учительницу было весьма нелегким делом. На помощь пришла мамина подруга, Евгения Михайловна Бедай, или как мама продолжала её называть, Женька Скрынникова, имевшая свою подготовительную школу для детей младшего возраста. Она порекомендовала опытную домашнюю учительницу, «добрую горбунью» Полину Антоновну.

  • Везет нам на горбатых! – вздохнув, сказала мама: – Но они хоть умные, а если к тому же и не злые, как уверяет Женька, то это уж совсем хорошо.
  • Почему умные? – спросила Мара, и с опаской подумала:

«Неужели мозги бывают ещё и в горбу?».

  • Потому что уроду незачем заниматься своей внешнос-тью, бесполезно. Им ничего и не остается в жизни, как работать и думать.
  • А почему злые?
  • Ты думаешь, весело сознавать, что человек непопра-вимый урод, на которого другим и смотреть-то неприятно. Нужно быть святым, чтобы не стать злым! Впрочем, с умным и злым предпочитаю иметь дело, чем с добрым дураком.
  • Почем-у-у-у? – Мара задала этот последний вопрос уже лениво, на всякий случай, чтобы иметь мамин ответ про запас и потом додумать его на досуге. Сейчас, она не поспевала сразу обдумать то, что так легко и просто объясняла мама.
  • Потому что от дурака можно ожидать чего угодно: и не догадаешься иногда, что он может выкинуть «по глупости».

С Полиной Антоновной мама договорилась, и в жизнь Мары вошло новое большое дело – начались ежедневные уроки.

Мара встретила Полину Антоновну очень приветливо. Глядя на неё, она вспоминала свою няню Варвару, которая давно уж уехала и не писала, – она была неграмотная, – но память о которой все ещё жила в доме Ефремовых. Хотя про неё и говорили, что она злая, на самом деле она была очень добрая и очень любила Мару. А какое там особенно уродство в горбах, Мара не понимала. Горб, как горб, подумаешь! И у Полины Антоновны было даже очень милое лицо, и всегда ласковый взгляд. Теперь же, после маминых слов, Мара тем более внимательно приглядывалась к ней, про себя жалея её, и думая больше об учительнице, чем об уроках.

Мара понимала, что все дети учатся, поэтому надо учиться и ей, но какое отношение имели уроки к обыкновенной человеческой жизни и, следовательно, зачем они нужны, было ей совершенно не ясно.

Новые книжки, которые мама купила по списку, составленному Полиной Антоновной, заинтересовали Мару лишь в первый день, когда они с некоторым трудом и даже скрипом открывались, и надо было провести пальцем по ровику, чтобы книга сразу же не захлопнулась. От неё ещё пахло типографской краской, бумага была скользкая, и посреди картонного переплета сверху и сбоку оставалась вмятина от веревки. Но то, что было написано в этих книжках, казалось Маре совершенно чужим. Она решительно не понимала, откуда и зачем живут эти маленькие черненькие существа, буквы и цифры, сбегающиеся и разбегающиеся в строчки и столбики.

Было также интересно начинать и новую тетрадь. Маре нравилось вставить золотое перышко в ручку, истово облизать его, окунуть в чернила и тоненько выводить буквы и цифры. Непременно скособочившись, высунув язык в уголок рта и держа палец крюком, – в свое время её так и не отучила фрейлейн, а затем и мадемуазель от этой скверной привычки, – она аккуратно, с сознанием полной ответственности за выполняемое дело, почти с любовью, выписывала каждый значок, совершенно равнодушно проделывая с ним все положенные действия. Но достаточно было захватить на перо слишком много чернила и сделать кляксу, либо посадить нарост на палочку буквы или цифры, как удовольствие от чистой тетрадки пропадало. И хотя Мара тщательно выбирала промокашкой кляксу, потом скребла её кончиком ножика и приглаживала бумагу до блеска ногтем, страничка была испорчена. А если тоненький кружок бумаги не выдерживал чистки, и на месте бывшей кляксы вдруг появлялась дырка, Мара растерянно смотрела на неё мгновение, а потом, ощутив непоправимое, облегченно вздыхала. Силой обстоятельств с неё снималась, пусть добровольная, но все-же обязанность поддерживать особую чистоту в новой тетрадке. И это было приятно. Тетрадь становилась обыденная и удобная, но уже не интересная.

62

Совсем другое дело были уроки французского языка. Здесь все было понятно и близко. Самый язык был языком детской, игр с Додиком, ссор, ругани и скандалов, оправданий и выговоров, это был язык жизни и любимых книг. Каждый день мадам читала детям, и читала тем более охотно, что это занимало её не менее, чем ребят. Прочитанная книга перечитывалась несколько раз, обсуждалась, переживалась и прочно входила в быт.

В русском клубе была прекрасная детская библиотека. Так как запас книг «Bibliotèque rose», которые покупались с разрешения мамы в иностранном магазине по 1р. 25к. за книжку, постепенно иссякал, детям стали приносить французские книги из библиотеки клуба. Появились большие тома в темно-коричневых коленкоровых переплетах, с широким кожаным корешком, на котором золотыми буквами, зачастую потускневшими от времени, были вытеснены заглавия. Книги были с толстыми страницами из плотной гладкой бумаги, с крупным шрифтом, прекрасными картинками и увлекательным содержанием.

Так был прочитан весь Жюль Верн, вызывавший бесконечные разговоры и волнения, трогательная история – «Le tour de la France par deux enfants», которая переживалась так, точно дети сами путешествовали пешком по всей стране, «Дон Кихот», после которого у Додика появилась глупая привычка ни с того, ни с сего, необыкновенно острым, как иголочка, голосом, выкрикивать над самым ухом – «кюик-сада!», «Хижина дяди Тома», читая которую горько плакали все втроем, и наконец, трагическая повесть – «Vie, et mort de Jeanne d’Arc».

Эта последняя книга произвела на Мару потрясающее впечатление и стала главной, единственной, любимой её книгой. Тонкие гравюры были выполнены превосходно. Каждую из них Мара знала во всех деталях.

Маленькая пастушка с развевающимися косами стоит, подняв глаза к небу. Вокруг неё пасутся овечки. Она слушает… слушает голос, идущий неизвестно откуда и призывающий её на подвиг: Франция в опасности, надо спасти Францию, спасти наследника престола, «Le dauphin»…

И вот Жанна, одетая в латы, стоит коленопреклоненно перед наследником и просит у него благословения…

Вот она несется в шлеме, с копьем, верхом на великолепной лошади. Она ведет за собой французскую армию. Она освобождает Орлеан…

Знамя – son étendard blanc – развевается над крепостью.

Англичане бегут. Путь в Реймс открыт…

Коронация. Архиепископ возлагает корону на главу наследника. Долг Жанны выполнен…

Она умоляет отпустить её в деревню. Но нет, ей предстоит ещё воевать…

Силы изменяют ей. Англичане берут её в плен. Она в тюрьме…

Ее судят, её обвиняют в том, что она ведьма. Одни друзья бессильны, другие предают её. Король беспомощен. Ей выносят смертный приговор…

Вот она, чудесная девушка в белом хитоне, с распущенными волосами, привязана грубыми веревками к толстому стволу – le buchet. У ног её сложены дрова. Они тлеют, разгораются. Сейчас пламя охватит её всю. Но ветер уводит пламя в сторону. Глаза Жанны подняты к небу. Рука священника над пламенем протягивает Жанне Распятие. Она целует крест и радостно принимает смерть. Святая!

Она святая. Ей можно молиться. Мара чувствует снова свое сердце. Оно растет и тянется. Тянется к Ней, к Жанне. Мара так ясно чувствует, как сердце уходит из груди. Она любит Жанну д’Арк. Слезы текут, но Мара их не замечает Она счастлива. Все отдать Жанне д’Арк. Но что может она отдать?.. То, что ей самое приятное, от того и надо отказаться. Что же это? Мара перебирала все вещи, которые были ей приятны, но все это казалось ничтожным. Надо было найти что-то настолько приятное, что доставляет все время удовольствие, и отказ от чего не привлек бы особого внимания окружающих.

Масло. Сливочное масло. Мара его очень любила, ела с удовольствием утром, на завтрак и вечером. Удивительно вкусными были маленькие хрустящие «кайзерочки», разрезанные пополам и густо намазанные первоклассным маслом фирмы Штельце, которое покупалось за шестьдесят копеек фунт брусочками, тщательно завернутыми в восковую бумагу! Кайзерка прокладывалась ещё кусочком ветчины, розовой и сочной, или кусочком чайной колбасы, или половинкой мягонькой сардельки, а то и просто разрезанной пополам холодной котлетой. Это, пожалуй, и было самое вкусное – сочетание пахнущего особенной сливочной свежестью чуть желтоватого масла и холодной, хорошо пожаренной котлеты!

Вот от этого сливочного масла, которое, из всей еды, Мара больше всего любила, она и откажется. И незаметно, насколько это было можно, Мара перестала есть масло. Длилось это довольно долго, но все же однажды мама спросила:

  • В чем собственно дело? Почему ты не ешь масла?..  – и вдруг, точно вспомнив, добавила: – Да ты вообще последнее время не ешь масла! Что случилось?
  • Вообще ем, но мне не хочется… – пыталась уклониться от ответа Мара.

Оказалось, и мадам заметила, что Мара не ест масло.

  • Ведь ты же всегда любила масло? – настаивала мама.
  • Ничего не понимаю… – она пытливо смотрела на Мару.Мара молчала.

За следующей едой мама стала уже наблюдать за ней:

  • В чем дело? Это же глупо, наконец! Почему ты мол-чишь? Должна же быть какая-нибудь причина такому поведению? Что ты разлюбила масло?
  • Нет.
  • Так что же? Масло ведь очень полезно. Может, ты все-таки ответишь?..

У Мары глаза наполнились слезами. Что делать? Теперь все равно все уже испорчено.

  • Господи, что с тобой?!

Мама искренно заволновалась. Она подошла к Маре, прижала её голову к своей груди.

  • Деточка, Марьинька, ну, что ты, что ты… Ну, скажи мне, маме-то можешь ведь сказать. Что произошло? Во имя чего ты лишаешь себя такой полезной и вкусной вещи? Марьинька, ну?

Мара прижалась к маме.

  • Не могу сказать.
  • Боже мой, Боже, да успокойся, деточка…

Мама совсем растерялась.

  • Я напишу… – прошептала Мара и выбежала из столовой.

Войдя в детскую, она остановилась посреди комнаты и, поджав губы, посмотрела по сторонам: на чем писать? Вырвать уголок из тетрадки, даже черновой, даже у страницы, на которой было перечеркнуто неправильное решение столбика, конечно невозможно…

На столе лежала газета, приготовленная очевидно мадам, чтобы обернуть библиотечную книгу. Мама говорила, что книги побывали в разных руках, и лучше их обертывать, чтобы не пристала к детям какая-нибудь бородавка.

Мара оторвала кусок от белых широких полей газеты, взяла карандаш и, присев на краешек стула, написала маленькими отдельными отчетливыми буковками: – «Pour Jeanne d’Arc…»

Аккуратно сложив бумажку пополам, она быстрым шагом вернулась в столовую. Мама о чем-то говорила с Бронкой. Мара вошла и остановилась. Мама посмотрела на неё с любопытством. Она конечно все помнила, но не предполагала, что Мара так скоро вернется. Мара подошла к столу и под стакан, стоящий перед её прибором, положила записочку так, что уголок её торчал наружу. Мама, видимо забыв о Бронке, следила за Марой. Мара это чувствовала. Скосив глаза на записочку, Мара снова поджала губы и, взглянув исподлобья на маму, вышла из столовой и тут же почувствовала, что мама поспешно подошла к столу.

Прислонившись к подоконнику в своем углу в детской, Мара смотрела на улицу. Шел дождь, было пасмурно и уныло. Что же это получилось?! Продолжать не есть масло сейчас, когда она сказала маме, почему она его не ест, бессмысленно. Изумительная связь с Жанной д’Арк, благодаря этой огласке, рвется. Мара как будто предала Жанну, хотя в этом предательстве не была виновата. Но и король, и близкие друзья Жанны тоже не были виноваты в своем предательстве, так, по крайней мере, им казалось…

И Мара остается снова одна.

Она прислушалась к себе и тихо, внутри, произнесла дорогое имя… Сердце тотчас отозвалось и сразу стало расти, и тянуться…

Значит, все по-прежнему.

В детскую вошла мама. Она подошла к Маре.

Мара уткнулась носом в стенку.

Мама обняла её и поцеловала в голову.

– Дорогая ты моя деточка… Только ей этого не нужно. Ей неприятно было бы знать, что во имя её, дети приносят себе ущерб.

Погладив Мару по голове, мама вышла.

«Значит, масло опять буду есть!» – вздохнула Мара.

Это было, конечно, приятно. И приятно было ещё то, что не только будет вкусно, но что груз обязательства, пусть добровольно взятого – а от этого оно не легче, – снят с плеч. Теперь она опять свободна, а Жанна д’Арк… все равно для неё самая дорогая и заветная.

Зачем она себе это говорит? Она точно оправдывается. Сама перед собой. Точно ей за себя неловко перед собой же. Как это получается? Выходит, в Маре есть две Мары одновременно?.. Одна, сильная, которой ничего не нужно было, кроме подвига. Она придумала себе лишение, и жертва была ей радостна, и она носилась, ничего не замечая, точно она не здесь живет со всеми, а где-то высоко, так высоко, что её и не видно.

И есть другая Мара, маленькая, которая ясно понимает и чувствует, что она маленькая, и ей приятно, что с неё сняли груз, который на неё навалила та Мара, и эта маленькая Мара с удовольствием будет опять есть масло… А так как Жанну она любит, раз сердце при мысли о ней тянется, значит, вина её не очень большая, и главное остается. А масло и свобода – это так приятно и никому, по существу, не мешает, да и мама сказала, что даже Жанне наверно было бы неприятно знать…

Но тут Мара оборвала себя: вдруг появилась какая-то запутанная и гадкая, хотя и малозаметная ложь. Здесь Мара сама себе начала врать. Даже если действительно правда, что Жанне не нужно «масла» и ей неприятна такая жертва… Не в этом дело, а в другом, высоком, хорошем, что по крайней мере пачкать не надо лживыми мыслями, уж если не удалось выполнить всего так, как хотелось с самого начала.

Мара продолжала думать о Жанне д’Арк, и любимые места в книге читались и перечитывались по-прежнему, и подолгу смотрела она на хорошо знакомые картинки, и где-то в далеком пространстве оставалась у неё дорогая душа, к которой она то и дело возвращалась мыслью и «уходила сердцем»…

Подвиг Жанны д’Арк был ей по-особенному близок. Ей казалось, что она поступила бы точно также, если бы на её пути встало подобное испытание, и было бы счастьем принять тяжелые страдания, отдать свою жизнь, умереть на костре, и спасти родину, короля, армию. Жанна слышала голос с неба, который руководил её поступками. Она была не одна. Святая Катерина помогала ей… И Мара думала, что и она когданибудь почувствует рядом с собой присутствие Жанны, и что Жанна, ставшая святой, поможет ей… Мара ждала этого чуда и побаивалась его. Что делать, если действительно она «услышит голос»? Однако ответов Жанны она не слышала, хотя про себя говорила ей часто о многом. И бродила она, отсутствующая, внешне «неприткнутая», но счастливая, храня где-то глубоко, глубоко внутри свое сокровище… Счастливая…

63 А вокруг то и дело твердили:

– Мара – счастливая!

И мама это часто повторяла. Но все они говорили о каком-то другом счастье, совершенно от Мары не зависящем, которое Мару не радовало, но к которому невольно относилась она с любопытством. Счастливая? Такое свойство может иной раз и пригодиться в жизни. Так, например, мама любила рассказывать, что с рождением Мары началось все благополучие в их доме: папа прекрасно защитил диссертацию и ему дали великолепное место.

Да и сейчас… Пошла Мара с папой на елку в замок. Было там огромное количество народу, и детей было очень много. Мара никого не знала и боялась каких бы то ни было новых знакомств: о чем и как говорить, если её с кем-нибудь познакомят, оставалось постоянным мучительным вопросом. Ей хотелось очень тихо и незаметно пройти среди всей этой толпы.

На ней было легкое шерстяное платье в синюю и белую полоску. Большой воротник пуэн-лассе был застегнут спереди крохотной брошкой, переливающейся темно-зеленым, синим и красным цветом, как блестящие крылышки жучка. Волосы были распущены, но не завиты, гладко подобраны и завязаны на макушке темно-синей, даже не очень широкой муаровой лентой. Белые чулочки, белые лайковые туфли, – все было очень скромно, и Мара была довольна тем, что ничего в ней не привлекало внимания.

В залах была устроена лотерея с благотворительной целью. Беленькие билетики, закатанные в трубочку, наполняли стеклянные пузатые вазы. Рядом стояли нарядные дамы и любезно предлагали каждому проходящему мимо «испытать счастье». Попадалось много пустышек. Мара видела, как вытащив билетик, его поспешно развертывали и, убедившись, что он чистый, со смущенной улыбкой, которой трудно было скрыть разочарование, смяв, опускали в карман или клали в сумочку. Все, значит, забыли, что лотерея «благотворительная» и что, чем меньше выигрышей, тем больше денег пойдет бедным. Каждый сам хотел выиграть.

Билеты были по рублю. Уплатив три рубля, папа предложил Маре с улыбкой, которая, Мара сразу это почувствовала, относилась к даме, стоящей около вазы, а не к Маре, тянуть три билета. Почти равнодушно Мара опустила руку в шуршащую кучу бумажек и, по одному, вытащила три билетика.

  • Ну-с, развертывай, – продолжал улыбаться папа.

…Когда же и на третьем билете оказался номер, хозяйка вазы немного растерялась.

  • Это совершенно невероятный случай… Выигрышей не так много. Ваша дочка необыкновенно счастливая… Все это прекрасные вещи… Вам выдадут их за тем столом.

Дама казалась не только растерянной, но и немного огорченной, как будто это чужое «счастье» ей было не очень приятно…

Теперь уж становилось просто интересно, какие это могут быть «прекрасные вещи»? В противоположном конце зала стоял узкий стол, покрытый ковровой скатертью. За ним, у стенки, на красиво убранных стеллажах были разложены всевозможные вещи. Мужчина средних лет, с чуть серебристыми висками, любезно улыбаясь, принял от Мары билетики, и посмотрел на лист, лежащий перед ним на столе. Против каждого записанного здесь номера стояло название вещи. Он аккуратно вычеркнул плоским карандашиком в золотой оправе три названия и повернулся к стеллажам.

Держа в левой руке билетики, он размеренно-спокойным движением правой, доставал с полки и по очереди перекладывал на стол сначала высокую голубую стеклянную вазу с накладным белым рисунком, потом довольно большую и невыразительную куклу и, наконец, шерстяной клетчатый платок, похожий на плед. Затем, все также аккуратно и спокойно, чуть оттопырив мизинец с длинным отполированным ногтем, опустил три Мариных билетика в изящную шкатулочку карельской березы, стоящую тут же на столе.

  • Поздравляю вас, милая барышня, вы необычайно счаст-ливы. Выиграть такие хорошие вещи приятно. Вам, пожалуй, без помощи papa не справиться с ними!..

Мара действительно несколько растерялась: взяв вазу, не знала, как захватить все остальное, и примерялась то к пледу, то к кукле.

  • Сколько же всего вы взяли билетов? – явно заинтере-сованно спросил мужчина, поднимая куклу, и, с неизменной любезностью, почти заискивающе, передавая её Маре.

Мара молчала.

  • Она только три билета и тянула! – ответил папа с удо-вольствием и нескрываемой насмешкой в глазах в отношении любезного мужчины. – Благодарю вас! – папа принял от него куклу. – Держи! – обратился он к Маре. — А я возьму остальное.

Мужчина смотрел с искренним удивлением на Мару.

  • Счастливая дочка!

Мару все это начинало явно тяготить и, удивительное дело, «прекрасные вещи» почему-то совсем не радовали. Интересно было только вначале, одну минуту, когда предстояло узнать, что именно она выиграла. Теперь же вещи казались чужими, никчемными, вроде той крошечной куколки, которую когда-то маленькая Мара взяла у Леготки.

Дома, снова стали охать да ахать. Особенно восхищалась и радовалась мама. Она повторяла без конца:

  • Ты у меня счастливая!

Выигрыши Мары были особенно приятны маме ещё и потому, что домашняя елка в этом году получилась неожиданно очень скромная, и они как бы восполняли этот пробел.

Правда, папа привез Маре из Петербурга ананас! Папа от времени до времени ездил в Петербург в командировки. Однажды он привез оттуда ананас, который так Маре понравился, что с тех пор папа всегда привозил ей вместо подарка этот необыкновенный фрукт… Мара принимала его с удовольствием, хотя и понимала, что это не совсем настоящий подарок, раз он годится для еды, но, в то же время, еда эта была настолько необыкновенная, что была немножко похожа на подарок.

И ещё ей подарили маленький зеркальный шкаф. Шкаф был хорошенький, хотя открывался не совсем свободно и, конечно, не делал – «п-у-ф-ф», как мамин… Если бы он был побольше, он непременно скрипел бы… внутри были видны подтеки клея. И зачем он был нужен Маре – непонятно?

Как бессмысленно делают игрушки! Ведь игрушечная мебель тоже должна подходить либо для куклы, либо для Мары… А к этому шкафу у Мары не было ни одной подходящей куклы, а если бы кукла и нашлась, что делать с одним шкафом? Тогда нужна и остальная мебель.

И вспоминались изумительные игрушки в пассаже, на Бульвар де Итальен. Как все там было подогнано к росту ребенка! Вот это действительно интересно, иметь свою настоящую маленькую комнатку!

64 Незаметно подобралось лето.

На этот раз без колебаний поехали в Евпаторию через Одессу.

Мама говорила:

  • Разве можно сравнивать эту дорогу с той: сначала та-щиться двое суток до Симферополя, потом пыль, эти ужасные извозчики, разбитая ночь. Здесь – сутки в спальном вагоне, и ночь – с полным комфортом на пароходе. Кроме того, можно повидаться с нашими.

День отъезда из Одессы был серенький, и море плескалось у набережной. Но почему-то никто не обратил на это внимания. Около Тарханкутского маяка разыгрался шторм. Мара проснулась от невероятного шума. В каюте горел свет. Двери в коридор были открыты. Мама стонала. Все качалось. Пароход содрогался. Мара лежала на верхней койке. Держась за никелированные поручни, она взглянула вниз. Маму тошнило. Замутило и Мару.

  • Боже, какой ужас, когда же конец, – стонала мама.

В каюту вошел лакей. В левой руке он держал бутылку с микстурой, в правой – столовую ложку. Он налил микстуру в ложку и предложил маме. Мама тотчас выпила, выпила и мадам, и дети.

Пароход запаздывал. Прошел слух, что из-за шторма, не заходя в Евпаторию, он пройдет прямо в Севастополь, – там был нормальный порт и можно было подойти к самому берегу. Качка была невероятная. В салоне вся посуда вылетела из буфета и разбилась вдребезги.

Но у Евпатории стало тише, и пароход остановился.  Полумертвые пассажиры стали приводить себя в порядок.

Море здесь было действительно намного спокойнее. Коекак добрались до пристани, но даже тогда, когда стояли на пристани, некоторое время оставалось ощущение, что пол качается под ногами. После тяжелой бессонной ночи все были желтые, даже зеленые.

– Какой ужас! – повторяла мама, – У меня была одна мысль, одно желание, чтобы поскорей утонул пароход и прекратилось бы это мучение! Я рвала желчью, потому что нечем было уже рвать!

Дети оправились сразу, и шторм был бы забыт намного скорей, если бы не так интересно было о нем рассказывать знакомым, особенно Аринке:

«Такой качки не запомнят… Вся посуда в буфете разбилась, и пароход чуть-чуть не пошел ко дну…!»

65

В Евпатории все было по-старому: те же запыленные чахлые акации, желтые каменные заборы. Безоблачное небо, палящий зной, и легкий чудесный ветерок у моря.

Через час уже казалось, что отсюда и не уезжали, а ровное евпаторийское лето так и тянулось с прошлого года.

На месяц приехала Вера Николаевна. Борюсенька вытянулся, но остался таким же неприветливым.

  • Ах, дорогая, что мы пережили, что мы пережили! – твер-дила Вера Николаевна, обнимая маму.
  • Воображаю… – качала головой мама.
  • Вы представляете положение Аркадия Александрови-ча в Симферополе, когда начала распоясываться черная сотня! Ведь он почти всегда защищает политических, считается «красным».

Ее чудесная виноватая улыбка стала такой грустной, что скорей была похожа на гримасу, чем на улыбку…

  • К тому же, он еврей… и настоящий! А тогда за одно сходство могли разорвать на части…

Мара мгновенно вспомнила даму, которая бежала с мальчиком по Пушкинской улице в вечернем шелковом платье, и сразу стало трудно дышать, точно горло сделалось уже. Как страшно! И зачем люди делают все это?

Вера Николаевна попросила маму, после их отъезда приютить во флигеле знакомую семью, жену какого-то коммерсанта с мальчиком.

Сережа был много старше и крупнее Борюсеньки. Ему шел девятый год. Мара вглядывалась в него с любопытством. Как-то пришлось даже поговорить, но разговор не клеился, хотя и упрощался от сознания, что она старше мальчика: в июле ей исполнится десять лет! Вопросы и ответы получались односложные: Мара всегда удивлялась, слушая, как легко и просто разговаривают взрослые…

Однако мальчик занимал её. Год разницы, пусть полтора, это, собственно, почти ровесник… Сережа был рослый, крепкий, и совсем не смеялся, во всяком случае Мара не видела, чтобы он смеялся. Держал он себя независимо. Мара тоже держалась независимо, чтобы, не дай Бог, он не подумал, что она старается привлечь к себе его внимание.

Играя как-то на пляже и выкладывая песочные куличики, Мара заметила, как Аринка, повернув голову, проводила косым взглядом Сережу. Тот, размахивая палкой, шествовал к берегу.

  • Что вы смотрите? – спросила вдруг Мара.
  • Надутый, что пузырь, – скривила губы Аринка.

Неожиданная смелость суждения Аринки в отношении все же «барича» изумила Мару. Она сразу представила себе желтые пузыри, которые покупали детям взамен пробкового пояса, когда они учились плавать, – пузыри были много дешевле и держали на воде не хуже пояса, – правда, они могли лопнуть… Они были продолговатые и светлые, а голова у Сережи – круглая и черная. Но в замечании Аринки было что-то очень верное!..

Как привлечь внимание Сережи, было совершенно неизвестно. Он познакомился на пляже с каким-то мальчиком, и целые дни оба стругали перочинными ножами всевозможные палки… Иногда Сережа ходил один – и все равно не обращал на Мару никакого внимания…

66

Вдоль пляжа стояли купальни, маленькие домики, выкрашенные в разные цвета, с вечно хлопающими дверьми. Каждый дачевладелец имел свою купальню.

  • Удивительное безобразие! – говорила мама и заказала купальню «по образцу заграничных».

Колес, конечно, не было, потому что откатывать купальню не приходилось. Но её сделали разборной, на крючках, и осенью, когда кончался сезон и начинались штормы, купальню можно было разобрать и перевезти на дачный участок, а то бывали случаи, когда купальни сносило волной в море. Выкрасили новую купальню полосами: широкая зеленая чередовалась с белой. Купальня получилась вместительная, удобная и красивая. В ней были широкие скамейки, столик, полочки, деревянные крючки для платья и оконце, которое закрывалось изнутри задвигающейся дощечкой. Купальня очень сильно нагревалась за день. Впереди, под навесом было уютное крылечко с двумя скамеечками по обе стороны двери – здесь можно было «остывать» перед ванной. Эта купальня предназначалась для купающихся «с берега», то есть для детей.

Вторую купальню выстроили в море. Длинный мостик был установлен на крепких железных рельсах, вбитых в морское дно. Купальня была тоже полосатая. Но самое в ней замечательное было уже не крылечко, а впереди, под навесом целая площадка со скамейками, откуда лесенка вела прямо в воду. Здесь было по пояс взрослому человеку. В тихую погоду вода была настолько прозрачная, что, сидя на площадке, можно было видеть, как, сверкая серебряной чешуей, над волнистым бархатом песчаного дна мелькали юркие рыбешки. Изредка бочком продвигался краб, цветом своего панциря почти сливаясь с песком, или медленно проплывала голубовато-лиловая медуза.

  • Когда сидишь на этой площадке, создается ощущение, что ты на палубе парохода: вокруг вода, слегка продувает, и никакой пыли, – словом, полная иллюзия… с той только разницей, что не тошнит! – восхищалась мама.

При входе в эту купальню был тоже навес, и по обе стороны двери – скамеечки. Этот длинный мост и скамеечки стали излюбленным местом для беготни и игр Додика.

Третьим новым сооружением на пляже Ефремовых была большая беседка, с широкими лавками и высокой конусообразной крышей: нагреваясь, она одновременно обдувалась ветром.

Строили все это во дворе: пилили и стругали доски, и вырезали лобзиком по определенному рисунку ажурные углы беседки. Наблюдать за работами было необычайно интересно. Особенно Маре нравилось следить, как из-под рубанка выходила со свистом широкая блестящая розовато-желтая муаровая лента, и с наслаждением копалась она потом в куче стружек, выискивая зачем-то наиболее красивые. Что с ними было делать – неизвестно. Но не может быть, чтобы нельзя было использовать такую прелесть! А какие фигурки получались, когда выпиливали лобзиком кружевные стенки беседки! Сердечки, завитушки, трилистники и ромбики – и нельзя было унести их домой! Все это валялось без всякого толкового применения, и шло на растопку, что очень огорчало Мару.

Постепенно пляж перед дачей Ефремовых стал неузнаваемым. В это лето ходило особенно много нищих. Здоровые, крепкие, молодые, они жаловались, что у них нет работы.

  • Нет работы? – неизменно в ответ говорила мама – Если хотите работать, идите к сторожу, спросите у него лопату, цапку, грабли и расчищайте пляж. Горы эти надо сравнять, бурьян и колючки выполоть.
  • Как бы не так! – насмешливо щурился папа сквозь ды-мок своей папиросы.

Но случалось, нищие соглашались и тут же принимались за работу. Иногда же, действительно, почесав за ухом, отвечали, что зайдут завтра, и, разумеется, не приходили.

  • Попрошайничать, конечно, приятнее, чем работать!
  • говорила в таких случаях мама.
  • Лодыри! Привыкли бездельничать. Воевать и бастовать легче! – брезгливо морщился папа.

Когда же работа добросовестно выполнялась, мама щедро расплачивалась с рабочими поденщиками, охотно платя им семьдесят копеек поденно, вместо положенных шестидесяти и даже пятидесяти, и была чрезвычайно довольна тем, что вместо милостыни дала возможность людям «честно заработать на хлеб». Но выходило, что охотно соглашались работать те нищие, которые были худые и бледные, как будто им это было легче, чем попрошайничать, а здоровые обманывали и не возвращались…

Так как мама очень любила ходить взад-вперед, и в городе с папой они этим занимались целые вечера, шагая без устали вдоль столовой, мама решила и здесь, на даче, сделать место, где можно «походить». После того, как пляж был выровнен и очищен, те же поденщики, которые вербовались из нищих-безработных, привезли на тачках глину и утрамбовали на пляже широкую дорожку, одну вдоль забора дачи, другую – от калитки до беседки. Пол в беседке сделали тоже глиняный.

Расстояние от дачи до моря было шестьдесят шагов, не раз повторяла это с удовольствием мама, так что место для «хождения» получилось прекрасное! Здесь можно было, гуляя под вечер, дышать «чудным воздухом» и, «делая необходимый моцион», не набирать в туфли песка. Детям «гонять» по этим дорожкам не разрешалось.

Выбежав из калитки и увидев, что мама с кем-нибудь, а подчас и одна, «ходит» по дорожке, Мара подходила к ней, и чинно прогуливалась рядом. Додик не мог, конечно, этого не заметить. Он, тотчас, подражая Маре, подходил к маме, втираясь к ней под руку, за что немедленно бывал награжден: мама ласково гладила его… Хватало этого благоразумия ненадолго. Хорошо, если раз пройдет по дорожке спокойно, после чего, так же мягко вынырнув из-под маминой руки, вприпрыжку понесется обратно на дачу. Он, разумеется, замечал взгляд, которым дарила его Мара, продолжавшая с подчеркнутой разумностью свою чинную прогулку, и предпочитая её «бессмысленной беготне, задравши хвост».

Низко, над самыми головами пролетали летучие мыши. Мара не умела отличать их от птиц. Пролетали они очень быстро, как ласточки. Взрослые говорили, что они летят на белое платье, и если, не дай Бог, вцепятся в волосы, их не оторвать, и придется тогда чуть ли ни стричься наголо. Эта мысль не покидала Мару и портила всякий раз вечернюю прогулку.

Преобразования на даче Ефремовых не могли не обратить на себя внимания остальных дачевладельцев. Вскоре стали появляться и против других участков полосатые кабинки.

  • Своих мозгов не хватает, непременно надо обезьянни-чать, – пожимала плечами мама.

«А сделать так, как за границей, это разве не обезьянничать?» – спросила себя сразу же Мара, и, подняв брови, посмотрела на маму. Впрочем, вслух Мара этого вопроса не задала.

Но мама, вероятно, сама об этом подумала, потому что тут же добавила:

  • Копировать надо осмысленно: наши купальни гораздо удобнее заграничных. Везде нужен ум, даже в самом маленьком деле, – выкрасить мало полосами, нужна и форма нормальная, а эти все купальни больше похожи на дачные уборные!

И на самом деле, Мара заметила, что даже пахло от этих купален почему-то как из уборной. Сердито щуря глаза, отмечала это обстоятельство и мама:

  • Удивительное свойство наших дикарей: за границей, если человеку захотелось заняться таким делом, он идет в общественную уборную, или в крайности, останавливается посередине улицы, – впрочем, об этом я только слышала, но никогда сама не видела, — у нас же не могут равнодушно видеть ни одного забора, ни одной стены, ни даже стенки купальни. Кажется, места на пляже хватает... Так нет, сесть у купальни в тень! Отвратительно, всегда пахнет песок!

Мало того, Мара вспомнила, что один раз забыли закрыть на ночь купальню и утром обнаружили две кучи внутри.

«Это не хулиганство, это – система, полное отсутствие культуры и воспитания!» – возмущалась тогда мама.

И обе купальни тщательно закрывали на задвижки, в которые продевались большие замки. Ключи вешались на гвоздик у выходящей на пляж калитки: от взрослой купальни – повыше, от детской – пониже, чтобы можно было самим его достать.

67

Спускаясь однажды с лестницы балкона, Мара увидела, как Сережа снял с гвоздика ключ от детской купальни, и побежал по дорожке к морю. Мара пошла вслед за ним. Сереже вошел в купальню и закрыл за собой дверь.

Мара села на песок и задумалась, сама не зная о чем. Она водила рукой по песку… Колючек и травы почти не осталось – все было давно выполото. Случайно наткнувшись на жесткий корешок, она вытащила его. Машинально сунула в рот, отгрызла кончик, и тут же выплюнула. Трава была твердая и горькая. Мара поглядывала на купальню и ждала. Но дверь не открывалась. Что он там делал, один?

Мара встала, подошла к купальне. Дверь была закрыта изнутри, но окошечко было открыто. Мара поднялась на крыльцо, встала на колени на скамейку и… заглянула. В кабинке было довольно темно, но она сразу заметила, что Сережа голый. Сережа поднял глаза, увидел Мару, прыгнул, как кот, к окошечку и прошипев: «Свинья!» – ударил Мару по лицу.

Мара отскочила от окна. Лицо её горело. Ошеломленная, она не знала, что делать… Зачем она заглянула туда? Зачем? Ей было невыносимо стыдно. Она растерянно озиралась. Никого вокруг не было. Чтобы избавиться от этого страшного стыда, надо было немедленно рассказать о том, что с ней произошло. Рассказать о том, что стыдно – невозможно, а раз об этом рассказываешь, значит, это не стыдно, и это – совсем другое.

Она побежала домой. Папа недавно приехал, и они с мамой о чем-то оживленно разговаривали.

  • Мамочка, у меня случилась страшная неприятность!
  • сказала Мара подчеркнуто взволнованно.
  • Что такое?
  • Ты знаешь, кабинка была закрыта изнутри, я заглянула в окошечко, там был Сережа, и он мне сказал «свинья!».
  • Какой грубиян! Я скажу об этом Софье Михайловне, – возмутилась мама.
  • Погоди, погоди, – прервал её папа. – Ты зачем туда по-лезла? – обратился он к Маре – Хорошо, что он ещё тебе по морде не съездил!
  • Вот именно, что он меня ударил! – побелела Мара.

Диким усилием воли она отчаянной, искусственной откровенностью хотела победить настоящую правду. У неё подкашивались ноги, внутри становилось все холоднее, почти пусто.

Сейчас-то она могла бы промолчать! Но умолчать, раз папа просто угадал, что произошло, это уж прямая ложь, на которую она не может пойти, и потому что она никогда не лжет, и из гордости, потому что такое признание для любого другого невозможно. Это значит открыто признать, что тебя посмели оскорбить, а Мара ничего такого не боится, её не может оскорбить какой-то мальчишка! И потому ещё, и это самое главное, что, умолчав, она оставит на себе навсегда это пятно позора, рассказав о котором, она просто выкинет его, ибо это значит, что она его и не признает вовсе как позор.

Кроме того, она этим самым карала себя, гордо и беспощадно. Очень глубоко внутри Мара знала, что её побуждение заглянуть в окошечко, до конца непонятное ей самой, было, безусловно, гадкое, идущее оттуда, из близкого, стыдного мира. Пощечина подтверждала и обнародовала это гадкое побуждение. То, что она об этом сказала, как будто показывало, что она ничего плохого не делала, и даже не подозревает, что собственно произошло. Папино же, очень грубое замечание доказывает, что он-то все понял, больше даже чем она сама понимает, и значит это так, и потому пусть лучше правда, раз уж все равно все выявилось.

  • Какая мерзость! Боже мой, поганый мальчишка! – про-должала возмущаться мама.
  • Оставь, Тасенька, и она хороша, получила по заслугам, – не лезь, когда мальчишка раздевается. Нечего, нечего смотреть! Отправляйся! И в другой раз не делай глупостей, по крайней мере, урок будет!

Мара поспешно вышла. До неё дошел голос мамы:

  • Я не понимаю тебя, Ванечка!

Она ничего больше не слышала. Она убежала в сад, в тоннель. Забившись в угол и уткнув голову в колени, она долго и горько плакала.

68

Разговоры папы и мамы становились все более и более оживленными. Сейчас к ним стал привлекаться ряд посторонних людей, специально приезжавших с этой целью из города. Вопрос стоял о новых постройках на даче, о перепланировке сада, об артезианском колодце. И это – в первую очередь. Вода в Евпатории была невкусная, солоноватая, и только артезианская считалась безупречной, хотя говорили, что у неё свой особый неприятный привкус, запах сероводорода, который исчезал лишь после того, как она постоит некоторое время в ведрах.

Рытье артезианского колодца было делом длительным и интересным. Глубина колодца считалась шестьдесят четыре сажени. Рыли его круглые сутки в течение трех недель. Четыре человека, и днем, и ночью, держась за деревянные крестовины, вбивали в землю трубу, идущую из середины креста. При помощи специального насоса через эту трубу отсасывалась разбитая почва. Пласты, которые проходили, были совершенно разные. Иногда работа шла легко, и из трубы выливалась мокрая глина, песок, гравий, иногда же за целые сутки удавалось пройти какой-нибудь аршин с лишним, – это значило, что пробивали пласт скалы. А то из трубы шла вдруг вода. Но это была ещё нехорошая вода, пласт настоящей, пресной был на глубине шестидесяти четырех саженей!

Равномерный стук и возгласы рабочих, сопровождавшие этот тяжелый труд, стали привычными слуху. Всю ночь горел во дворе фонарик, освещая работу, которую нельзя было прервать ни на час. Дети подолгу стояли и смотрели, как работают, и, хотя движения были однообразны и, казалось, никакого интереса сами по себе не представляли, любопытно было следить за тем, что выплевывала труба.

Каждый день старший рабочий докладывал папе, до какой глубины они дошли, и папа в ответ говорил: «сегодня глубина нашего колодца равна двухэтажному дому», «сегодня – трехэтажному»… потом – «четырехэтажному»… наконец – «высоте колокольни!»

И Мара, слушая, почему-то непременно зажмуривалась, представляя себе эту высоту очень тоненькой, качающейся трубой, из которой сверху вдруг брызнет фонтан…

И в один прекрасный день оказалось, что последний, самый трудный пласт пройден, и пошла долгожданная настоящая артезианская вода, вначале немного подкрашенная глиной, пока не промылись трубы, а затем необыкновенно чистая, немного пахнущая сероводородом и страшно холодная. Трубу закрепили: она торчала на пол-аршина над поверхностью земли, немного согнутая, наподобие клюва. Колодец стоил тысячу восемьсот рублей. «Целое состояние!» – вздыхала мама. А папа неизменно отвечал: «Вода в Евпатории – основа благосостояния!»

Вода текла днем и ночью, и впитывалась обратно в землю, и земля у колодца, несмотря на евпаторийскую жару, никогда не просыхала, и всегда здесь стояла лужа. И здесь, видимо, чрезвычайно приятно было топтаться «хвостатым» и Додику. Мара никак не могла привыкнуть ходить босая по двору и потому тщательно и демонстративно обходила лужу, опасаясь намочить сандалии.

Только в одном случае, присоединяясь к ребятам, Мара могла с удовольствием и без конца шлепать босиком по грязи. В Евпатории бывали знаменитые ливни, с шумной и короткой грозой, когда приходилось сидеть дома, и зимние игры приобретали вдруг необычайную прелесть новизны. После такого дождя на улице стояли громадные лужи с водой по щиколотку и выше. Лужи похожи были на озера, в них отражались облака. На дне мучнистая пыль превращалась в маслянистое тесто. Тогда приятно было и Маре, сняв туфельки и подняв платье до пояса, шлепать босыми ногами, со вкусом пропуская между пальцев ног теплую мягкую грязь…

Крана у артезианского колодца не было: считали, что воде надо непременно давать свободный выход, в противном случае она может пропасть. Дворницкие дети, то и дело, подбегали к трубе и прикладывались к ней. Мама говорила, что нужно не иметь никакой брезгливости, чтобы прикасаться губами к ржавому, гадкому железу… Но Додик тоже пользовался каждым удобным случаем, чтобы «приложиться». Задирая непременно ногу и кося глазом на Мару, он восклицал при этом, что «вода — идеальная!».

  • Seulement pour le plaisir de répéter comme un perroquet ce que dit papa…[1], – презрительно пожимала плечами Мара.

Додик, в ответ на это, хихикнув, крепко упирался правой рукой на трубу, выглядывая на Мару из-под ноги и, выждав благоприятный момент, хлопал левой рукой по струе, направляя брызги на Мару, после чего с откровенным торжествующим хохотом «задавал стрекоча» в неопределенном направлении. Мара, подняв нижние веки, посылала ему многообещающее:

  • Attends un peu, mon garson, tu auras ton compte![2]

Дождавшись подходящего момента при следующей встрече с братом, проходя мимо него, Мара давала ему подзатыльник, причем ударяла слегка, отнюдь не имея в виду сделать ему больно, но лишь расплачиваясь по счету. Иногда Додик успевал уже забыть о происшедшем и давал сдачи. Начиналась драка, которую разнимала мадам, либо она заканчивалась ревом Додика. Но в том случае, когда Додик помнил о своей проделке, он только замахивался на Мару в ответ, как бы показывая, что мог бы её ударить, да просто связываться больше не хочет.

69

Чтобы использовать беспрерывно вытекающую из трубы артезианского колодца драгоценную воду, были сделаны деревянные желобки, которые повели её в сад. Таким образом можно было направить струю под любое дерево, предварительно окопав его, и этим несколько упростить поливку деревьев, что в Евпатории было серьезной проблемой. Почва, глинистая и песчаная, под влиянием жары становилась твердой, как камень. Вырастить дерево, тем более сад, было очень трудно. Степану завели бочку на колесах, и от восхода солнца до заката слышно было тарахтение этой бочки, в которой он возил воду для поливки деревьев.

  • Подумать только, сорок ведер воды под каждое дерево!
  • восклицала мама.

Но зато фруктов было много. Громадные развесистые деревья были сплошь покрыты сливами и абрикосами. Сливы росли целыми семьями, впритык друг к другу, и зачастую бочёк одной сливы, прижатый к другой, так и оставался плоским, не имея возможности закруглиться в этакой тесноте.

Сливы были мелкие, но необычайно сладкие. Абрикосы – тоже. Съесть их все невозможно было ни Ефремовым, ни дворницким, хотя мама и отправляла им каждый день полное лукошко, отобрав из двух принесенных Степаном корзинок наиболее крупные «на стол».

Был, правда, смешной случай, о котором с многозначительной улыбкой мама долго потом рассказывала всем знакомым: Степан, переминаясь с ноги на ногу, доложил как-то утром, что на дереве, осыпанном накануне фруктами, ничего не оказалось. «Хоробцы, видать, за ночь поклевали…» – качал он сочувственно головой. Но через несколько дней кто-то передал маме, что видели рано утром на базаре Степана, продававшего фрукты! Выражение «хоробцы поклевали» с тех пор, вошло в семейный обиход и употреблялось в каждом случае, когда происходила непонятная пропажа в доме.

Несколько раз и мама продавала татарину по большой корзине, но платил татарин по три копейки за око, то есть по копейке за фунт, и мама сказала, наконец, что «продавать фрукты просто бессмысленно».

Тогда стали варить повидло и варенье. В городе закупались высокие блестящие глиняные банки, зеленые и коричневые, и большие кули сахарного песку в глянцевитых бумажных пакетах с аккуратно загнутыми углами. Горьковато-приторный аромат сиропов носился в воздухе, дразня аппетит. Вылизывание тазов после того, как варенье перекладывали в банки, было делом липким, но вкусным, и поручалось детям.

Любимыми фруктами Мары, кроме ананаса, который считался недостижимой редкостью, раз его можно было купить только в Петербурге, и стоил он пять рублей, были крупные, мясистые, темно-красные черешни. Варенье из черешни получалось, по мнению мамы, «неудачное», да и было её в саду не так уж много, поэтому черешня «истреблялась», как любил выражаться папа, сырой. Когда попадались парные черешни, то есть с двумя сросшимися хвостиками, они вешались на уши в виде сережек.

Росла в саду и очень мелкая вишня. «Хвостатые» называли её «дичкой». Это была просто вишневая косточка, обтянутая горьковатой кожицей. Детям запрещалось есть «эту кислятину», чтобы не разболелся живот, и «дичка» целиком отдавалась в распоряжение дворницким. Обыкновенной же вишни в саду не было, её покупали на базаре. Но даже базарная вишня была почему-то в Евпатории невкусной, не сладкой, потому сырой её не ели совсем, и варили из неё только варенье, – «самое вкусное из всех!» – утверждала мама. Его очень любил и папа, который вообще никакого сладкого, кроме яблочного компота, не признавал. Кроме того, из них приготовлялось самое вкусное блюдо на свете – вареники. На самом деле, что может быть вкуснее вареников с вишнями и со сметаной!

Правда, приготовление их довольно хлопотливо. Одна чистка вишни чего стоит! А съедались они моментально. Мама чистила вишню чрезвычайно ловко обыкновенной железной шпилькой для волос: дужкой протыкалось углубленьице, откуда рос хвостик, и зацеплялась косточка. Конечно, при этой операции вытекал сок, но он не пропадал: очищенные вишни засыпались сахарным песком, от чего через несколько часов количество сока ещё увеличивалось, затем этот сок сливали в высокий фарфоровый молочник, смешивали со сметаной и сахаром, и ставили на лед. Получалась изумительно вкусная розовато-лиловая подливка к вареникам.

Вареники готовили обычно на ужин и подавали холодными. Делали целое большое блюдо, но всегда казалось их мало. Мара думала, что когда она будет вести хозяйство, уж вареников она будет делать столько, чтобы можно было есть их до тех пор, пока совсем уж больше не захочется. Заметив утром, что на кухне раскатывают тонкое белое тесто, и стоит таз очищенной вишни, Мара заранее предвкушала предстоящее удовольствие. Потом, разумеется, забывала об этом, но когда неожиданно вспоминала, сразу делалось приятно, и весь день было приятно, потому что где-то внутри она знала, что вечером предстоит что-то очень хорошее.

Ради одних этих вареников надо было насадить побольше вишневых деревьев. Но папа с мамой остановились почему-то на другом. Решено было разводить какие-то «карликовые» деревья, в основном груши и персики. Ждать надо было несколько лет, но зато со временем получатся, как говорили, поразительной величины и вкуса плоды. Деревья так и оставались маленькими всю жизнь, а откуда-то фруктовый урожай получался громадный!..

70

Все чаще и чаще на дачу Ефремовых стал приезжать знаменитый евпаторийский архитектор Павел Яковлевич Сеферов, очень красивый подвижный человек с черными блестящими глазами. Мама говорила о том, что «домик тесноват», что деревья закрывают море, что необходимо было бы пристроить второй этаж, хотя бы две комнаты, но непременно с большими балконами, откуда «открывался бы вид». Сеферов приносил наброски плана нового дома, все очень интересные и красивые: прибавлялись к имеющимся действительно только две большие комнаты, одна наверху, другая внизу, но окружали их воздушно-легкие громадные балконы. Дом предполагался белый, в мавританском стиле, с круглым куполом. Вдоль балюстрад на балконах будут установлены ящики с цветами. Эта особенность домов за границей была очень привлекательной, и мама решила её перенять. Кроме того, на фасаде дома архитектор предложил сделать большое «ласточкино гнездо», откуда будут спускаться по стене вьющиеся китайские розы. Мама была в восторге.

– До этого за границей не додумались! По крайней мере, мы этого нигде не видели!

«Обезьянничать надо осмысленно!..» – вспомнила Мара.

Но обсуждая все эти планы, вдруг поняли, что сравнительно большая затрата денег и сил при такой солидной перестройке приведет лишь к тому, что к существующему «домику» прибавятся, действительно, две комнаты, тогда как достаточно застеклить предполагаемые балконы, чтобы, не меняя величину дома, получить сразу две квартиры: одну внизу, другую наверху, из которых совершенно достаточно занимать верхнюю, даже часть её, а все остальное сдавать, что принесет немалый ежегодный доход. И незаметно переходя от одного варианта к другому, и, почти не увеличивая стоимости постройки в целом, утвердили наконец план «большого дома», который должен быть выстроен за зиму и, стало быть, к лету сдан в эксплуатацию.

71

Воспоминания о страшном шторме весной не оставляли маму. Но Евпатория была на берегу «открытого моря», не то, что Одесса, здесь не залив и не бухта, где немыслимо учесть, какая погода там, дальше, потому здесь легко выбрать день, когда будет совершенно тихо, с тем чтобы все-таки ехать через Одессу.

  • Пароход в хорошую погоду – это такая прелесть! – по-вторяла мама: – Правда, во время того ужасного шторма я дала себе слово, если останемся живы, никогда больше не подвергать себя такому жестокому испытанию. До какого состояния мы все дошли тогда, если могли пить отвратительную микстуру, которой угощал нас лакей, из одной ложки! Все – из одной ложки! Ведь он обходил каюты и всем совал в рот одну и ту же ложку!.. Я только потом сообразила, какая это была мерзость. Но тогда! Было все равно, что и как пить, лишь бы помогло!
  • А причастие?.. – спросила вдруг Мара.
  • Что причастие?.. – посмотрела на неё с недоумением мама.
  • Тоже – из одной ложки?..
  • Господи Боже мой! Не сразу даже поймешь, что тебе в голову влетит. Причастие… Если вдуматься, это действительно не очень аппетитно… Но, сколько живу на свете, никогда не слыхала, чтобы от причастия кто-нибудь заразился…

«Чудо, конечно!» – про себя решила Мара и покачала головой.

Впрочем, маме она этого не сказала. О таких вещах очень неловко почему-то громко разговаривать, даже с мамой.

72

На этот раз море действительно оказалось спокойным, и переход из Евпатории в Одессу прошел почти незаметно, хотя утром мама и уверяла, что спала неважно и что её поташнивало:

  • Около этого отвратительного Тарханкута всегда ка-чает!

И Одесса на этот раз была нарядная и спокойная. Вдоль тротуаров, под тенистыми деревьями стояли вереницы цветочниц с ведрами, полными роз, гвоздик, левкоев. Цветов было так много, что на улице пахло, как в саду. Эти цветы, нарядные платья и шляпки, огромные, по-особенному сверкающие глаза и приветливые улыбки у всех, громкие выкрики босоногих мальчишек-газетчиков, веселые прибаутки чистильщиков сапог, кишащие народом кафе под полосатыми маркизами, со столиками, выдвинутыми на тротуар, синее море и яркое солнце, – все это создавало необыкновенное оживление на улицах и нравилось Маре.

Мама говорила:

  • Ни в одном городе не встретишь столько красавиц, как в Одессе!

А дядя Володя, хихикнув, и точно передразнивая акцент одесситов, добавлял:

  • Ну-у… Одесса! – самый замечательный город в мире!

Однако, выходя из бабушкиного подъезда, Мара всякий раз с опаской поглядывала на крышу соседнего дома, откуда сбросили того человека, «который стрелял в толпу». Боже мой, как это страшно… И потом эти белые хлопья, которые летали, летали без конца… Мара внимательно смотрела на тротуар, на мостовую. Но все было давно прибрано и, казалось, забыто…

Мама взяла с собой Мару в знаменитый магазин Петракокина. В Варшаве таких магазинов не существовало. Это был дом в несколько этажей. Чего только здесь не продавалось! Целый этаж был отведен под одни игрушки! Мара тотчас заметила две громадные куклы: одну блондинку с черными глазами, другую шатенку – с синими. Таких больших кукол Мара ещё никогда не видела. Это был просто двухлетний ребенок. Волосы были настоящие, вероятно мягкие, как шелк! Глаза закрывались. Особенно хорошо было личико у той, у которой были синие глаза. Мара в неё просто влюбилась. Кукла стоила восемь рублей пятьдесят копеек. Это была громадная цена!

  • Нравится тебе кукла? – спросила мама.
  • Она замечательная… – вздохнула Мара. – Но такая цена! Разве мыслимо?

Мама хитро улыбнулась.

  • А которая лучше?
  • Конечно, черненькая…
  • Заверните нам её, пожалуйста, – обратилась мама к при-казчику.

У Мары заколотилось сердце.

  • Куда прикажете послать? – учтиво склонил голову при-казчик.
  • В гостиницу «Пассаж», номер 14-16, Ефремовой.
  • Слушаюсь.

Приказчик быстрым размашистым почерком записал на крышке громадной коробки адрес.

Мара, не отрываясь, следила за ним: он, наверно, тоже умеет писать разные росчерки, вроде Козачука, подумала она вдруг, только одну минуту; её поглощала другая мысль: как приказчик будет снимать куклу с прилавка? Маре показалось, что он проделал это так равнодушно! Как он не понимает?!…

Мгновение – и кукла была в коробке. ещё мгновение – и крышка с адресом прикрыла её.

  • Через час будет на месте-с, благодарю вас, мадам!

Он поклонился маме и. улыбнувшись, поклонился Маре:

  • Замечательную куклу-с выбрали, мадемуазель, у нас их было только две, но эта – безусловно симпатичнее-с!

Ловко перевязав коробку, он легко отодвинул её в сторону:

  • Разрешите мадам, – обратился он снова к маме, – пред-ложить вам одну новую, очень интересную и полезную игрушку-с: дьяболо!

Мара мечтала только об одном: скорее прийти домой и взять на руки чудную куклу. Но она не успела опомниться, как приказчик открыл длинную узкую коробку, вынул оттуда две полированные палочки с утолщеньицем на концах, чтобы удобнее было их держать. Другие концы палочек были соединены желтым шелковым шнурком. Затем он вынул большую резиновую катушку с никелированной шейкой и, опустив шнурок на пол, положил на него катушку, поднял палочки, натянув этим самым шнурок, и стал двигать их подхлестывающим движением, точно он взбивал ими воздух.

Такую игрушку Мара видела в первый раз. Это было действительно интересно. Катушка завертелась на шнурке. Тогда приказчик быстро раздвинул руки, натянул шнурок, и вертящаяся катушка взлетела на воздух, продолжая вращаться. Держа натянутым шнурок, приказчик подставлял его под падающую, все ещё вертящуюся катушку. Катушка попала на шнурок, приказчик тотчас опустил руки, катушка оттянула шнурок, но приказчик, продолжая взбивать палочками воздух, не давал катушке остановиться.

  • Игра чрезвычайно изящная, как видите, мадам, разви-вает глазомер и ловкость, – приговаривал он, вращая катушку. – Если угодно, можно играть вдвоем. Для этого нужно только вторую пару держалочек. Завертите катушку и подкинете её в воздух, а ловить будет ваш партнер.

Зачем партнер? Играть нужно, конечно, одной! И это самое замечательное. Маре очень понравилось дьяболо. Но оно тоже оказалось страшно дорогое: оно стоило два рубля пятьдесят копеек! Однако, мама взяла и его.

  • Прикажете, мадам, прислать вместе с куклой? – любез-но спросил приказчик.
  • Да, пожалуйста, – ответила мама и, ласково улыбнув-шись, обратилась к Маре: – Ну, что, довольна?
  • Очень! Спасибо, мамочка!
  • А то у Додика такая чудная игрушка была все лето… Теперь, по крайней мере, справедливость восстановлена.

Додику летом подарили замечательный тузик, очень крепко сколоченную крохотную настоящую лодчонку, на дне которой, стоя на коленях, он свободно садился на пятки. Греб он руками и быстро продвигался вдоль берега. Полотняная красная шляпа с полями защищала его голову от солнца. Целый день Додик проводил на воде, дыша отличным морским воздухом, но не купаясь и не моча ног. В утренние часы особенная тишина стоит над светлым прозрачным морем. Солнце не успело ещё нагреть воду, испарений мало, воздух легкий, и каждое произнесенное вдоль берега слово гулко висит над водой, точно говорят его рядом. Путешествуя на тузике, чего только не вообразишь! Во всяком случае, болтал Додик без умолку, оглашая от времени до времени пляж пронзительным завыванием, на подобие сирены! Его возгласы долетали до веранды, и мама с умилением любовалась своей «маковкой»: достаточно было выглянуть из калитки, чтобы сразу определить, где находился Додик.

Этот тузик стоил четырнадцать рублей, хотя купили его по случаю, и то, что одновременно не было сделано соответственного подарка Маре, несомненно, мучило маму.

Мара слышала однажды, как мама кому-то говорила:

  • Ничего нет хуже неровного отношения к детям. Никог-да не следует возбуждать в них зависти друг к другу. Это портит характер!

Какая тут могла быть зависть! Мара прекрасно понимала, что любит её мама не меньше, чем Додика, но, все же, чувствуя некоторое беспокойство мамы, начинала соглашаться с тем, что она, очевидно, обижена, и ходила несколько гордая тем, что умеет мужественно и даже равнодушно переносить такие обиды!

Когда Додик увидел куклу, Мара сразу же ему небрежно бросила:

  • Я рада, что мамочка больше не будет мучиться. Хотя моя кукла и дьяболо стоят дешевле, чем твой тузик, но теперь, по крайней мере, у нас у обоих замечательные подарки.

Тузик приобрели в начале лета. О том, что Маре одновременно ничего не было подарено, Додик не подумал, конечно! Тогда как сейчас, увидев эти новые «замечательные», как говорит Мара, подарки, сразу же задался вопросом: «а мне что?» Но разумное замечание Мары свидетельствовало о том, что не только ему не на что рассчитывать, но оказывается то, что он получил летом, дороже того, что получила Мара, и он, выходит, у неё ещё в долгу! Такого поворота дела Додик не ожидал, и несколько растерянно примирился со своим положением.

Глядя на очаровательную куклу, Мара, без всяких колебаний, дала ей то единственное имя, которое сейчас для неё было дороже всех остальных. Она назвала её Жанной! Дав это чудесное имя кукле, Мара полюбила её больше, чем можно любить обыкновенную куклу. Маре казалось, что кукла немного живая, и живая какой-то очень дорогой для неё жизнью, жизнью той Жанны, настоящей… А та Жанна, перейдя каким-то своим кусочком в куклу, отодвинулась от Мары и стала менее ощутимой. Мара вспоминала её ещё иногда, но, при этом, сердечко больше не росло, не уходило из груди… И особая радость, которая была в общении с Жанной д’Арк, и ощущая которую Мара чувствовала себя счастливой, исчезла. Раньше, уходя сердцем к Жанне д’Арк, Мара делалась вся легче, и конечно лучше, и, кто знает, может нужно было какое-нибудь небольшое усилие, и она могла бы вылететь из самой себя?

Зато сейчас, когда бывало очень грустно, Мара могла взять на руки свою большую Жанну и прижаться головой к её мягким живым волосам… Но в душу от этого никогда не проникало то необыкновенное умиление, которое появлялось раньше при мысли о Жанне д’Арк и неизменно вызывало слезы на глазах… Прижав к себе куклу, Мара как бы сама сжималась в комочек, делалась ещё более замкнутой, тяжеловесной, унылой… И чем крепче прижималась Мара к головке Жанны, тем дальше она уходила от Жанны д’Арк, тем острее чувствовала свое одиночество.

 

[1] «Только затем, чтобы иметь удовольствие повторить, как попугай, то, что говорит папа!»

[2] «Погоди, дружок, получишь по счету сполна!»



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: