Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Хочу понять

Жизнь и семья

Может показаться удивительным, но в детстве я не считала, что «Мара» имеет какое бы то ни было отношение к нашей семье. Наверное, я об этом просто не задумывалась, а если бы мне кто-нибудь намекнул, что бабушка (Ляля, Ольга, Ольга Иоанновна, Ольга Ивановна, Мусик, О.И.) пишет про себя и своих родственников, я бы возмутилась – ведь девочку в книге зовут Мария, а не Ольга! Думаю, что немногие в пять лет интересуются прошлыми семейными отношениями, особенно если им никто об этом специально не рассказывает. Мне – не рассказывали. Считали, что я ещё маленькая и мне не интересно? Из осторожности? Вообще, по моим наблюдениям, взрослые чаще учат молодежь жить, чем рассказывают им предания о далеком или близком прошлом. А жаль. Когда я подросла и начала интересоваться историей рода, то сначала стеснялась задавать «личные» вопросы, а потом спрашивать было часто уже не у кого. Хотя кое-что восстановить все-таки удалось. К счастью, выбрасывать документы было не принято, и поэтому в семейных «архивах» сберегались правительственные телеграммы вперемешку с квитанциями из жилконторы. Сохранились письма, адресованные О.И., черновики её писем, фрагменты её дневников, записки её родственницы Валерии Борисовны Гепецкой. Некоторую интересную информацию смогла найти в изданных дневниках К.И.Чуковского, Михаила Кузмина и письмах Леонида Соболева, а также узнать из рассказов моего отца и двоюродной бабушки Александры Дмитриевны Бушен.

Самый дальний родственник О.И., о котором хоть что-то известно, звался Мындру-Апродул. При Екатерине II он эмигрировал из Албании сначала в Румынию, где женился, потом в Бессарабию. Мындру переводится с молдавского как «гордый», а апрод – оруженосец, паж. В XV – XIX веках апродул – низший боярский чин при княжеском дворе, в обязанности которого входила охрана княжеского двора, взимание податей, надзор за общественными работами в пользу господаря, заключение преступников под стражу и исполнение всех судебных приговоров кроме смертной казни. В России за какие-то заслуги Мындру-Апродул получил русское потомственное дворянство. За какие – остается только гадать. Что он привез в Россию – большие деньги, государственные секреты или воинскую доблесть? Скорее всего, помогло звание «апродул», которое посчитали эквивалентом потомственного дворянства. Единственный его потомок, о котором нам известно, звался Петром. Он сменил фамилию на Мандро, стал офицером, но женился на своей крепостной – румынке Екатерине, что заставило его уйти с военной службы. Екатерина была красавицей необыкновенной и столь же необыкновенно доброй женщиной. «Кукоана Катэнка» (в переводе, всего-навсего, госпожа Катенька) называли её крепостные, для которых она была вечной заступницей перед суровым мужем. У Петра и Екатерины было шестеро детей: два мальчика и четыре девочки. Девочки – Надежда, Екатерина, Анастасия и Ольга – вышли замуж, уехали из родительского дома и выпали из поля зрения «летописцев». Известно только, что Надежда, так же как и её муж, была фанатично религиозна и бездетна, Екатерина слыла женщиной необыкновенной доброты и благожелательности, Ольга была долгожительницей и умерла в 93 года в Кишиневе, а переехавшая в Одессу Анастасия была необыкновенной красавицей очень похожей на мать. Впрочем, если в семье несколько девочек, одна всегда будет считаться красавицей.

Сыновья Петра Мандро Василий и Николай были помещиками, поскольку им в наследство достался сад. (Когда в России мы говорим «помещик», то представляем себе засеянные злаками поля, луга, где пасутся стада, бескрайние леса и реки. Оказалось, что в Молдавии помещик может иметь гораздо меньшие по площади земли, но засаженные плодовым деревьями и виноградом). Василий, судя по всему, был юноша романтический, легкомысленный и невезучий. В юности он безумно влюбился в красавицу – учительницу музыки и сразу же на ней женился. А эта красавица оказалась пьяницей, пропивала все деньги, все подарки Василия, даже вещи из дома. Василий ей все прощал, ухаживал за ней как нянька, но как-то не уследил, и она умерла, не дойдя до дому, буквально «под забором». У них было два сына – но семейное невезение расространилось и на них. Старший Андрей учиться не хотел и, увы, тоже пил. Решил стать почтальоном, так как больше никуда устроится не мог, но как-то раз не вернулся домой. Так и пропал без вести. Младший Петр был очень хорошим мальчиком, но в 14 лет утонул, купаясь в пруду.

 

После смерти первой жены Василий снова женился – опять на красавице, да еще на двадцать лет его моложе. У них было шесть дочерей, но три из них умерли в младенчестве, а три – перебрались в Румынию. Самая младшая в 1944 году погибла в Бухаресте при бомбежке, а о том, как сложилась в Румынии судьба двух оставшихся, история умалчивает. Вторая жена Василия деньги не пропивала и ни в чем предосудительном замечена не была, но сам Василий, несмотря на все несчастья, которые валились на его голову, любил «жить красиво» и имел весьма разорительное увлечение – одеваться в Париже! В результате все состояние он прокутил, вскоре после второй женитьбы продал и сад, и дом. Пришлось ему поступить на службу в Городскую управу Кишинева. Не знаю, смог ли он продолжать одеваться в Париже.

Совсем другой характер был у Николая. Он тоже был помещиком, по частям прикупал землю и в результате его сад с виноградником занимал 11 десятин. Если иметь в виду, что десятина равняется 1,09 гектара, то сад у Николая был вполне приличный и распоряжался этой землей он очень достойно. Оказался талантливым садоводом и виноградарем. Его интересовало улучшение существующих и выведение новых сортов фруктовых деревьев, а также любил он заниматься всякой экзотикой: «приколировал», то есть прививал на яблоню грушу, на абрикос – сливу и даже на малину клубнику – получились оригинальные и довольно приятные на вкус ягоды. Что касается винограда, то его вина были маркированы и в свое время даже славились. Он начинал работать в 4 утра и «пахал как мужик», по выражению соседей. Естественно, доставшееся богатство не прокутил, как его братец, а весьма приумножил. Женился в 35 лет на шестнадцатилетней дочери полковника Софье Николаевне Толмачевской и имел с ней пятерых детей. Не считая сына, который умер от сотрясения мозга в 14 лет (критический возраст для семейства Мандро), все дети жили благополучно – удачно женились, выходили замуж, имели потомство. Была у них своя необыкновенная красавица – Глафира очень похожая на «кукоану Катэнку», дочери которой уехали в Бухарест. Сестра Глафиры – Лидия вышла замуж за офицера Бориса Гепецкого. Сыновья – Аркадий и Степан сначала продолжали жить в Кишиневе на Чуфлинской площади в доме Петра Мандро. Когда сестры повыходили замуж, а Петр умер, Николай Петрович выплатил каждому наследнику причитающуюся ему часть, «чуфлинский домик» сдавал внаем, а сам переехал жить в сад на Костюшенском шоссе. После смерти Николая Петровича дети, естественно, «чуфлинский домик» сразу продали.

Выйдя в отставку, он поселился в родном Кишиневе, где купил одноэтажный пятикомнатный домик на улице Купеческой. (Этот дом сыграл впоследствии важную роль в судьбе О.И.) При доме был небольшой сад с великолепными фруктовыми деревьями, сиренью и жасмином.

У Ольги Петровны и Николая Акимовича было семеро детей. К сожалению, известно о них не очень много. Все мальчики получили высшее образование. Михаил стал хорошим врачом, но утонул, спасая чьего-то ребенка. Константин закончил Университет, прекрасно знал английский язык, работал на таможне в Петербурге. Владимир тоже закончил Университет, стал юристом, женился на враче Елизавете Ивановне Богдановой. Их дочь Надежда Владимировна стала тоже врачом, хирургом, позже главным врачом больницы. Они продолжали жить в Кишиневе.

Анна, которую все считали самой некрасивой из сестер, замуж так и не вышла, своих детей у нее не было, но, будучи очень доброй женщиной и имея явный педагогический талант, всегда была окружена чужими детьми, которые называли её «тетя Нина». Неизвестно, какое у нее было образование, но всю жизнь она давала уроки музыки, а в старости вела детские группы, что-то вроде маленьких частных детских садов. Она была женщиной очень романтической, любила поэзию, и сама писала стихи, часто посвящая их своим друзьям и родственникам. Особенно много стихов посвятила она О.И., которую очень любила с детства.

Александра первая уехала из Кишинева от родителей и закончила Варшавскую консерваторию. Не уверена, что родители были этим довольны, но девушка имела характер решительный с самого младенчества. Рассказывают, что, когда они с Костей были совсем маленькими, им на завтрак дали полную тарелку манной каши на двоих. Каша была поделена пополам сверху полоской варенья. Дети начали есть, но вдруг Шурочка поняла, что Костя ест гораздо быстрее, и хотя полоска остается посредине, количество каши катастрофически уменьшается. Тогда с криком: «Костя-Мостя-Кабадостя!» Шурочка изо всех сил стукнула брата ложкой по лбу, результатом чего явилась солидная шишка и наказание обоих детей. Мне эта история совсем не нравится хотя бы потому, что я не знаю, зачем нужно кормить детей из одной тарелки. Впрочем, наверное, мне трудно понять, как нужно кормить и воспитывать детей, если у тебя их семеро!

Самой младшей и самой красивой была Елена. Она училась в Варшаве, где – я не знаю, но в какой-то момент она попала в Нижний Новгород (когда он был уже Горьким), вышла замуж за архитектора Рождественского, который впоследствии стал главным архитектором города. С ней связана некая трагикомическая история, которую О.И. в своей книге описывает как трагическую. Во время своего обучения Елена жила сначала в квартире Ефимовых. Кто-то из доброжелателей сообщил Александре Николаевне, что у Елены роман с Иваном Ивановичем. Та в это легко поверила, поскольку романы у Ивана Ивановича случались непрерывно, и устроила страшный скандал, выгнала сестру из квартиры и, что самое грустное, втянула в семейные разборки маленькую Лялю, для которой это стало настоящей трагедией. Родители вскоре помирились, а Ляля эту историю забыть не могла. Об этом она с горечью писала в своей книге «Хочу понять». Каково же было её изумление, когда уже после войны она получила от Елены, которая в то время уже была Еленой Николаевной Рождественской, неожиданное письмо. В этом письме Елена утверждала, что ту варшавскую историю доброжелатели выдумали. Конечно, был лёгкий флирт, неизбежный, когда в одной квартире живёт обаятельный любитель женского пола и молодая, хорошенькая, совершенно свободная сестра жены, но не было романа, а тем более измены со стороны Ивана Ивановича. Думаю, что это правда, поскольку Иван Иванович был слишком умным и прагматичным человеком, чтобы «заводить интрижку» со своей свояченицей. Не знаю, какие аргументы приводила в своём письме Елена, но О.И ей поверила и была в отчаянье! История, которая «отравила ей детство и юность» была выдумкой, мифом, мыльным пузырём! И было уже поздно просить прощения у отца за то, что когда-то в детстве она встала на сторону мамы.

Из всех сестёр наибольшим успехом у мужского населения пользовалась Шурочка Аргеева. Она неоднократно получала предложения, но всем отказывала к огорчению Ольги Петровны, поскольку, с её точки зрения, «партии» были хорошие – юноши весьма обходительные, красавцы все как один, из хороших семей и материально вполне обеспеченные. Однако старой девой Шурочка оставаться не собиралась и приняла предложение студента Варшавского ветеринарного института Ивана Ивановича Ефимова, который, как это часто бывает, не подходил родителям Шурочки ни по одному из параметров. Внешность имел весьма неприметную, происходил из крестьян, был круглым сиротой и студентом, что само по себе говорит о его благосостоянии. Зато был красноречив и в речах своих весьма язвителен. Быть может именно это его свойство и привлекало всегда к нему женщин всех возрастов и сословий, от гувернанток и горничных до известных актрис Вяльцевой и Савиной. Не устояла и Шурочка Ефимова, несмотря на отчаянное сопротивление родителей. Говорят, что в день свадьбы Ольга Петровна стояла перед дочерью на коленях, умоляя, пока не поздно отказаться от бракосочетания. Думаю, что это только укрепило решимость Шурочки, которая и представить себе не могла жизни без человека, которого она называла «Иван-Златоуст». Родителям ничего не оставалась, как благословить жениха и невесту образком Божьей матери, на обратной стороне которого была сделана (судя по всему рукой матери) надпись «Свадебный образ, которым благословили родители Александру Николаевну Аргееву и Ивана Ивановича Ефимова 16/ХI 1892 г. В Варшаве». Этот образок каким-то образом попал ко мне и много лет стоит около моей кровати.

РОДОСЛОВНАЯ ОТЦА ЛЯЛИ, МОЕГО ПРАДЕДА ИВАНА ЕФИМОВА

Возможно, что дополнительный интерес Шурочки к Ивану Ивановичу вызывала его необычная родословная. Дед его был крепостным крестьянином и прозывался Ефим Быстров. Фамилию его сын, отец Ивана Ивановича, сменил совершенно случайно. Когда мальчик пришел записываться в приходскую школу, смотритель спросил: «Отец-то твой кто?». То ли мальчик растерялся и назвал только имя отца, то ли смотритель расслышал только «Ефим», но записал он нового ученика – Иван Ефимов. Исправлять фамилию позже никто не стал, и мальчик закончил блестяще церковноприходскую школу, а затем и Духовную семинарию в городе Тамбове как Иван Ефимович Ефимов.

После окончания Духовной семинарии Иван Ефимович стал батюшкой в сельской церкви Тамбовской губернии. Существует легенда, что Иван мастерил себе крылья и прыгал с церковной колокольни, но подобные истории рассказывают про многих молодых священников, поскольку наступило время, когда человечество почему-то очень захотело летать, а колокольни провоцировали подобные эксперименты. Так что сказать с уверенностью, что Иван летал, нельзя, а знаменит он, во всяком случае, был не этим, а прекрасными проповедями, слушать которые съезжались люди издалека. Приезжала и Тамбовская помещица Рыкачева с дочерью, только что окончившей Смольный институт благородных девиц. И если остальные слушатели лишь восторгались удивительным красноречием молодого батюшки, то красавица-смолянка влюбилась в него без памяти. Очевидно, любовь была взаимной, молодые люди начали тайно встречаться, а в 1862 году они обвенчались, тоже, естественно, тайно. Узнав об этом, Рыкачева прокляла дочь и отказалась видеть и её, и даже своих внуков, которые вскоре родились: в 1865 году – Николай, а в 1866 – Иван. Подействовало ли проклятье Рыкачевой или молодая дворянка не вынесла непривычной для себя жизни, но в 1868 она скончалась от чахотки, оставив малышей двух и трех лет и безутешного мужа. С горя Иван Ефимович запил и умер от белой горячки в том же году. Николай и Иван остались круглыми сиротами.

Трагедия не смягчила сердце бабушки; она и теперь не пожелала посмотреть на внуков. Двух сирот в память о любимом батюшке воспитали в деревне. Неизвестно, чем занимался Николай после окончания церковно-приходской школы, но позднее он стал начальником станции города Уфа, женился, воспитал трех сыновей – жил спокойной, размеренной жизнью. Ивана же в память об отце определили в Тамбовскую семинарию, которую он блестяще окончил в 1884 году, получив только одну четверку. Все бы хорошо, но это была четверка по поведению, поставленная юноше за демонстративный отказ посещатцерковь! С таким баллом по поведению можно было поступать лишь в несколько провинциальных высших учебных заведений. Иван выбрал Ветеринарный институт в Варшаве. Здесь-то он и познакомился с Шурочкой Аргеевой.

Молодая семья жила более чем скромно, только благодаря частным урокам, а родители, конечно, хоть и жалели дочь, но не упускали случая подчеркнуть свою правоту относительно неразумности её выбора. Отношения существенно изменились, когда в 1897 году Иван Иванович блестяще защитил диссертацию на степень магистра и получил назначение в уездный город Коломну ветеринарным врачом, затем в 1898 году был переведен губернским ветеринарным врачом в Новгород, а в 1899 году назначен ветеринарно-санитарным инспектором города Варшавы с окладом пять тысяч рублей в год.

ВАРШАВСКОЕ ДЕТСТВО ЛЯЛИ

В 1896 году у Ефимовых родилась дочь Ольга, которую долго все называли Лялей, а в 1900 году – сын Всеволод. Именно к этому периоду благополучной варшавской жизни и относится начало книги «Хочу понять». Родители Шурочки, естественно, перестали говорить о неравном браке, поскольку пять тысяч в год были большой суммой по тем временам. В 1904 году, когда Ляле было восемь лет, а Всеве – четыре года, Ефимовы поехали путешествовать за границу, и в этом же году купили дачу в Евпатории. С тех пор каждое лето дети проводили на даче. Сбылась мечта Александры Николаевны. У нее была самая красивая, или одна из самых красивых дач в Евпатории! Были даже выпущены почтовые открытки с видом их дачи и подписью: «Евпатория. Дача Ефимовых». В «Альбом видов гор. Евпатории» поместили аж шесть фотографий дачи Ефимова! Здесь можно заметить, что Иван Иванович, до того не имевший абсолютно никакой собственности, не знал, скольких затрат она требует, так что часть дачи Ефимовым приходилось сдавать. Для детей это было даже интересно, но Александре Николаевне добавляло хлопот. Хозяева «одной из лучших дач Евпатории» не могли остаться незамеченными общественностью, и уже в 1905 году Иван Иванович был избран членом Городской думы Евпатории.

Зимой Ефимовы продолжали жить в Варшаве, где Ляля училась, к удивлению знакомых, в Четвертой Варшавской гимназии, а не в привилегированной Первой, не в пансионе и не в Институте благородных девиц. Четвертая гимназия была известна тем, что преподавательский состав там был хороший, и туда принимали евреек, полек, немок и русских. Александра Николаевна объясняла свой выбор гимназии тем, что нерусским девочкам труднее жить, и они будут упорно учиться, чтобы облегчить себе дальнейшую жизнь, а Ляле, которая не захочет отставать от окружающих, придется более усидчиво заниматься. Александра Николаевна неплохо знала свою дочь. Ляля, как правило, была в классе первой ученицей. На гимназических фотографиях она выглядит старше своих лет, всегда очень серьезная и очень красивая.

БЕЗЗАБОТНАЯ ЮНОСТЬ ЛЯЛИ

Гимназию Ляля закончила в 16 лет, разумеется, с золотой медалью. А так как это был 1913 год – то есть год 300-летия дома Романовых, то и золотая медаль была не простая, а юбилейная. В этом же году, еще не закончив гимназию, Ляля получила первую возможность выйти замуж. Бывший гувернер Всевы, студент Екатеринославского Горного Института Иван Степанович Новосильцев приехал на Пасху в Варшаву и сделал «официальное предложение» родителям Ляли. Судя по всему, предложение с благодарностью отклонили, объяснив отказ молодостью Ляли, не предполагая, что через несколько лет Иван Степанович станет директором своего института и «завидным женихом».

Лето 1913 года было очень счастливым для Ляли. Гимназия закончена, она свободна выбирать свой путь сама, а пока можно отдыхать, читать, радоваться жизни. Вокруг нее собралась чудесная молодежная компания – они гуляют, играют в крокет, ставят любительские спектакли… Да еще неожиданно приехал из Варшавы бывший Лялин учитель музыки, профессор Варшавской консерватории (в будущем её директор) Константин Карлович Гейнце и сделал ещё одно «официальное предложение», которое тоже было отклонено. Но умели же они сохранять после отказа хорошие дружеские отношения!

Осенью 1913 года Ольга (конечно, уже Ольга, а не Ляля) поступила на курсы учительниц французского языка. Такие двухлетние курсы, которые позволяли максимально усовершенствовать знание иностранного языка, существовали в Варшаве и в Петербурге. Прием на эти курсы проводился раз в два года. К экзаменам допускались окончившие гимназию с золотой медалью или окончившие «институты благородных девиц» с шифром. Шифр – это первая буква имени императрицы, шефствующей над институтом. Шифр был золотой на муаровом банте. Каждый институт в России имел свой цвет банта. (У Смольного института был бриллиантовый шифр на белом банте.) Ольга вступительные экзамены успешно сдала и в числе шестнадцати девушек была принята на курсы. Опять форма почти гимназическая: коричневое платье, черный передник, а единственное отличие – черный бархатный отложной воротник с красным кантом.

По вечерам Ольга ходила в университет и слушала лекции на разных факультетах – это разрешалось. После какой-то интересной лекции ей захотелось поступить на юридический факультет. Бросать французские курсы она не собиралась, но решила, что сможет одновременно учиться и на курсах, и на юридическом факультете. И смогла бы! Я в этом ни минуты не сомневаюсь. Там, где требовался талант, работоспособность, удача и абсолютная уверенность в своей правоте, Ольга всегда

побеждала. Но её увидел в коридоре университета заведующий учебной частью курсов и ультимативно предложил ей выбрать одно из двух. Ольга выбрала французские курсы не без давления мамы, которая убеждала девушку, что курсы, позволяющие преподавать язык даже в университетах, обеспечат ей материальную независимость до конца жизни. Наверное, Александра Николаевна была права, хотя этот диплом Ольге никогда не потребовался.

ПЕРВОЕ СОМНЕНИЕ В ТОРЖЕСТВЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ

В этом же году семья Ефимовых пережила сильное потрясение. Работа ветеринарного инспектора города Варшавы считалась довольно высоким постом, но требовала сил, энергии, и необходимости непрерывно разрешать конфликты между поставщиками и оптовыми покупателями мяса. Формально деятельность Ефимова оценивалась местным начальством высоко (он был, несмотря на молодость, статским советником), но сам Иван Иванович не был доволен состоянием боен и общим санитарным состоянием Варшавы. Исправить положение сам он, естественно, не мог – решение принималось только в Петербурге. Иван Иванович составил два проекта неотложных, с его точки зрения, реформ. Первый проект был связан с необходимостью создать в России министерство здравоохранения (оказывается, его в то время еще не было). Второй проект касался непосредственно его деятельности ветеринарного санитарного инспектора. Дело в том, что за крупные взятки владельцы акций боен брали у поставщиков гнилое или зараженное мясо. Иван Иванович не видел другого пути исправления существующего положении, кроме изъятия акций скотобоен из частных рук.

С этими проектами Иван Иванович поехал в Петербург и записался на прием к председателю Совета министров Кривошеину. Через неделю Кривошеин принял его, выслушал, обещал продумать предложения Ивана Ивановича и отпустил его в Варшаву. Следом в Варшаву из Петербурга была отправлена ревизионная комиссия, которую возглавлял грозный сенатор Нейдгарт. В результате работы комиссии Ефимова объявили «беспокойным человеком» и… перевели ветеринарным врачом в Самару. Эта «чудовищная несправедливость» потрясла Ольгу, думаю, гораздо сильнее чем самого Ивана Ивановича, отношение которого к роду человеческому, а тем более к чиновникам было весьма скептическим. Для Ольги же это было крушением всех устоев, разрушением детского мифа о неизбежном торжестве справедливости. И еще неизвестно, к какой депрессии или абсолютно непредсказуемым поступкам Ольги эти события могли привести, но началась война.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Австро-Венгрия объявила войну Сербии 28 июля, а уже 1 августа

Германия объявила войну России. Иван Иванович уехал в Самару. Все-

волод твердо решил уйти из никому не нужной гимназии и поступить в Петербургский Морской корпус. Близость фронта начала ощущаться и в Варшаве. Ефимовы приняли решение временно переехать в Петербург, который в одночасье стал Петроградом. За прозвучавшее слово «Петербург» брали рубль штрафа в пользу раненых и на подарки фронту. Обстановку варшавской квартиры сдали на хранение на склад Врублевского. На всю жизнь осталась в памяти Ольги минута, когда из квартиры выносили рояль Александры Николаевны. Было ощущение, что из квартиры выносят черный полированный гроб с родным любимым существом. И никто не предполагал, что это не на время, а навсегда.

В Петрограде Ефимовы сняли две меблированные комнаты в частной квартире. Всеволод был принят в Морской корпус, где, естественно, должен был жить. Александра Николаевна часто уезжала в Самару. Ольге нужно было закончить курсы французского языка. Курсы, аналогичные варшавским, были на Мойке при Петроградском Николаевском институте. Там на курсе традиционно учились также шестнадцать девушек. Неожиданно одно место освободилось – первая ученица бросила институт и, как тогда говорили, «по велению сердца» ушла в сестры милосердия. Однако, когда Ольга подала заявление с просьбой допустить её к экзаменам, она обнаружила, что открывшуюся вакансию хотели занять еще одиннадцать слушательниц варшавских курсов, тоже решивших перебраться в Петроград. Ольгу это очень огорчило, поскольку она знала, что некоторые из приехавших девушек были лучше подготовлены, чем она, и в такой ситуации попасть в Николаевский институт будет практически невозможно. Но, тем не менее, на экзамен она пошла и, к своему удивлению обнаружила, что больше никто из претенденток на экзамен не явился. Очевидно они, узнав о большом конкурсе, решили не рисковать и спокойно поступить на курсы, пропустив год. Экзамены Ольга сдала, получив высшую оценку. Об её сочинении на тему «Роль женщины как патриотки» экзаменатор профессор курсов маркиз де Совиль сказал: «Если бы я мог поставить тринадцать, я бы это сделал». (Высший балл в институтах и на курсах при институте был двенадцать.)

Курсы были интернатом. Девушки жили и учились в помещении Николаевского института. Разговаривать друг с другом имели право только по- французски. Незабываемым преподавателем был профессор французской литературы Жюль Баиконт. Одновременно (как бы сейчас сказали «по совместительству») он был учителем-воспитателем в семье великого князя Павла Александровича. Девушкам он преподавал не только французскую литературу, но и латынь. Этот предмет, несмотря на любовь к преподавателю, Ольга просто не переносила. Перед уроком у нее начинала болеть голова, появлялся озноб, и ей приходилось уходить в дортуар. А через час все проходило. Ольга клялась, что состояние не было выдуманным, она сама от этого очень страдала – было неудобно перед профессором. Тем более, что задания все равно приходилось выполнять – переводить и Тита Ливия, и Цезаря.

Ольга окончила курсы с отличием и сразу же, не дождавшись награждения, уехала отдыхать в Евпаторию. О том, что она пропустила, Ольга узнала позже от своей бывшей инспектрисы мадемуазель Бург. Оказывается, по существовавшей традиции, всех, оканчивавших институты с шифрами, медалями и первых учениц Николаевских курсов императрица Мария Федоровна приглашала в свой дворец на праздник, где лично выдавала каждой девушке награды и дарила свою фотографию с автографом. За девушками в институты посылали «золотые» придворные кареты, а после праздника в тех же каретах отвозили обратно. Не знаю, сожалела ли Ольга о своем отсутствии на празднике, (мне бы было интересно побывать во дворце у Марии Федоровны), но зато она поступила по-своему, не так, как все.

КАУФМАНОВСКАЯ ОБЩИНА

По окончании курсов полагалось отслужить в качестве педагога несколько лет. Освобождали от этой обязанности только замужество или болезнь. Ольге нравилось преподавать. Она не без гордости говорила, что на её уроках была не просто железная дисциплина – это заслуге небольшая, но она включала в работу весь класс: урок проходил в таком темпе, что у учениц не было ни времени, ни желания спать, мечтать или болтать. Однако она не стала преподавать, а поступила на курсы сестер милосердия при Кауфмановской общине – считала, что во время войны это самое подходящее для девушки дело. Она прошла стажировку сначала как палатная сестра, потом как операционная, затем как старшая, получила Красный крест и осталась работать при общине. Попросилась работать в солдатский барак, «где больше дела и нужнее». C гордостью говорила, что все её больные научились читать, вырезая буквы из газет. Я уверена, что на уровне медицинского обслуживания это не отразилось.

Жалования сестры не получали. Жили они при общине. Каждой полагалось питание, форменная одежда и крохотная комнатка, где помещалась кровать, столик, два стула и вешалка. Двенадцатичасовой рабочий день или ночь. На фронте бывали два-три дня, когда шел бой, за которым следовал период вынужденного бездействия, доходивший иногда до двух недель. В Общине работа была непрерывная и напряжённая, что вполне устраивало Ольгу, так как давало ощущение своей нужности и отвлекало от грустных мыслей.

Много волнений доставлял Ольге в это время её любимый младший брат Всеволод. Принятый в Морской корпус в шестую роту, брат перешел в пятую и мечтал «удрать на фронт». Удирать – дело для него привычное. Еще в Евпатории он пытался удрать в Турцию на своей маленькой лодочке «тузике». Домой его привозили пограничники. Сейчас

его два раза возвращали в Корпус, но упрямства мальчишки не сломили. В третий раз ему помог молодой офицер, который увез его в своей машине, прикрыв пледом и заявив, что там спит его дог. Всеволод попал в Финляндский полк, командир которого старался держать его при себе, но остановить Всеволода было трудно. За геройство, проявленное во время разведывательной операции, он был представлен к «Георгию». В это время командир Финляндского полка был извещен о том, что его юный герой сбежал из Морского корпуса, и Всеволод был возвращен домой завшивевший, контуженый, но с Георгиевской медалью на груди.

Во время стажировки Ольге пришлось обслуживать также и семипалатное платное отделение, в котором лежали не раненые, а больные женщины, дети, мужчины разных возрастов. Самую лучшую палату в этом отделении занимал начальник Красного креста Алексей Алексеевич Ильин, крупный сановник, имевший личный доклад у императрицы Марии Федоровны – шефа всех богоугодных заведений. Представительный, красивый старик страдал тромбофлебитом и передвигался по огромной палате на кресле–каталке. Ежедневно с утра он подъезжал к столику, где неизменно лежали бумаги, которые он должен был просмотреть и подписать. В определенное время входила старшая сестра, отодвигала столик и тихо говорила: «Алексей Алексеевич, довольно поработали». Он не возражал – в данной ситуации ему нужно было не приказывать, а подчиняться. Заходя к нему в палату, Ольга выполняла назначения внимательно и молчаливо.

Но однажды Алексей Алексеевич спросил её:

  • Сестрица, отчего вы всегда такая грустная?

Ольга промолчала. Она никому не рассказывала о своей жизни.

  • Посидите минутку… Чем вы огорчены?

Он так ласково спросил, что Ольга, одинокая и подавленная тем, что считала «жестокой несправедливостью», неожиданно для себя заговорила и рассказала все.

Алексей Алексеевич слушал очень внимательно, не отрывая взгляда от красавицы-сестры, а когда она замолчала, сказал с грустной улыбкой:

  • Я все понял, я постараюсь вам помочь… но милая сестрица, по-звольте мне, старику, дать вам один совет Он пригодится вам в жизни. Когда вам нужно будет добиться исполнения какого-нибудь вашего желания, скажите человеку, от которого будет зависеть его исполнение, что вам очень этого хочется. Например, в таком случае, как сейчас: «Нам так скучно без папы, так хотелось бы, чтобы к нам его вернули… Мама все время туда уезжает… мы остались совсем одни с братом…». И папу вам вернут, и просьбу вашу выполнят. Но никогда не говорите о совершенной несправедливости, которую надо исправить. Не говорите, потому что у каждого из нас, кто может вам помочь, лежит на душе воспоминание о совершенной им несправедливости, и, глядя на вас, он будет вспоминать о ней. Естественно, ему будет неприятно вас видеть.

Больше к этому разговору они не возвращались. Ольга продолжала также молчаливо выполнять назначенные Ильину процедуры. Но очень скоро она получила сообщение, что «по рекомендации действительного тайного советника Ильина Ефимов был назначен заместителем начальника Красного Креста Западного фронта». Ольга была, естественно, очень благодарна Алексею Алексеевичу, навсегда запомнила и его самого и его совет, но, по-моему, никогда им не пользовалась. Сама не умела просить и не научила этому ни своих детей, ни внуков.

СУДЬБА ИВАНА ИВАНОВИЧА

Иван Иванович был очень доволен новым назначением, которое позволяло ему заниматься конкретным делом, работал на фронте, в Петрограде, в Финляндии. Во время войны был подписан приказ о присвоении ему чина действительного статского советника, что позволяло ему занимать довольно высокие должности. Это было приятно его жене, но в жизни ему не пригодилось, а может даже и повредило. В 1918 году Иван Иванович был избран членом городской управы Евпатории и оставался им до разгрома Врангеля в 1920 году.

О дальнейшей жизни Ивана Ивановича известно мало. За несколько дней до занятия Крыма Красной Армией он был отправлен в Грузию с пароходом соли для обмена её на нефть. Соль грузинские меньшевики реквизировали, но Ефимова почему-то не арестовали. Он не боялся никакой работы и поступил сторожем в порт города Поти – считал, что ему повезло. После прихода Красной Армии в Грузию кто-то из меньшевичков господина Ефимова заложил, но опять-таки его не расстреляли, а отправили по этапу обратно в Евпаторию. По дороге он заболел тифом и был оставлен то ли лечиться, то ли помирать в Новороссийске. Пять месяцев на небесах решали его судьбу – очевидно, случай был для небесной канцелярии необычный – но выжил господин Ефимов и был доставлен в Евпаторию почти здоровым. Там посидел в тюрьме до суда. Известно, что удивлённый превратностями судьбы бывший садовник Ефимовых добрейший Степан приносил ему в тюрьму цветы. Это произвело впечатление на тюремную администрацию и, возможно, было поводом для очень мягкого приговора: опять-таки не расстреляли, а выслали на три года в Новгород. После Новгорода за примерное поведение и интересные беседы (как-никак «Иван-Златоуст») его отправили на поселение на Кавказ начальником метеостанции и, по совместительству, начальником ветеринарного кордона на границе между Сванетией и Кабардино-Балкарией у подножья Эльбруса близ деревни Тегенекли.

Вернувшись волею судеб к своей основной специальности, Иван Иванович начал лечить скот, причем попробовал лечить его в том числе и гомеопатией. Ольга присылала ему лечебники и крепкие настойки требуемых препаратов, Иван Иванович разводил их в нужной пропорции спиртом и когда он на своём коне Ивасике переезжал по горным дорогам от одного селения к другому, компоненты настоек прекрасно перемешивались (что крайне важно для гомеопатических лекарств). Слух о чудесном исцелении козочек, овечек и осликов распространился постепенно по всей округе, и к целителю начали приходить со своими хворями хозяева скотины. У руководства города Нальчика была альтернатива: запретить Ефимову лечить людей, или выхлопотать ему соответствующее разрешение и лечиться у него самим. Под давлением жен и дочек специальное разрешение было получено к взаимному удовольствию врача и пациентов. Таким образом, Иван Иванович всегда был обеспечен продуктами и в голодное время мог даже подкармливать своих детей и внуков (например, отправлял им в Петроград запаянные металлические коробки с деревенским топленым сливочным маслом).

Был ли он доволен своей жизнью? Я этого не исключаю. Он был свободен от мелочной опеки как государственной, так и семейной, делал конкретное, нужное дело, пользовался уважением окружающих, при желании мог приглашать к себе на лето внуков, которые с восторгом рассказывали потом о его образцовом холостяцком хозяйстве и независимой жизни. Один раз к нему на лето приехала даже Александра Николаевна. А что касается начальственных приемов и прочих чиновничьих игр, то, зная им цену, никогда по ним не тосковал. Когда он вышел на пенсию, ему было разрешено вернуться в Москву к дочери. Умер Иван Иванович в 1940 году.

ВСТРЕЧА У АНТОНИНЫ НИКОЛАЕВНЫ

Среди дачников, снимавших комнаты в Евпатории у Ефимовых, было много интересных, приятных людей, с которыми они продолжали поддерживать хорошие отношения. В 1914 году все лето в Евпатории прожила Антонина Николаевна Александрова. С ней Александра Николаевна и Ольга настолько подружились, что проводили вместе целые дни. А в 1915 году, когда Ольга кончала французские курсы в Петрограде, а потом училась и работала на курсах сестер милосердия, то «в отпуск» она ходила к Антонине Николаевне, которая жила на Литейном, 29. К этому времени та вышла замуж за действительного статского советника Василия Васильевича Никифорова, чиновника особых поручений при министре Двора и Уделов. У Никифоровых собиралось много очень разных людей и почему-то все чувствовали себя очень свободно. Антонина Николаевна умела создать обстановку, в которой всем было легко, весело и как-то уютно. Естественно, что бывать у нее в гостях Ольге было всегда интересно – ведь она никого в Петрограде еще не знала, мать жила тогда, в основном, в Самаре, а Всеволод учился в Морском корпусе.

Очень часто у Антонины Николаевны бывала её воспитанница Ляля Спиро, для которой Антонина Николаевна была «тетя Тоня», настоящая её племянница Маруся, екатерининская институтка, хорошо игравшая на фортепьяно и аккомпанировавшая Ольге, когда та исполняла весьма модные в начале века мелодекламации. Часто приходил Женя – двоюродный брат Антонины Николаевны, инженер путей сообщения. Позже Ольга узнала, что Женя – Евгений Владимирович Михальцев – совсем не двоюродный брат, а воспитанник её ныне покойной тетки Веры Павловны Герман, а так как знали они друг друга с детства, то отношения у него с Антониной Николаевной были совершенно родственные. Считалось, что Женя ухаживает за кем-то из девушек в этой компании.

На Ольгу Евгений произвел необыкновенно сильное впечатление. Я не уверена, что она влюбилась – влюблялась она много раз, но дело в том, что девушки, имеющие умного отца, безнадежно испорчены. Всех заинтересовавших их мужчин они неизбежно будут сравнивать с отцом, и чаще всего, сравнение будет не в пользу новых знакомых. Евгений Владимирович обладал всеми лучшими качествами Ивана Ивановича – он был умен, честен, очень хорошо образован, имел твердую жизненную позицию, но, кроме того, был еще очень доброжелателен и корректен при общении с людьми независимо от их общественного положения. Не могла не произвести впечатления на Ольгу родословная Евгения – необычная, трагичная и романтическая.

РОДОСЛОВНАЯ ЕВГЕНИЯ ВЛАДИМИРОВИЧА МИХАЛЬЦЕВА

Дед Евгения, надворный советник Петр Петрович Михальцев, был главным бухгалтером Государственного заемного банка в Петербурге. Должность настолько заметная, что он был лично известен Николаю I. Наверное, можно узнать что-то и о его предках, но пока у меня не хватило на это времени, да и большого значения это не имеет. У него было пятеро детей – три дочери и два сына.

Старшая дочь Елена (по мужу Глазунова) имела четырехэтажный каменный дом на Пушкарской улице, который так и назывался – дом Глазунова. Это характеризует уровень благосостояния, но и только. О ней больше ничего я выяснить не смогла. Зато средняя и младшая сестры Елизавета и Екатерина были художницами. Особенно известной была Елизавета. Она училась в Петербургской рисовальной школе, в Академии художеств, в основном занималась рисунками и офортами, её работы экспонировались на выставках передвижников. Часть картин находится сейчас в Киевском Национальном Музее Русского Искусства. В конце жизни Елизавета Петровна писала иконы, и все свое имущество завещала монастырям.

Самым знаменитым сыном Петра Петровича стал старший - Петр, как тогда говорили Петр Петрович второй. По крайней мере, только он из всех Михальцевых удостоился статьи в энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Он окончил один из самых престижных тогда учебных заведений – Институт Инженеров Путей сообщения в 1855 году и 15 лет (дольше всех остальных) был начальником Николаевской железной дороги. Считается, что при нем дорога была в первоклассном состоянии. Квартиру имел непосредственно в здании Николаевского вокзала, можно сказать, что жил Николаевской дорогой, очень часто её инспектировал. При инспекции здоровался за руку с каждым стрелочником, знал его имя и отчество.

Второй сын Петра Петровича Владимир был младше брата на 12 лет и тоже окончил Институт Путей Сообщения в 1867 году. Работал на изысканиях и на постройке железной дороги Бендеры – Галацк. Участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 годов. С 1880 года работал в Управлении постройкой шоссейных дорог. Такой переход от походной жизни к оседлой был связан с его женитьбой в 1879 году на Александре Вейнберг. Владимиру Петровичу в это время было уже тридцать пять лет, а Александре всего шестнадцать, хотя беда была не в разнице в возрасте, а в том, что Владимир влюбился без памяти, а Александру срочно выдали замуж, чтобы она забыла про свой предыдущий роман.

Но, судя по всему, это был роман из тех, которые не забываются. Пятнадцатилетняя Александра влюбилась в корнета гусарского полка, выпускника Пажеского корпуса Дмитрия Бушена. Его предки – бретонские дворяне Бушены - покинули Францию после отмены в 1685 году Людовиком XIV Нантского эдикта, предоставлявшего гугенотам свободу вероисповедания и некоторые политические права. С этого времени Бушены считали Россию, давшую им приют, своей родиной, которой они служили так же верно, как прежде Франции. Мужчины семьи Бушенов, как правило, были военными. Шесть Бушенов окончили Пажеский корпус, а отец Дмитрия – Дмитрий Христианович был его директором.

Однако блестящая родословная претендента на руку их дочери не произвела на родителей Александры никакого впечатления. Во всяком случае, на предложение Дмитрия они ответили жестким отказом. Неизвестно, чем он был вызван – молодостью влюбленной пары, неопределенностью жизни жены военного или они почувствовали в характере молодого корнета излишнюю твердость, перешедшую позже в тиранию. Влюбленным не разрешено было не только встречаться, но и переписываться. Это условие выполнялось неукоснительно, тем более, что началась русско-турецкая война, в которой Дмитрий, естественно, участвовал. После сражения на Шипке на одном из памятников, сооруженных там, значится и его имя.

Трудно представить себе семьи настолько разные как Бушены и Вейнберги. Дед Александры – Исай Вейнберг был нотариусом и владел большим участком земли под Одессой. Он справедливо предполагал, что скоро этот участок войдет в территорию города и цена земли значительно возрастет. Умирая, он заклинал своих сыновей подождать продавать участок, но ни один из них совета не послушался, и землю тотчас продали. Всех троих интересовало искусство и только искусство.

Самым известным из братьев был Петр Исаевич. Он закончил историко-филологический факультет Харьковского университета и стал приват-доцентом Петербургского университета по филологии, но известен он как поэт, журналист и переводчик. В свое время был популярен романс Даргомыжского на его слова «Он был титулярный советник…». Этот романс (который, как говорят, любил Владимир Ильич Ленин) также как и другие, написанные на его стихи композиторами Кюи, Гречаниновым, Ипполитовым-Ивановым, никаких теплых чувств у меня не вызывает. Сейчас бы Вейнберга назвали поэтом второго или третьего ряда. Известен Петр Исаевич главным образом как великолепный знаток русского языка, просветитель и переводчик – переводил не только Шекспира, Байрона, Шелли, Гейне, Гете, Гюго, Шеридана, но и менее известных поэтов и писателей, стараясь ознакомить с ними русского читателя. Под его редакцией был издан перевод знаменитой Иллюстрированной всеобщей истории литературы Иоганна Шерра. Верным рыцарем русской литературы называла его скупая на похвалу Зинаида Гиппиус. Душа всех литературных вечеров, знаток литературных преданий, инициатор веселых экспромтов, он был председателем Литературного Фонда, без устали заседал в каких-то комитетах, вечно устраивал ссуды для бедствующих литераторов, организовывал в пользу Фонда любительские спектакли. В 1860 году в постановке «Ревизора» Гоголя, где сам Петр Исаевич играл Хлестакова, участвовали также Писемский, Достоевский, Тургенев, Григорович, Майков, Кони. Такой «звездный» состав труппы объяснялся огромным обаянием Петра Исаевича, его бесконечной добротой. Его действительно любили в литературных кругах, что не так часто случается.

Его брат Павел был артистом Александринского театра. Кроме того, выступал с юмористическими фольклорными еврейскими рассказами (с нарочитым, не свойственным ему в жизни, акцентом), издавал рассказы и шуточные стихи.

Наименее заметным в артистическом мире был младший брат Семен, который, судя по всему, неправильно выбрал профессию: работал служащим на Юго-Западной железной дороге, имея выдающиеся музыкальные способности. Прекрасно играл на органе, был блестящим пианистом. Узнала я об этом совершенно случайно. Мне было лет десять, когда, прогуливаясь со мной в перерыве между отделениями концерта по фойе Большого зала консерватории, О.И. остановилась перед портретом Антона Рубинштейна и, улыбаясь, спросила: «Ты, надеюсь, знаешь, что это твой родственник?». Портрет этот я очень любила, также как и портрет Листа; бывая в консерватории, всегда перед ним стояла, как бы здороваясь, но ни о каких родственных связях не подозревала. «Ну как же! Он был кузеном твоего прапрадеда Семена Вейнберга. С ним же связана замечательная история!» Тогда же О.И. рассказала мне эту историю, которая ей самой очень нравилась.

Как-то на традиционной «пятнице» Антон Рубинштейн, сев за рояль, сыграл совершенно незнакомую слушателям вещь. Был ли это экспромт, или недавно сочиненная пьеса – об этом история, к сожалению, умалчивает. Когда Рубинштейн закончил играть, восторженные слушатели просили повторить пьесу. Рубинштейн отказывался, и тогда к роялю подошел Семен Вейнберг и безукоризненно точно повторил только что сыгранное Рубинштейном произведение. Удивление слушателей сменилось восхищением и взрывом аплодисментов, когда Антон Рубинштейн встал и поцеловал Семену Вейнбергу руку, признавая его необыкновенный пианистический дар.

История показалась мне фантастической. Вернувшись домой, я спросила своего отца, насколько услышанное соответствует действительности. Папа улыбнулся и сказал, что, по рассказам очевидцев, все так и было, но слово «кузен» употреблялось не всегда точно, а в русском языке есть хорошее выражение «седьмая вода на киселе», определяющее степень нашего родства с Рубинштейнами.1

Семен Вейнберг принял, как и его братья, православие, женился на украинке Софье Фёдоровне Мариановой и стал счастливым отцом пяти дочерей: Александры, Веры, Елизаветы, Натальи и Таисии. Но именно про Александру можно сказать вместе с Фамусовым: «Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!». Выдавая её за Владимира Михальцева, родители считали, что теперь она успокоится и будущее её обеспечено. В 1887 году у Александры родился сын Евгений. Неизвестно, насколько безоблачной была семейная жизнь Александры и Владимира первые годы, но вскоре после рождения сына Александра «средь шумного бала, случайно» встретила Дмитрия Бушена, теперь уже полковника, героя Шипки. Встреча была роковой. Дмитрий и Александра поняли, что жить друг без друга не могут. Это было уже не детское увлечение, а страсть взрослых людей.

Александра решила просить у мужа развод. В те времена для расторжения брака должен был существовать серьезный повод. Популярную сейчас формулировку «по несходству характеров» церковь не считала веской причиной для развода. По русскому церковному праву расторжение брака могло быть совершено лишь по причине прелюбодеяния одного из супругов с соответствующим его наказанием. Владимир Петрович настолько любил жену, что согласился на развод и даже взял вину на себя. Очевидно, оговорил себя он так убедительно, что получил самое тяжелое наказание – был осужден «на вечное безбрачие». После развода с горя, как это принято на Руси, начал пить, а когда понял, что справиться с собой не имеет сил, подал в отставку, поскольку честь не позволяла ему появляться в присутственном месте в ненадлежащем виде.

Через год, в 1891 году, он скончался.

Сразу после развода Александра Семеновна вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Бушена, фактически бросив по приказу мужа своего сына Женю – оставила его на руках кормилицы Веры Николаевны Герман. Дмитрий Дмитриевич не захотел взять мальчика в свою семью, даже не разрешил жене видеться с ребенком, интересоваться им, давать деньги кормилице. «Забыть» – был приказ полковника Бушена. Но, как говорится, нельзя построить счастье на несчастье другого. В 1991 у них родилась дочь Александра. Отец был не очень доволен появлением девочки. Ему был нужен сын, наследник военных традиций Бушенов. Но самым печальным было то, что после рождения дочери Александра Семёновна заболела – у нее открылся процесс в легких. Дмитрий Дмитриевич отвёз жену и дочь в Сен-Тропез, считавшийся идеальным местом для лечения больных чахоткой. В 1893 году у неё родился желанный сын Дмитрий, но врачи огорчили Дмитрия Дмитриевича, сообщив, что судя по всему, мальчик слаб здоровьем, вряд ли выживет и уж во всяком случае не будет пригоден к военной службе. Что бы сказали эти предсказатели, узнав, что мальчик дожил до 99 лет!

Александре Семёновне не помогли ни целебный воздух, ни передовые методы лечения и в 1896 году она скончалась. Убеждённый, что успокоение можно получить только в родной русской земле, Дмитрий Дмитриевич похоронил её на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Двухлетний Дима в какой-то степени повторил судьбу своего старшего брата Жени – мать ему заменила воспитательница. Но она была француженка и Дима не знал русского языка. Это Дмитрий Дмитриевич с удивлением обнаружил, когда Диме было уже шесть лет (судя по всему, отец не много общался с детьми) и выписал в Варшаву, где он тогда служил, свою сестру Анну Дмитриевну Кузьмину-Караваеву (урожденную Бушен), чтобы она обучила Диму русскому языку. Через некоторое время Дмитрий Дмитриевич решил снова жениться, и, как говорят, делал предложение сестре Александры Семёновны, но получил отказ и в 1902 году женился на Елене Валерьяновне Гемпель, дочери варшавского градоначальника. Дама она была в высшей степени светская и категорически не хотела воспитывать чужих детей. Дмитрий Дмитриевич не возражал, и детей взяла на воспитание тетка, Екатерина Дмитриевна Бушен, вышедшая замуж тоже за Кузьмина-Караваева, – Владимира Дмитриевича, генерала и профессора Военно-юридической академии. Дима так и остался жить у них, и в течение десяти лет проводил каникулы в имение Кузьминых-Караваевых Борисково, которое находилось в семи верстах от Слепнёва – имения Гумилёвых. Николай Гумилёв приходился Дмитрию Бушену двоюродным братом.

Александру отдали в Патриотический институт, куда принимали потомков офицеров, участвовавших в знаменитых сражениях. Этот институт – также как Смольный, Елизаветинский и Ксенинский – давал прекрасное всестороннее образование и Александра, получившая в наследство от деда Семёна Исаевича выдающиеся музыкальные способности, после окончания института поступила против воли отца в Консерваторию, которую закончила в 1919 году по классу профессора С.М. Ляпунова. Стала пианисткой, затем выдающимся музыковедом, музыкальным критиком. Дмитрий по окончании столичной гимназии поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Изменив, к крайнему неудовольствию отца, семейной военной традиции, он увлёкся искусством и одновременно с занятиями в Университете посещал уроки в Рисовальной школе Общества поощрения художеств. По окончании Университета Дмитрий был зачислен помощником, а затем ассистентом хранителя историко-художественного отдела Эрмитажа.

Более тяжелым оказалось отрочество и юность Евгения, о существовании которого Александра и Дмитрий даже не знали. Оставленный в младенчестве на руках у кормилицы, он испытал в полной мере тяготы бедности. Это не может не удивлять, имея в виду его вполне обеспеченных родственников. Бывшая его кормилица и опекунша Вера Павловна Герман не имела других источников доходов кроме пенсии. Какими бы ни были отношения взрослых, естественно было бы помогать и обеспечивать будущее круглого сироты. Может быть сама Вера Павловна не хотела принимать «подачки» от предавших ребёнка родственников? Известно, что уже в десять лет Женя репетиторствовал, «натаскивая тупых купеческих сынков» по его собственному выражению. Все эти «свои» деньги тратил на книги, которые остались его страстью на всю жизнь. Учился Женя прекрасно, в 1905 году окончил гимназию с золотой медалью и решил одновременно сдавать вступительные экзамены в два самых престижных и сложных института: Институт Инженеров Путей Сообщения и в Горный Институт. Результат был неожиданный: в Горный Институт был принят первым (все предметы на отлично, кроме сочинения, за которое получил 4,5 балла), а в Институт Инженеров Путей Сообщения тридцатым (получил неожиданную тройку на экзамене по французскому). Но поступил всё-таки в ИИПС – то ли решив продолжить семейную традицию, то ли по каким-то другим, известным ему одному причинам. Советоваться ему было не с кем, тем более что он считал себя уже совершенно взрослым и самостоятельным человеком.

В институте Евгений учился столь же блестяще, как и в гимназии и в 1910 году был «утверждён в звании инженера путей сообщения». В 1913 году для ознакомления с положением железнодорожного дела за границей объехал Германию, Францию, Бельгию, Голландию и Швецию. Уже в это время Евгений наметил себе цель – стать Министром путей сообщения или Директором Института Инженеров Путей сообщения. Понимая, что это невозможно без юридических и экономических знаний, он параллельно с интенсивной работой по специальности, учился на юридическом факультете Университета, который закончил в 1916 году. Случилось так, что именно в Университете он встретился с Дмитрием Бушеном и поведал ему «семейные тайны», которые до тех пор скрывались от Дмитрия и его сестры Александры. Братья решили несмотря ни на что поддерживать родственные отношения.

ЗАМУЖЕСТВО ОЛЬГИ

Такая история жизни не могла оставить равнодушной романтически настроенную девушку. Теперь Ольга приходила к Антонине Николаевне как можно чаще в надежде встретить там Евгения. Он был неизменно интересен, корректен, любезен – но никак не выделял её среди других девушек. И тогда Ольга написала ему письмо с признанием в любви! Теперь уже никто и никогда не узнает, как реагировал Евгений на такое необычное послание и как развивались их отношения, но вскоре он сделал официальное предложение родителям Ольги, и ближайшие знакомые и родственники получили приглашение на свадьбу.

Венчание в церкви Морского корпуса было очень торжественным. Пел Метрополичий хор, регентом которого был Тернов, двоюродный брат Ивана Ивановича. А в паспорте Евгения Владимировича в графе «Перемены» появилась запись: «Означенный в сем паспорте Евгений Владимирович Михальцев сего 29 апреля повенчан в церкви Морского Е.И.В. Наследника Цесаревича корпуса с дочерью статского советника, девицею Ольгою Ивановною Ефимовою, девятнадцати лет, православного исповедания. 1916 года апреля 29 дня. Означенной церкви Протоиерей Дмитрий Удимов. Диакон Василий Василевский»

Евгений Владимирович сначала снял небольшую меблированную квартиру в Царском селе, где молодые супруги прожили лето 1916 года, а осенью они переехали в большую четырёхкомнатную квартиру на Шпалерной улице, которую Евгений Владимирович купил и предоставил обставлять по своему вкусу молодой жене. Возможности для этого были, поскольку он был начальником строящейся Токсовской дороги, преподавал в Институте Путей сообщения и таким образом зарабатывал больше тысячи рублей в месяц, имея в своём распоряжении две казённые машины. По тем временам это было очень немало. Свою «холостую» квартиру Евгений Владимирович предоставил родителям О.И.

О.И. с восторгом подбирала обстановку для их нового дома. Её девизом было «красиво и удобно». Особенно красиво было в голубой гостиной, которая одновременно служила столовой. Пол был затянут ковром цвета электрик, портьеры были ему в тон, стояла штофная оттоманка (сейчас бы её назвали тахтой) и огромное пуховое английское кресло работы Риттиха. Картину дополняли прекрасный кабинетный рояль, высокое трюмо без рамы между окон, белая жардиньерка с цветами, шкура белого медведя на полу перед трюмо, белая колонна с бронзовой лампой под оранжевым абажуром, голубой абажур над обеденным столом и пальма в огромном голубом фаянсовом вазоне, листья которой упирались в потолок (её купили в оранжереях Павловского дворца). «Декорация французского театра» – сказал художник Дима Бушен, одииз немногих, кто бывал на Шпалерной в первый год. Он подарил О.И. свою картину и пытался ей объяснить, что он считает искусством и хорошим вкусом. О.И. было стыдно, что она ничего не понимала во всём этом, мужественно всматривалась в то, что ей показывал Дима, стараясь понять, «в чём, собственно, собака зарыта». Она даже начала ежедневно добросовестно читать газеты, но поскольку в политике она совершенно ничего не смыслила, это был настоящий труд. Интерьер гостиной она не меняла – только бедная пальма однажды «угорела», когда слишком рано закрыли заслонку печки. Пальму пытались спасти, даже делали ей ванны, но всё равно листья один за другим увяли. Остальные вещи как-то прижились – они действительно были очень удобными.

Нужно было нанести визиты всем почётным гостям, которые присутствовали на свадьбе. Эти визиты Михальцевы сделали на первый день Троицы, справедливо полагая, что в этот день мало кого можно застать в городе. Когда Михальцевым визиты «отдавали», то чаще всего их не оказывалось дома. На этом светская жизнь, которая не увлекала О.И. и тем более Евгения Владимировича, завершилась.

РЕВОЛЮЦИЯ. РОЖДЕНИЕ СЫНА

А 22 февраля 1917 года (по старому стилю) в квартире на Шпалерной у О.И. родился сын. Это было началом Февральской революции – кругом стреляли, Шпалерная тюрьма горела. Сын был крещён 20 апреля в Петроградском Петропавловском соборе и наречён Всеволодом в честь благоверного князя Всеволода, Псковского чудотворца, празднуемого церковью 22 апреля. Восприемниками (то есть крёстными) мальчика были статский советник Иван Иванович Ефимов и вдова великобританского подданного Вера Семёновна Белей. (Вера Семёновна Вейнберг вышла замуж за английского подданного Николая Николаевича Белей, миллионера, который в 1904 году умер, оставив Вере Семёновне, кроме капитала, две квартиры в Петербурге и виллу в Ницце.)

На основании этой записи можно сделать вывод, что у Евгения Владимировича сохранились хорошие отношения с сёстрами матери, хотя саму мать он так никогда и не простил, и на её могилу не ходил. Удивляет меня имя, данное мальчику. Среди предков Евгения Владимировича и Ольги Ивановны Всеволодов не было, а звали так только её брата. Неужели так велика была любовь к нему О.И., что в его честь она назвала своего первенца? Во всяком случае, маленький Сева не был ни внешне, ни характером похож на своего дядю – он был спокойный, разумный, улыбчивый. «Светлая личность» – называли его родные, знакомые и даже соседи. Лишнее подтверждение того, что имя далеко не всегда определяет характер и судьбу человека. Февральскую революцию приветствовали, с волнением ждали действий нового правительства, прекращения войны, позитивных перемен, но поначалу жизнь их изменилась довольно незначительно. Октябрьская революция, в сущности, для них была лишь продолжением Февральской. С восторгом были встречены первые декреты правительства, предвещавшие исполнение давних чаяний народа. Но постепенно изменения стиля жизни уже нельзя было игнорировать при любой степени беззаботности. Начались трудности с уборкой улиц, с дровами, с транспортом и, конечно, с продовольствием. Евгений Владимирович к любым переменам относился философски, зная из курса истории, что ни одна революция не приводила к скорому улучшению жизни народа, поэтому его и не ждал. В отличие от многих своих коллег он продолжал читать лекции по прежним программам, продолжал заниматься научной деятельностью, так же «ходил на службу». В 1918 году защитил адъюнктскую диссертацию, а в 1919 году был избран профессором Петроградского Института Инженеров Путей Сообщения. На провокационные вопросы отвечал, что служит народу и стране, и железнодорожные перевозки должны осуществляться при любом правительстве. Кроме того, он чувствовал себя обязанным обеспечить сносные условия существования своему сыну и жене. Он получал так называемый «железнодорожный паёк», в который входил черный хлеб, квашеная капуста, картошка, пшеница и горох. По петроградским стандартам семья жила очень хорошо. Им даже удавалось подкармливать знакомых, а иногда и незнакомых.

ОЛЬГА ПРОДОЛЖАЕТ УЧИТЬСЯ

Став мамой очаровательного младенца, О.И. не перестала учиться. Она поступила на курсы инструкторов-экскурсоводов по музеям, организованные при Академии Художеств. Студенты занимались в Академии или в Эрмитаже, изучали историю искусств, им демонстрировались те произведения искусства, которые имелись в Петрограде, что уже немало. О.И. с удовольствием прослушала курс, но ловила себя на том, что больше запомнила, чем поняла. Что же она хотела понять? Она хотела не только разобраться, что хорошо, что плохо, но и почему это хорошо или плохо. О.И. мечтала об учебном заведении, где отвечают на все эти вопросы. Совершенно случайно, встретив на улице приятельницу, О.И. услышала, что в помещении бывшего Павловского института открылся замечательный новый институт. Чем там занимаются – сказать трудно, но всё очень интересно и совершенно необыкновенно. Разумеется, О.И. сразу же туда пошла. Этот необычное учебное заведение называлось Институт Живого Слова и существовало с 1918 до 1924 года. Своей целью Институт провозгласил подготовку «мастеров живого слова»: учителей, преподавателей искусства речи, ораторов, поэтов, писателей, актёров, певцов. В институте преподавались десятки дисциплин, дававших слушателям сведения из разных областей науки и искусства. Занимались постановкой голоса, дикцией, чтением стихов, биологией, анатомией – всего не перечесть. Большое внимание уделялось ритмической гимнастике и пластике. Свои детально разработанные программы опубликовали знаменитые филологи Л.В.Щерба, Н.А.Энгельгардт, Ф.Ф.Зелинский, легендарный учёный-правовед А.Ф.Кони, актёр Александринского театра Ю.М.Юрьев. Руководил всем этим артист Александринского театра Всеволод Николаевич Всеволодский-Гернгросс. Несмотря на тяжёлое время, Институт Живого Слова жил напряженной интеллектуальной жизнью. Занятия не прерывались даже летом. Как писала студентка Института, будущая певица Кира Мясоедова: «В самые тяжёлые годы нашей молодости мы имели счастливую возможность встречаться с замечательными людьми, делившимися с нами своими знаниями и творческими достижениями». Народу на занятия собиралось много, места не хватало, было холодно – сидели в шубах, электричество было не всегда – занимались при огарке свечи... Но всё было ново и интересно. О.И. говорила: «Жизнь освещалась наукой и переосмысливалась. Вскрывалась единство в закономерности развития самых разнообразных её проявлений. Это ошеломляло!» Некоторые профессионалы весьма скептически оценивали работу Института, утверждая, что там воспитывают дилетантов, но на самом деле слушатели получали представления о различных профессиях, в которых они могли совершенствоваться в будущем, поступив в соответствующие учебные заведения.

Однажды, ожидая начала лекции по музыке, О.И. увидела, как вдоль рядов пробирается маленький щуплый еврей с большими ушами. Оказалось, что это лектор – композитор Анатолий Канкарович. Его лекция была потрясающая, незабываемая. Оказалось – «всё звучит, всё имеет тональность, во всём присутствует ритм, будь то произведение архитектуры, картина, стихотворение, музыкальное произведение или человек...» И снова объединяющее всё – «единство ритма». К концу лекции и у лектора, и у слушателей горели глаза, и даже уши. Студенты, и О.И. в их числе, ничего такого никогда раньше не слышали, о таком и не подозревали...

Анатолий Канкарович создал новый жанр – музыкальное чтение. Здесь музыка существовала не как аккомпанемент или фон, а была органически связана со словом, вскрывала его смысл и становилась неотделимой от слова. Им был написан цикл, который носил название «Круг музыкального чтения». Тексты были преимущественно взяты у Фёдора Сологуба, потом у Блока и у Кузмина. Во время своих занятий в Институте он знакомил слушателей (в основном, слушательниц) с некоторыми из своих вещей. В то время Канкарович заведовал отделом театра в газете «Правда» Он окончил три факультета Петербургской консерватории – по классу скрипки, дирижёрства и композиции, а стажировку проходил четыре года в Дрездене у дирижёра Шуха. Постепенно вокруг Канкаровича собралась тесная группа слушательниц, которых он хотел сделать первыми исполнительницами своих произведений. В эту группу входила, конечно, О.И, на которую Канкарович довольно быстро обратил внимание, стал провожать её домой, говорить, что только она одна может его спасти, а без неё «он обречён на гибель», стал посвящать ей свои новые произведения. Группа работала сначала в Институте, а потом дома у О.И., благо большая квартира позволяла собираться в неформальной обстановке. Её «голубая гостиная» была сказочным светлым оазисом в тёмном и холодном Петрограде. Светлым – потому что их дом, находящийся напротив Шпалерной тюрьмы, имел общий с ней электрический кабель, и гостиная была освещена иногда одиннадцатью большими и маленькими лампами.

«ГОЛУБОЙ КРУГ»

В голубой гостиной Канкарович встретился с другими членами группы. Уютная обстановка и необыкновенная по своей чистоте молодёжная творческая среда не могли не очаровать композитора. Разумеется, теперь встречи не сводились только к музыкальным занятиям, хотя Канкарович всё чаще приносил новые опусы «Музыкального чтения». Очень много разговаривали, спорили.. В основном речь шла о «спасении театра», о создании «единого музыкального театра, где слово, движение, свет и цвет будут диктоваться музыкой, вскрывающей подлинный смысл вещей». А девушки бредили реальным театром. Им хотелось иметь хоть маленький театр, но свой, где мог бы экспериментировать Канкарович, или кто-нибудь другой, мнящий себя режиссером. Мечтала о «своём театре» и О.И., втайне уверенная, что когда-нибудь он будет. Со своими мечтами, творческими планами, стихами, мелодекламациями, пением выступали и другие члены группы. Главную, решающую оценку произведениям молодых поэтов давал, конечно, уже известный поэт Михаил Кузмин. Он говорил кому-нибудь: «Ну, идите гордиться к печке!», и избранный шёл к изразцовой печке, счастливый, что у него было подготовлено новое стихотворение, которое сейчас будут оценивать мэтр и друзья. Встречи заканчивались непременным чаем с каким-нибудь печеньем, обычно изготовленным самой О.И. Самыми вкусными были пирожные из картофельных очисток, «очень модные» в голодном Петрограде 1920 года.

Различных литературных объединений в Петербурге 20-х годов было множество, и одновременно у всех членов группы появилось желание укрепить своё совершенно уникальное объединение столь же уникальным Манифестом. Кузмин предложил каждому из присутствующих написать свой проект Манифеста, который после совместного обсуждения «отразит реально осуществимый смысл общей работы на благо человека». (Они были романтиками, но какими-то странными по теперешним меркам романтиками.) Первое организационное заседание объединения состоялось 29 февраля 1920 года. Анатолий Канкарович предложил назвать новое объединение – «Голубой Круг». Название показалось логичным. Круг – потому что все равны, нет ни председателей, ни секретарей – все друзья. Круг, бесконечно расширяясь, остаётся замкнутым – единым. В единстве – его сила. Сила идеального коллектива (именно в это время слово «коллектив» приобрело современный смысл). Голубой – потому что собрания проходят в Голубой гостиной и это любимый цвет О.И. – «цвет бесконечности – мудрости – красоты – цвет неба». Число друзей Голубого круга росло. Они не только собирались на Шпалерной, но и ходили на самые интересные «культурные мероприятия» города.

Очередной костюмированный вечер в Петроградском доме искусств на углу Невского и Мойки состоялся 30 сентября 1920 года. Он запомнился О.И. тем, что она в первый раз увидела Александра Блока и Ларису Рейснер. Они сидели на полукруглом диванчике в одной из гостиных в перерыве между выступлениями. О.И., вопреки всем правилам приличий, всё время смотрела на Ларису, одетую в костюм дамы XIX века, взятый, очевидно, в гардеробе Мариинского театра. Полукринолин, каштановые локоны, изумительный капор, точеное лицо. Блок также не сводил с неё своих удивительных, излучающих свет, глаз. Лариса молчала, как бы предоставляя возможность Александру Блоку и О.И. беспрепятственно ею любоваться.

После окончания вечера, всё ещё под впечатлением этой встречи, О.И. отправилась домой пешком. Молодёжь почти всегда возвращалась после вечеров и концертов пешком, поскольку рассчитывать на городской транспорт не приходилось. Провожать её пошёл Лёнечка Рубец, штурман крейсера «Аврора» и постоянный член Голубого круга. Рядом с ним шёл, молча всю дорогу, высокий красивый морской офицер, которого Рубец представил как штурмана миноносца «Самсон» Леонида Соболева. В этот вечер Соболев впервые перешагнул порог квартиры на Шпалерной, войдя в Голубой круг и в судьбу Ольги Михальцевой.

В Голубой Круг, разумеется, входил композитор и дирижёр Анатолий Исакович Канкарович, которого все называли Анатоль, начинающие актрисы Вера Маттисен, Ольга Михальцева, Вера (или Вавочка) Мясникова (будущая Анка-пулемётчица в фильме «Чапаев»), Людмила Приемская (в будущем Людмила Скопина – актриса Московского театра имени Пушкина), Кира Мясоедова (в будущем, после окончания консерватории, певица, артистка Петроградской филармонии), поэтесса Ольга Кобозева, начинающая актриса Верочка Семёнова, ставшая впоследствии женой писателя Колбасьева, поэт Михаил Кузмин и его друг – романист Юрочка Юркун, два морских офицера – Лёнечка «маленький» (Рубец) и Леонид «длинный» (Соболев), поэт Владимир Пяст, Вовочка Чернышёв – поэт, композитор, автор мелодекламаций, Иван Степанович Исаков (командир миноносца «Изъяслав», обожаемый всей молодёжью на миноносцах Балтики, будущий адмирал флота, поклонник Оскара Уайлда и любитель парадоксов, сказавший однажды, что «на вечерах в Голубой гостиной он способен только разносить чай»), изыскано-светский Жанчик Лихачёв по прозвищу «поэзи-лирик», студент-филолог, в совершенстве владевший несколькими языками, Иван Иванович Канаев по прозвищу Кант (будущий учёный-биолог), Иван Иванович Соллертинский – тогда ещё восемнадцатилетний юноша, обладавший гениальной памятью, способный до рассвета, шагая по диагонали Голубой гостиной, читать завороженным слушателям главы из «Божественной комедии» Данте на итальянском языке, которого, естественно, никто из присутствовавших не знал (в дальнейшем он стал крупнейшим музыковедом, художественным руководителем и директором Ленинградской филармонии). Или по этой же диагонали носился до четырёх часов утра гениальный художник Юрий Анненков, ошеломляя всех присутствующих перспективой «настоящего театра» где «огненные стрелы будут рассекать пространство сцены, передавая эмоции героя»... Заходила поэтесса Ирина Одоевцева и «Жоржики» – поэты Георгий Иванов и Георгий Адамович, двоюродный брат Евгения Владимировича (их матери Александра Семёновна и Елизавета Семёновна были родными сёстрами). Сам Евгений Владимирович, хотя и считался членом Круга, в Голубую гостиную заглядывал очень редко – он работал у себя в кабинете.

Зато почти всегда сидел где-нибудь в уголочке и внимательно слушал доклады и дебаты трёхлетний Сева. Когда он начинал засыпать, то тихонько уходил в детскую. Как-то О.И. задала ему, естественно, довольно простой вопрос на обсуждаемую тему, чтобы показать окружающим, что её замечательный ребёнок не просто так сидит в гостиной, а действительно слушает. Сева улыбнулся, но ничего не сказал. «Почему ты молчишь? Ты же всё понимаешь! – возмутилась О.И. – Ты же умный мальчик!» «Я умный для себя», – спокойно ответил Сева. Эта фраза была с восторгом встречена слушателями и стала крылатой. После довольно серьёзного доклада уже кто-то из гостей шутливо спросил Севу, что же ему больше всего понравилось из того, что говорили взрослые. В этот раз мальчик ответил серьёзно: «Как человек днём с фонарём искал человека». О.И. очень гордилась своим сыном.

Так заполненный романтическими мечтами и творческими планами, закончился голодный 1920 год.

НАША ЛЮБИМАЯ МАНЕЧКА

Может возникнуть вопрос, почему замужняя дама и мама маленького ребёнка, О.И. имела возможность учиться в Институте, активно участвовать в культурной жизни Петрограда, да ещё проводить собрания Голубого Круга? Ей просто очень повезло – добрый гений семьи, всё та же Антонина Николаевна порекомендовала О.И. хорошую няню. Эта девушка работала «у немцев» – в немецком семействе, которое имело маленькую фабрику ёлочных игрушек. Девочку они взяли из сиротского приюта и, фактически, воспитали. Марихен, как её называли на немецкий манер, присматривала за двумя младшими дочерями хозяина и помогала на фабрике. Теперь семейство собиралось возвращаться в Германию и хотело пристроить её – «отдать в хорошие руки». Как должна выглядеть идеальная русская няня? Это женщина средних лет, крепкая, здоровая, с румянцем во всю щеку, с золотистой косой вокруг головы... А к О.И. пришла невысокая, горбатенькая, щупленькая девушка, ножки – палочки, ручки – палочки, личико худенькое – щёк совсем нет, тёмные волосы пострижены «под горшок», глазки маленькие, да ещё на одном огромное бельмо! Но рекомендации были хорошие, и О.И. взяла девушку на испытательный срок. Так в семью попала и фактически стала её членом Мария Ефимовна Мурашёва – наша любимая Манечка. За неказистой внешностью трудно было сразу увидеть её истинную сущность: золотое сердце и золотые руки. «Душа на ножках» – говорили про неё. Как-то, через много лет, в конце войны, когда Манечка уже стала моей няней, мама застала её в слезах: «Манечка, что случилось? Почему вы плачете?» «Олечка! Мне Гитлера жалко!» «Манечка, но он же злодей, он погубил стольких людей!» «Я знаю, знаю, что злодей, но его же никтоникто не любит!» И снова залилась слезами. Эта удивительная женщина воспитала почти всех детей семейства Михальцевых. Так что О.И. с легкой душой оставляла с ней Севика, зная, что лучше Манечки никто ухаживать за ним не сможет.

ОТ ТЮРЬМЫ И ОТ СУМЫ НЕ ЗАРЕКАЙТЕСЬ...

Вскоре Михальцевым пришлось оценить, каким подарком было появление Манечки в их семье. Летом 1921 года неожиданно арестовали Евгения Владимировича, О.И. и Леонида Соболева. Арестовали по делу Таганцева о контрреволюционном заговоре (о нём знают в основном в связи с расстрелом Гумилёва). В квартире остались только Манечка и Сева. Я понимаю, что всякий арест – неожиданность. Тем более по Таганцевскому делу, в котором не было чёткой концепции. Но уж слишком аполитичны были все наши арестованные. В доме никогда не велись разговоры о политике. В Голубом Круге разговаривали исключительно об искусстве, а Евгений Владимирович интересовался только работой и с коллегами говорил только о работе. Хорошо ещё, что вести арестованных пришлось недалеко – знаменитая Шпалерная тюрьма была напротив, чуть-чуть наискосок от их парадного. Подгадывая к времени приёма передач, Манечка варила картошку и заключённые получали её ещё тёплую. Здесь нужно заметить, что это был всё-таки ещё год 21, а не 37, по сравнению с которым условия содержания заключённых были вполне человечными, отношение к ним бывало вполне корректным, что, естественно, не отменяло расстрельных приговоров (в это трудно поверить, но следователь на допрос О.И. приносил цветы). Евгений Владимирович попросил, чтобы Манечка передавала ему папиросную бумагу и махорку, вроде бы для самокруток, что разрешалось. Неизвестно, что он делал с махоркой (никогда не курил), но на листочках папиросной бумаги он записывал идеи, которые легли в основу его докторской диссертации. Конечно Сева, которому в это время было уже четыре года, не мог не заметить, что квартира опустела, но он не тревожился, поскольку Манечка его кормила, гуляла с ним, укладывала спать и очень много читала, что обоим доставляло удовольствие. Итак, Евгений Владимирович работал, Леонид писал стихи, а О.И. – боролась!

Она всё время чего-то требовала. Когда женщины обнаружили, что охрана подсматривает в глазок, особенно в момент их переодевания перед отходом ко сну, она возмутилась и потребовала прекратить безобразие. Естественно, охрана на эти требования внимания не обратила. Бросок ботинка в лампочку под потолком был точным, и камера погрузилась в темноту. Может после этого случая лампочки стали защищать проволочной сеткой?

О.И. ещё раз повезло. К ней в камеру подсадили новую соседку – бодрую, очень уверенную в себе даму. Эта дама начала учить О.И. как нужно «с ними» разговаривать. И привела пример, как её муж, тоже арестованный, в ответ на вопрос об известных ему товарищах, возможно причастных к заговору, назвал несколько малознакомых людей, среди которых был морячок по фамилии Соболев. Возмущению О.И. не было предела. Дама, однако, была совершенно уверена в своей правоте: «Всё равно ведь пришлось бы кого-нибудь назвать. Не своих же приятелей втравливать в эту историю. А Соболев молодой, одинокий». Естественно, что на следующем же допросе О.И. сообщила об этом признании и была освобождена, Леонид Соболев – тоже. Евгений Владимирович был, наконец, вызван на допрос, после чего отпущен без предъявления обвинения.

Как говориться, всё хорошо, что хорошо кончается. О.И. была горда тем, что спасла всех от неизвестной и, возможно, страшной участи, Леонид получил неожиданный жизненный опыт, Евгений Владимирович, наконец, имел время обдумать проблемы экономики технического хозяйства железных дорог, что стало основой его дальнейшей научной деятельности, и все получили некую «прививку», которая, возможно, помогла им выжить в более строгие времена.

ЗВЁЗДНЫЕ ЧАСЫ ГОЛУБОГО КРУГА

Постепенно все успокоились, Голубой Круг продолжил свои собрания, Канкарович настойчиво учил молодёжь слушать и понимать музыку. О.И. запомнила, как захватывающе интересно было ловить возникновение и следить за развитием темы в таких сложных произведениях, как симфонии Бетховена. Но, конечно, в первую очередь Анатоль знакомил Голубой Круг со своими вещами.

Серьёзным испытанием для всех был концерт в Филармонии, где исполнялись произведения Канкаровича. Люда Приемская, Вера Матиссен, Вавочка Мясникова и Ольга Михальцева читали 16 вещей Анатолия Канкаровича в сопровождении оркестра, которым дирижировал сам автор. «Посолонный Круг» Канкаровича и ещё одно произведение из «Круга музыкального чтения» должен был исполнять гениальный певец Мариинского театра Иван Васильевич Ершов. Но перед концертом Ершов заболел и его вещь фактически без репетиции пришлось читать О.И. «Посолонный круг» вообще выпал из программы, так что концерт получился менее интересным, чем это было задумано, что было обидно, так как сил на его подготовку было потрачено много. Достаточно сказать, что пришлось переписывать все партии оркестрованной Канкаровичем партитуры, на что у Филармонии в то время денег не было. Эту работу в основном взял на себя Леонид Соболев, отдавая ей корабельные ночи, свободные от вахт.

Гораздо проще было устраивать концерты дома и приглашать на них знающих людей, чью критику потом исполнители внимательно выслушивали. В голубой гостиной проходили премьеры оригинальных выступлений, встречи с художниками, доклады, лекции. У О.И. осталась в памяти посвящённые Рабиндранату Тагору импровизации облачённой в белые ткани танцовщицы-босоножки Тамары Глебовой, в будущем актрисы Большого Драматического Театра...

Или незабываемые куклы жены поэта Николая Тихонова Марии Константиновны, которых как-то привёз «в гости» художник Мясников. Куклы изображали души конкретных людей. Портретного сходства художница не добивалась, но люди были вполне узнаваемы. Линии фигуры, принимающей любой изгиб, передавали тонко и точно характер человека. Мясников рассадил кукол на кресла, стулья, на диван и под светом многочисленных светильников куклы оживали! Это было колдовство, достигнутое талантом художницы...

Раз в неделю приходил музыкальный критик Николай Петрович Малков – неизменный партнёр Леонида для игры в четыре руки – и приносил очередной четырёхручный клавир. Леонид очень хорошо играл «с листа» и даже Канкарович, который не выносил никакой «дилетантщины», принимал его игру, говоря, что Леонид играет ритмично и понимает то, что он играет. Постепенно на Шпалерной собрались клавиры симфоний, трио, квартетов, балетов, опер, и раз в неделю весь дом слушал подлинные концерты в течение целого вечера...

Каждый раз событием было исполнение музыки Канкаровича к «Незнакомке» Блока. Жена Блока Любовь Дмитриевна, которая присутствовала на одном из представлений, была впечатлена: «Музыка так органически близка тексту, – передавали её отзыв участники концерта, – что я ловлю себя сейчас на том, что больше не слышу ни одного слова Блока в отрыве от его раскрытия композитором!» Была возможность поставить этот необыкновенный спектакль в Малом Оперном театре, но Канкарович считал, что его может поставить только Фёдор Фёдорович Комиссаржевский. Тот, в принципе, с интересом отнёсся к этой работе, но жил в Лондоне, хотя и собирался вернуться в Петроград. Договорённость о его приезде была, но он болел и его возвращение всё время откладывалось. Вскоре Фёдор Комиссаржевский умер, а Канкарович не хотел доверять эту работу кому-либо другому. «Незнакомка» так и не была поставлена. Мечта О.И. о театре пока оставалась неосуществлённой.

ТРЕВОЖНЫЕ СОБЫТИЯ 1921-1923 ГОДОВ

Неожиданно в доме на Шпалерной освободилась соседняя маленькая квартира. Думаю, что предложение попытаться присоединить соседнюю квартиру к Голубой гостиной и устроить там театр Евгений Владимирович счёл очередной «ерундой», но просьбу жены выполнил, тем более что у них ожидалось прибавление семейства. Малыш родился в декабре 1921 года и был наречён Александром. Мальчик родился красивый и здоровый на радость родителям и многочисленным друзьям О.И., но в январе 1922 года вдруг заболел и 10 января скончался от заражения крови. По мнению врачей, причиной заражения было попадание пыли в не зажившую пуповину. Это не исключено, поскольку пылью был заполнен воздух во всей квартире – рабочие ломали кирпичную стену в голубой гостиной, чтобы соединить её с «театром». Евгений Владимирович похоронил Шурика на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры рядом со своей любимой воспитательницей Верой Николаевной, которая скончалась ещё в 1906 году. Маленькую квартиру вернул городу, проём в стене велел заделать, закрасить и заставить шкафом.

Это событие в семье никогда не обсуждалось – рассказывать про свои переживания ни Евгений Владимирович, ни О.И. не любили. В феврале 1923 года Евгений Владимирович защитил докторскую диссертацию, а 16 июня 1923 года у О.И. родился третий мальчик, которого нарекли Игорем, но поскольку он появился на свет ровно в 12 часов дня, О.И. его ласково называла Светик. Это детское прозвище осталось с ним на всю жизнь.

На жизнь семьи Михальцевых неожиданно повлияло назначение в 1921 году Ф.Э.Дзержинского Наркомом путей сообщения. Поскольку Дзержинский не считал себя компетентным в этой чрезвычайно важной для народного хозяйства области, он собрал команду крупных специалистов – Технический Комитет Народного Комиссариата Путей Сообщения. Евгений Владимирович сначала был назначен членом Строительной Секции Технического Комитета, а в 1923 году стал Генеральным докладчиком Постоянного Совещания при Наркомпути по надзору и оценке работ железнодорожного, водного и местного транспорта, то есть фактически Генеральным докладчиком Дзержинского, что требовало еженедельного присутствия Евгения Владимировича в Москве.

О.И. беспокоила судьба родителей и брата. Стало известно, что Александра Николаевна, которая оставалась в Евпатории, эмигрировала оттуда вместе с армией Деникина сначала в Турцию, а потом в Грецию.

Как мы знаем из художественной литературы, эмигрантская жизнь нелегка, но Александра Николаевна владела ремеслом, что позволяло ей нормально существовать. Конечно, она не давала концертов, и даже не учила музыке – таких специалистов в Греции было достаточно. Она работала аккомпаниатором у известного учителя танцев, что требовало профессионализма и выносливости. Занятия шли без перерыва 10-12 часов: учитель после каждого урока только успевал сменить рубашку и туфли, а Александра Николаевна – подержать руки в тазике с горячей водой. Она уставала, тосковала по России, по родным и в письмах просилась домой. Это было довольно сложно, но как всегда пришёл на помощь Евгений

Владимирович и в 1924 году по разрешению Дзержинского Александра Николаевна через Германию вернулась в Ленинград. Давала уроки музыки и готовила на всю семью, так как была прекрасным кулинаром. Хотя она и жаловалась, что члены семьи очень много едят и несомненно у всех расширение желудка, думаю, что она не жалела о своем возвращении в Россию. Иван Иванович с 1923 года жил уже на Кавказе, выезжать оттуда не имел права, но, к счастью, не имел и малейшего желания воссоединяться с семьёй.

Всеволод в 1918 жил на евпаторийской даче, то есть находился на территории белых и был призван во флот. В 1920 году был произведён в мичмана, но довольно скоро был разжалован в рядовые и даже приговорён к расстрелу «за организацию заговора против Врангеля». Бежал. Через Японию добрался до Греции, где в то время жила Александра Николаевна, которой сразу стало не хватать заработанных тапёрством денег. Всеволод, поняв, что в Греции эмигранта ожидает довольно тоскливая жизнь, в январе 1922 добровольно вернулся в Россию, явился в ВЧК и заявил о своём желании служить Родине. Создаётся ощущение, что для авантюристов смутное время – оптимальная среда обитания: для них не существует запоров, заграждений, границ между государствами. В ВЧК, естественно, он был объявлен японским, греческим и ещё чьим-то шпионом. Но после шестимесячной фильтрации в органах ЧК Всеволод был освобождён, стал жить в Петрограде и занялся литературной работой. В 1924 году он выпустил две военно-исторические книги под псевдонимом Всеволод Скопин.

БИОГРАФИЯ ЛЕОНИДА СОБОЛЕВА

Все эти тревожные события 1920 – 1923 годов происходили на фоне развивающегося романа О.И. и Леонида Соболева. В 1920 году, когда Леонид Соболев впервые попал в дом на Шпалерной улице и познакомился с О.И., он служил штурманом на миноносце «Самсон». А родился он и провел детство в Сибири. Его отец Сергей Филиппович Соболев, небогатый дворянин, окончил Межевой корпус, затем Академию Генерального штаба, стал артиллеристом. Участвовал в войне с Турцией. По окончании Балканской кампании был инспектором классов Софийского военного училища. Но когда в Болгарии стало усиливаться немецкое влияние и насаждаться всё немецкое, многие русские офицеры вышли в отставку. Так поступил и капитан Соболев – уехал в Сибирь, имея в виду, что там всегда можно найти работу. Работал на золотых приисках, на соляном заводе на реке Лене. И всегда ощущал поддержку своей жены – Людмилы Васильевны. Эта спокойная, добрая, мужественная женщина, романтичная и насмешливая, была добрым гением семьи – кормила, лечила, учила. Когда подросли старшие дети Людмила и Александр, и им необходимо было получать дальнейшее образование, пришлось снова переезжать – на этот раз в Иркутск, где Сергей Филиппович поступил на службу в Горный департамент. В Иркутске и родился младшенький – общий любимец Лёсик. Отец брал его с собой на прииски, отпускал бродить по тайге с приятелем – бурятским мальчиком Маруйкой и казаком Тимофеем, мать учила его играть на рояле и любить музыку, которая стала его утешением в самые тяжелые периоды жизни, и передала ему свое самое главное увлечение –  любовь к чтению, к литературе.

Но Леонид вслед за старшим братом Александром мечтал о море. И когда сыну исполняется 13 лет, Людмила Васильевна через всю страну везёт его поступать в Петербургский 3-й Александровский Кадетский Корпус, известный своими вольнолюбивыми традициями и глубоким изучением географии, истории, литературы. Леонид закончил Александровский Корпус весной 1916 года и сразу же передал документы в Морское училище, как стал именоваться Морской корпус. Февральская революция застаёт Леонида в классах и его сразу избирают в училищный комитет, который постановил проводить учебное плаванье на кораблях действующего флота на должностях рядовых матросов. В 1918 году Морское училище перестало существовать, и гардемарины пошли «наниматься» на корабли Балтики. В 1919 году Леонид стал младшим штурманом на линкоре «Андрей Первозванный», где старшим артиллеристом был его брат Александр. С «Андреем Первозванным» связаны драматические события 1919 года. В июне вспыхнул Кронштадтский мятеж. Линкор был направлен на подавление восставшего форта «Красная Горка». Нужно было, оставаясь верным присяге, вести огонь по своему форту, по морякам, может быть, по своим товарищам. В течение суток Александр вёл огонь по мятежному форту. Страшное психологическое и физическое напряжение привело к параличу – на долгое время он потерял речь, а в феврале 1920 года, так и не оправившись до конца от болезни, умер от пневмонии в кронштадтском госпитале. Леонид тяжело переживал смерть любимого брата – своего кумира, блестящего талантливого офицера.

РОМАН НА ШПАЛЕРНОЙ

Варвара Мясникова вспоминает, каким она впервые увидела Голубой Круг. «И вот я иду на Шпалерную улицу, вхожу в невзрачный подъезд, звоню в квартиру №3 и попадаю... Что это? Большая, светлая комната, мягкий свет, серо-голубые обои, рояль, тахта. Около тахты – торшер с большим абажуром, шкура белого медведя на полу... Какой-то особенный уют и необычный мир, от которого мы отвыкли за эти жестокие и холодные годы. Встретила меня высокая женщина в голубом хитоне с бриллиантом на тоненькой цепочке на шее. Греческий узел светлых волос, серые большие глаза. Удивительно всё в ней гармонировало с этой необычной комнатой... Ольга Иоанновна Михальцева – так звали хозяйку этого необычного для того времени уюта...»2 Таким же, очевидно, увидел Голубой Круг и Леонид Соболев 30 сентября 1920 года. Не исключено, что он смог выйти из состояния глубокой депрессии только благодаря знакомству с Голубым Кругом и его хозяйкой

Весь 1921 год – это стихи Леонида. И письма – каждый день. И иногда спокойные, иногда отчаянные страницы дневника. «Все дни проходят под знаком моей любви. Ни о чем не думаю, кроме того прекрасного и мучительно-сложного, что горит во мне». «Буду честен сейчас—теперь мне ещё не надо даже её поцелуев – сейчас это будет то, что у всех. А я хочу любви полубогов, которую не знают люди». «Ждал разговора так, как засохшая земля ждёт дождя. Пришло время – ничего не сказал. И не мог сказать». «Сидя рядом, чувствовал близость, пил её и нежился в ней. Потом – медленный путь до чайного стола. Не помню сейчас, о чём говорили. Помню сознание всё той же физической, ощутимой близости (шли под руку)». «Она, верно, убеждена, что мне довольно этих отношений, она намечает мне путь – друга, близкого и нужного, но не больше. Становится смешно и странно, – как она может не видеть всего? Или нарочно?» Сначала О.И. относилась к Леониду ласково, но спокойно, а потом не выдержала и тоже влюбилась. Нельзя было долго скрывать этот роман. Никто бы и не удивился – тогда это было обычно, жизнь втроём. Но не для Леонида. И не для Евгения Владимировича.

Поскольку в Ленинграде жить Леониду было негде, уходя в увольнение, он с 1922 года останавливался на Шпалерной. О.И. считала такое положение дел нормальным, даже гордилась «отношениями высшего порядка» – отношениями культурных, интеллигентных людей. Леонид в тот момент не думал ни о чём – был поглощён ошеломляющей, невозможной, безумной любовью. А что чувствовал, о чём думал Евгений Владимирович, никто не знал.

В 1924 году был оформлен развод. Как пелось в модной тогда песенке,

Нынче без волокит,

Лишь перо заскрипит И свободная пара готова.

Интересно прочесть выдержки из письма Леонида к матери Людмиле Васильевне: «Жизнь с Лялей идёт своим неизменным путём, много исключительного счастья, много родного тепла, и постоянное сознание, что это единственный человек вблизи меня, которому можно не лгать и который всегда поймёт меня порой лучше, чем я сам понимаю. Наша жизнь с ней – вечное повторение одной и той же чудесной сказки – любви». В этом же письме Леонид рассказывает о том, как он представляет себе детство и юность О.И.: «Ляля не знала детства, не знала юности, не знала, что такое искренний смех. Её воспитывали в густо-буржуазной обстановке, именно буржуазной, а не аристократической. Большие деньги у отца, красота и самомнение матери, нелепое воспитание с гувернантками, с гостями – гвардией, нефтяниками, сановниками, с собственной дачей в Крыму – и без малейшего тепла, без твоей тёплой ласки, моя мама родная. Она слушает мои рассказы о детстве, как о чём-то неизвестном. Чуть было не вышла замуж шестнадцати лет за молодого чиновника из так называемых «далеко идущих» – только потому, что понравилось сочетание «Ольга Новосильцева», была даже его невестой. Случайно это расстроилось, к счастью; а то была бы она сейчас в Париже и вздыхала в эмигрантских салонах... Настала война. Родители были в Варшаве, она училась в Петрограде, жила у знакомых в такой же чудовищной обстановке. Но сознание взяло верх: она начала тяготиться этой жизнью, пустой, блестящей и отравляющей душу. И вышла замуж за совершенно исключительного человека, очевидно, глубоко её любившего. Он создал ей нужные условия: тишину (первый раз за всю жизнь она имела свою комнату, в которую никто не лез ни по родству, ни по дружбе) ласковую заботу, возможность читать и думать. В его спокойной и заботливой любви она буквально расцвела душой, в ней проявились скрытые до того душевные свойства: настоящее женское тепло, мудрость интуиции, любовь к людям, жажда самосовершенствования. Она не могла ещё себя найти, она входила в мир впервые, – до того мир был скрыт нелепой обстановкой. К этому времени в её жизни появился еврей-композитор, гениальный неудачник. Его музыка – больная, страшная бесконечная песнь одиночества – во всём: в жизни, в творчестве, в любви. Он полюбил её, как любит жаба луну: эгоистично, требовательно и безнадёжно. Он научил её искусству. И вышло так, что кроме Вильбушевича, – есть Бетховен, кроме Апухтина – Блок, кроме мазни имяреков – есть гений Врубеля. Она принимала его любовь, окружённую звуками и дыханием искусства. Она никого не любила. Мужа она любила так же, как и сейчас: ровно, спокойно, с большим доверием и лаской, но это была не любовь – это был сон о любви.

Тогда жизнь привела меня на вечер в Доме Искусств; нас в этот вечер должны были познакомить: меня – с «исключительной женщиной, умной, женщиной-человеком, тонким знатоком искусства, женщиной, несущей свет...» Её – «с талантливым мальчиком, пишет хорошие стихи, рвётся к свету, он очень одинок сейчас, близок к отчаянью...» Так нас характеризовали друг другу. В то время впечатление от потери Шурика было слишком остро. Я обвинял себя в его смерти, я ненавидел его жену за это же, – мне казалось, мы могли его спасти. Я был одинок, как никогда ещё в жизни. Полюбил ли я сразу? Этого я никогда не сумею разобрать. Мне кажется, что я понял это недели через три... Я задумался об этом, и вдруг сердце заколотилось, и чуть не закричал от счастья и радости: я вдруг признался себе самому, что люблю её, что свет и смысл, наполнивший жизнь, происходил только от неё, от сознания, что есть в мире «она», которая без всякого сомнения будет в своё время со мной. Как это будет? Я не знал и не мог догадываться. Я знал только, что это будет. И, не видя реального исхода, поставил сроком тысячелетия. Я стал писать стихи, в которых вся любовь осуществлялась в звёздном плане: настал период романтической любви-творчества».

Я бы не стала так строго оценивать родителей О.И., как это делал Леонид. Безусловно, Иван Иванович был талантливым, интересным человеком и Александра Николаевна, закончив консерваторию, знала о Бетховене и не только о нём, но доля истины в такой оценке, конечно, была. Характер у Александры Николаевны был неважный, а Всеволод Евгеньевич (мой отец и внук Александры Николаевны) как-то сказал, что, когда он слышит слово «мещанство», он всегда вспоминает бабушку.

НЕИЗБЕЖНЫЙ РАСПАД ГОЛУБОГО КРУГА

Очень точно и вовремя Леонид отметил «жажду самосовершенствования» О.И. Желая связать свою судьбу с театром, она сочла, что иметь артистические способности недостаточно, необходимо быть профессионалом (тем более, что ей не нужно было думать о материальном обеспечении семьи – это делал Евгений Владимирович). После Института Живого Слова она вместе с некоторыми участниками Голубого Круга занималась в студии актрисы Александринского театра Дарьи Михайловны Мусиной-Озаровской, которая преподавала культуру свободной пластики по методу французского теоретика сценического искусства Франсуа Дельсарта, училась на Инструкторских курсах Академии Художеств, работала в Театре-студии «Ваятели масок» под руководством режиссёров Кролля и Вайсбрема, занималась в Музыкальном техникуме в классе пения у Медеи Фигнер. Когда актёр Большого Драматического Театра Владимир Васильевич Максимов создал свою театральную студию, О.И. и её подруги из Голубого Круга пошли туда и начали заниматься драматическим искусством. Со временем что-то в студии перестало О.И. удовлетворять, и она ушла после весенних экзаменов за второй курс.

Отношения между молодыми членами Голубого Круга оставались очень хорошими, по-настоящему дружескими, чего нельзя сказать про отношения между мэтрами – Кузминым и Канкаровичем. Судя по всему, дело было не в каких-то принципиальных разногласиях, а в непростых характерах этих, безусловно, необыкновенно талантливых творческих людей. Про Канкаровича вспоминает Кира Мясоедова-Еланская: «У него был совершенно убийственный характер, подобно которому я не встречала! Но, несмотря на это, он был нашим другом, его дикие поступки и выходки мы часто ему прощали, так как он нравился нам своей одержимостью, верой в своё искусство». Для характеристики Кузмина можно привести литературный анекдот того времени: Чуковский в разговоре с Маршаком о символистах заметил, что почти все их фамилии начинаются на «б» – Брюсов, Бальмонт, Белый, Балтрушайтис, Блок.

– Да, да, – сказал Маршак. – А Сологуб даже кончается на «б». А Кузмин и сам «б».

В дневниках Кузмин отзывается о «тошном хамёнке Канкаровиче» без всякого уважения: «Было довольно скучно, главным образом от Канкаровича, нытьё которого делается непристойным по своему однообразию и активности. К тому же он глух, и даже разыгрывать его (единственный способ делать его приемлемым) неинтересно. ...Бессильная зависть и злоба – главные его стимулы»3. Правда, без особого уважения он отзывается и о других, существовавших в Петрограде, творческих объединениях: «Они, конечно, вшивые и вонючие, как все фанатики, как христиане, как коммунисты, но у них необыкновенная честность, чистота души и самозабвение. Едва ли талантливы. ...И рассуждают правильно. Такого же порядка Гайдебуров, «Голубой круг», Канкарович, и почему-то все бездарны, как и христиане, как и коммунисты. Творческая импотенция. Но душевность их тронула меня»4.

Зачем же он в эти объединения ходил? Конечно, кормили. Но не только же поэтому! Может, «вшивость» – все-таки фигура речи, а привлекали его честность, чистота души, преданное служение искусству? К самой О.И. Кузмин, судя по дневниковым записям, относился неплохо: «Визит Михальцевой; у неё есть шарм. Щебетала как в романе, или на сцене... Дама совсе м вроде Эммы, какая-то костромская Рекамье. Ольга Иоанновна завладела мною; я всё-таки её очень люблю... Беседовал.

Анатоль злился и пытался произносить речи...»5.

Ко всеобщему сожалению Голубой Круг начал постепенно распадаться. Причин этого можно назвать много. Становилось всё больше членов и друзей, и даже при хорошем друг к другу отношении их интересы часто не совпадали. Канкарович возмущался тем, что молодёжь хочет всё время праздника, тогда как праздники и веселье должны быть исключением, а основой должна быть ежедневная работа. Другие огорчались, что Голубой Круг «из широкого, свободного объединения для творческого взаимодействия превратился в общество технической подготовки кадров исполнителей произведений А.И.Канкаровича», и считали, что он стал фактическим «губителем» Круга. Это было неприятно О.И., поскольку она понимала, что отчасти эти критики правы. Сама же она была уверена, что основной причиной распада было появление её любимого брата Всеволода6. В любом коллективе он мог быть только руководителем. Он даже успел взять в жёны Людочку Приемскую – получив в наследство от отца способность мгновенно покорять женские сердца. (Много позже Людмила Скопина служила в московском театре им. Пушкина и стала Народной артисткой РСФСР). Венчание, разумеется, проходило в Исакиевском соборе, что не помешало им после рождения сына Ивана в скором времени развестись.

О характере Всеволода можно судить, отчасти, по трагикомическому эпизоду, произошедшему вскоре после его появления в Голубом круге. Как-то на Шпалерную пришёл известный графолог Дмитрий Зуев-Инсаров. Все присутствующие написали на одинаковых листочках стандартный текст (естественно, без подписи) и передали их графологу. Тот раскрывал очередной листок и довольно подробно рассказывал о характере человека. Угадать, чей листок анализировал Зуев-Инсаров, присутствующим было нетрудно, хотя это всех удивляло. Игра была интересной и весёлой пока очередь не дошла до листочка Всеволода. Характеристика оказалась настолько нелицеприятной и даже злой, что Всеволод решил, что всё было специально подстроено, рассердился и ушёл, громко хлопнув дверью.

Хотя большим уважением Всеволод не пользовался, он, когда хотел, мог быть исключительно обаятельным и всегда с уверенностью в своей правоте обладал уникальной способностью убеждать людей. В результате он спустил Голубой Круг с небес на землю. Появились протоколы заседаний Круга, неизбежные «Слушали» и «Постановили», появились «Сектор искусства», «Сектор науки», «Сектор труда», у каждого сектора свой председатель, председатель Круга (вернее председательница – О.И.), секретарь, вице-секретарь, библиотекарь и клубный старшина – как не трудно догадаться – В.И.Скопин! Музыкальные беседы – еженедельно, Литературные беседы – два раза в месяц, Философские беседы – два раза в месяц, Художественные беседы – один раз в месяц. Кроме того, Музыкальное чтение, ритмика, сольфеджио, теория музыки и гармония. И ещё много очень логично придуманных правил. Заканчивался новый устав замечательно: «Троекратное непосещение очередных занятий «Круга» без уважительных причин считается выраженным желанием выйти из числа членов...» Как писала О.И.: «С самыми лучшими намерениями Всеволод приземлил нас, и как бабочка, крылья которой смяла человеческая рука, мы потеряли свою волшебную пыльцу, взлететь уже не могли и распались. Жизнь изменилась. Появились конкретные материальные ценности. И каждый встал на свой профессиональный путь добычи этих ценностей. Но профессиональный путь требовал профессиональных знаний. Мы пошли учиться».

НЕИСТРЕБИМАЯ ЖАЖДА САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ

О.И. решает, что для работника того Театра, о котором они мечтали, нужно получить нормальное профессиональное образование, и вместе с Людмилой Скопиной в 1925 году подаёт заявление на драматические курсы при Александринском театре.

В студию было подано 667 заявлений. На экзамене О.И. читала сказочку Сологуба «Про мальчика, который всех передразнивал», и «Три платья» Кузмина. После этого режиссёр Петров предложил ей прочесть что-нибудь комическое. «Комическое» не относилось к любимому жанру О.И., но она подготовила басню Крылова «Ворона и лисица» и без всякого энтузиазма начала её читать. Почти сразу же её прервали. Она решила, что её «отсеяли» и даже не захотела смотреть списки допущенных ко второму туру. Люде сделали замечание, когда она читала стихотворение Пушкина и она тоже не пошла смотреть на списки. Всеволод усомнился в умственных способностях своих любимых женщин и пошёл смотреть списки сам. И что же выяснилось? Обе были приняты на курс уже после первого тура – а таких было всего 13 человек! Судя по всему, девушки действительно были талантливыми. После второго и третьего тура было принято ещё 40 человек. Первый курс вёл Николай Васильевич Петров.

Занятия в Студии проходили днём, а вечером студийцы обслуживали театр, участвуя в массовках. Как-то при постановке «Живого трупа» режиссёр Карпов дал О.И. небольшой самостоятельный выход, и она придумала маленькую импровизированную сценку. Карпов эту импровизацию одобрил, но когда О.И. спросила его, какой грим нужен к образу, который она мечтала создать, он улыбнулся и ответил: «Будьте хорошенькой». Этот шутливый, но вполне понятный совет О.И. восприняла как пощёчину – режиссёр не понял, что она не обыкновенная первокурсница, не понял, как серьёзно она относится к даже крошечной роли без слов...

При постановке «Идеального мужа» Уайльда Петров выстроил своих студентов на пустой сцене и, прогуливаясь с кем-то вдоль ряда «нас оглядывал, как лошадей и отбирал», что уже показалось О.И. оскорбительным, но когда, указывая на неё, он сказал своему спутнику: «Вот это настоящая леди!» – комплимент прозвучал для О.И. как верх унижения, хотя она и услышала чей-то завистливый вздох. Опять оценка «по экстерьеру», которая О.И. не устраивала, но совсем не возмущала её подруг, воспринимавших такое отношение как данность.

В Александринский театр пришёл великолепный актёр Певцов, который покорил О.И. своим умом, а на своих занятиях касался вопросов, прямого отношения к актёрству не имеющих, но развивающих человека. О.И. писала ему восхищённые письма, посылала цветы, хотя не была в него влюблена, и, к счастью, он это понимал. Вот одно из её писем: «Из глубины истосковавшейся души шлю Вам привет, глубокоуважаемый и дорогой Юрий Михайлович. Была на прошлом спектакле. Многое увидела ещё раз и поняла окончательно. Я горжусь, что боролась в Школе за «идею Юрия Михайловича». Юрий Михайлович в Театре – это неизменное горение, это внутренняя приподнятость духа – подлинный артистизм, без которого нет и не может быть искусства. Вы вносите с собой на сцену ту праздничность, которая, как яркий факел в тусклых сумерках, светит среди окружающих Вас нудных театральных будней. Простите мой порыв – но слова вырвались помимо воли из наболевшего сердца. Пусть искусственно ставится сейчас во главу угла что угодно – Театр принадлежит артистам, а не ремесленникам – и у Вас будут неизменные друзья и защитники. Ваша ученица. 18/X 1928». Но однажды О.И. увидела, как за какой-то декорацией «яркий факел» обнимал и целовал её подругу Марусю Николаеву, которая, впрочем, тоже очень серьёзно относилась к своей работе и каждую репетицию воспринимала как священнодействие... Но театр есть театр, и Маруся, и Люда это прекрасно поняли уже на первом курсе, а О.И. это понимать отказывалась.

На втором курсе играли уже отрывки, что было, конечно, интереснее. О.И. удачно сыграла с Марусей отрывок из «Дяди Вани». Сложнее было с курсом водевиля, который вела Щепкина-Куперник. О.И. с трудом подобрала себе подходящий отрывок и начала репетировать с партнёром. Но почему-то получилось так, что эту вещь взяла себе вместе с партнёром «почти сестра» Люда, уже искушённая в театральных интригах. О.И. не поняла, как это произошло, но по-родственному даже охотно отдала ей свою находку. Себе она нашла какой-то скетч, считала, что у неё получилось не очень хорошо, но она априори была уверена, что водевили – не её конёк.

В конце второго курса для переходного экзамена Петров дал ей отрывок из «Маленького Эйольфа» Ибсена. Роль казалась О.И. чужой. Репетировали мало, так как в студии начались жестокие скандалы. Опираясь на свой курс, Петров выживал Юрьева. Совершенно не разбираясь в этой политике, О.И. выступила на общем собрании и сказала «правду», как она её понимала. Поскольку собрание происходило перед переходным экзаменом, а сыграла О.И., по собственной оценке, неважно, на Совете Петров сказал, что О.И. «не театральный организм» и потребовал её исключить. Остальные члены Совета были не согласны, началось разбирательство, и в результате О.И. была переведена на третий курс, имея врагом руководителя курса.

Отдохнуть от театральных склок О.И. смогла, поехав на месяц к Ивану Ивановичу в Кабардино-Балкарию. Она не только повидала отца, но и совершила замечательное путешествие по Кавказу. Обилие ярких впечатлений позволило на время забыть о скандале и теперь она могла продолжать учиться.

На последнем курсе готовили пять выпускных спектаклей. О.И. получила роль леди Брэкнел в пьесе Уайльда «Как важно быть серьёзным». Роль была характерная и, как считала О.И., не очень выигрышная. Но, очевидно, сыграла её О.И. хорошо, поскольку, по общему признанию, роль получилась центральной в спектакле. Здесь надо отметить, что ни одного замечания ни критического, ни одобрительного О.И. от Петрова не услышала. Он разбирал работы всех студийцев, кроме О.И., полностью её игнорируя, вёл себя так, как будто её вообще не было в классе. Для этого тоже нужно было быть хорошим актёром!

В 1929 году курс закончили четырнадцать человек с репертуаром в пять пьес. По существу, это был готовый театр. Петрову нужна была поддержка из своей группы молодёжи и поэтому всех оставили при Александринском театре. Но О.И. решила из театра уйти. Всего подали заявление об уходе четыре человека. Петров вызвал их к себе и четыре часа, шагая по кабинету, убеждал упрямцев взять заявления обратно. «Через пять лет вы поймёте, какую вы сделали глупость, – выкрикивал Петров со злобой. – Куда вы уходите? Почему?» На это О.И., вкусившая на третьем курсе в полной мере от древа познания театрального добра и зла, ответила, судя по всему, заранее заготовленной фразой: «Есть два места, которыми в театре делают карьеру. Я выбрала голову!»

«Уходить было тяжело. Я очень любила Александринский театр, само здание, сцену, кулисы, наши уборные, наших портних, который служили здесь по тридцать лет и одевали нас, и оценивали наши успехи и промахи много тоньше любого специалиста, ибо они «видали виды» на своём веку... Проходя через площадь и глядя на театр, я горько плакала. Но я ушла», – пишет О.И. в своём дневнике. Так собственной рукой подписала О.И. отказ от своей первой великой мечты.

Ещё одна попытка О.И. играть в театре была тоже неудачной. Она поступила стажёром в Театр-студию Константина Павловича Хохлова и сыграла практически без репетиций две роли на замену заболевших актрис в пьесе «Браки заключаются на небесах» Газенклевера. По оценке окружающих и её собственной сыграла она один раз плохо, второй раз сносно, третий раз хорошо, но в штат её всё равно не взяли, хоть и обещали. Тогда из Театра-Студии она тоже ушла, написав длинное «откровенное и принципиальное» письмо, где объяснила, что каждого по отдельности в труппе она любит, но склочная типично театральная обстановка её не устраивает. Юрий Михайлович Юрьев дал О.И. рекомендацию в Ленинградский Театр Комедии, но она тогда не знала, что диплома и рекомендации недостаточно, чтобы устроиться в театр, а талантом «устраиваться» она не владела. Впрочем, ниоткуда не следовало, что обстановка в этом театре была не такая, как во всех остальных. На этом эксперименты по поиску театра, «подходящего для О.И.» прекратились.

«ЧЕ-ПУ-ХА» ИЛИ «ПРОГУЛКИ ГУЛЯ»

Мысль о создании Музыкального театра никогда не покидала О.И. Она обдумала репертуар такого театра, в который входили «Эгмонт» Гёте на музыку Бетховена, «Манфред» Байрона на музыку Шумана, «Сон в летнюю ночь» Шекспира на музыку Мендельсона, «Незнакомка» Блока, «Каин» Байрона и «Ясня» Ремизова на музыку Канкаровича – интереснейший опыт соединения слова, музыки, света, цвета и движения. Итак, репертуар был, но театра не было. Между тем, Канкарович написал музыку к своеобразной пьесе Кузмина «Прогулки Гуля», которая была разрешена к постановке. Это была интересная возможность. О.И. подобрала состав исполнителей из числа артистов Александринского театра. Концерт-спектакль состоялся на сцене Ленинградской академической капеллы 31 марта 1929 года под названием «Че-пу-ха». Заменой авторского названия Кузмин был недоволен.

Премьера спектакля стала и его последним представлением. Почему – непонятно. Нельзя сказать, что постановка была встречена полным непониманием и резкими рецензиями. Они скорее были «кислосладкими». В журнале «Рабочий и театр» рецензент Н.Р.Малков писал: «Взявшись за музыкальную обработку такого сюжета, А.Канкарович не учёл его идеологических недостатков. И в этом – его ошибка, ибо для нас «чистое искусство» и тем более искусство упадническое, каким бы высоким формальным мастерством оно ни отличалось, не может быть искусством актуальным. Такая ошибка тем более досадна, что такие крупные работы, как «Прогулки Гуля», не так часто появляются в музыкальной литературе. В свою работу Канкарович вложил немало творческой энергии, свидетельствующей о незаурядности его дарования, в основном к тому же, вовсе не упаднического. Произведение это являет собою – и это самое главное – попытку создания новой музыкально-театральной формы». Рецензент положительно оценивает работу дирижёра и исполнителей, в том числе и О.Соболевой-Михальцевой в роли Леди.

Критик В.Богданов-Березовский в журнале «Жизнь искусства» писал: «В этом содружестве авторов первенствует, безусловно, поэт. Законченный художник словесного образа, он с лаконичностью зрелого мастера в ряде миниатюрных сценок, связанных слегка ироническим и скептическим повествованием чтеца, запечатлевает повседневные моменты человеческой жизни. ...Музыка же сама по себе не возвышается над уровнем среднего. Тематика её худосочна. Напав на кадансообразный мотив, композитор утилизирует его сверх всякой меры, чего не оправдывает даже назначение его быть связующей виньеткой между эпизодами. Там же, где от изложения своего музыкального содержания Канкарович переходит к цитатам («Тристан», «Парсифаль» и др.) или к иллюстративным и звукоподражательным моментам (шелест шёлка, пустыня, слёт птиц и т.д.) ему нельзя отказать в остроумии и выдумке. ...Итог: «Прогулки Гуля» – ценный эксперимент в области крупной концертной формы, заслуживающий и внимания, и воспроизведения, и дальнейшего развития». Витиеватая, но в целом положительная рецензия не помогла, и «дальнейшего развития» не последовало. Снова все усилия О.И. ни к чему не привели.

РОЖДЕНИЕ ТЕАТРА МЕЧТЫ

«Вы должны создать своё дело», – посоветовал О.И. знакомый режиссёр. Это было бы замечательно, но невозможно сделать одной, совсем одной, без творческой и дружеской поддержки кого бы то ни было. Тогда О.И., как она говорила, «пошла в народ» – поступила на Курсы рассказчиков при Выборгском доме культуры. Её основная цель – не только вечное самосовершенствование, но и поиск единомышленников, талантливых энтузиастов, ещё не отравленных склочной атмосферой профессионального театра. Такие люди на Курсах нашлись. Но, пожалуй, не менее важной была встреча с Наталией Михайловной Глаголевой, которая вела «Художественное рассказывание». Видя, как трудно О.И. остановиться в выборе материала, она подсказала мысль о создании литературной композиции – «монтажа». Это было новое и модное слово, привитое Владимиром Яхонтовым. Открывалась возможность доносить до аудитории мысль, подкрепляя и иллюстрируя её рядом выразительных отрывков. Для начала О.И. сделала такую работу по повести Ю.Лебединского «Неделя». Работать было очень интересно и Н.М.Глаголева считала, что композиция получилась хорошей. Теперь О.И. остановить было невозможно – родились литературные монтажи «За колхозы» и «1905 год». Для таких постановок были нужны партнёры – и они нашлись. Больше того, у одной из девушек брат работал агитатором в деревне, и О.И. решила повезти туда свои композиции. Деревня оказалась совершеннейшим медвежьим углом, куда впервые приехали артисты. Но всё прошло неплохо, и домой они вернулись «почётными колхозниками». Фундамент будущего Театра был заложен.

Для выступления в Ленинграде нужны были новые идеи. Всегда актуальной О.И. считала антивоенную тему. «Куклы Парижа» Ольги Форш, «Марта Бирман» Константина Федина, «На западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка, «В огне» Анри Барбюса, «Железный поток» Александра Серафимовича – из этих произведений О.И. взяла отрывки, прекрасно вписывающиеся в выбранную тему. Объединяли всё стихи Владимира Маяковского. Как ни странно, композиция «Война войне» получилась выдержанная, серьёзная, оригинальная. С ней приют группе О.И. дал Дом печати на Фонтанке.

Через некоторое время выяснилось, что Дому печати нужен более острый театр, и группа О.И. нашла пристанище в Политпросветцентре под названием «Бригада №1». Теперь у О.И. появилась возможность осуществить свою давнюю мечту – создать театр нового типа, заставить органично звучать в театральных постановках текст литературных произведений – именно литературных, а не драматических, не выпуская и не добавляя ни единого слова, не допуская даже перестановки слов, что нарушило бы ритм, а стало быть, и смысл произведения. Эта идея вдохновила не только членов Бригады, но ещё нескольких ленинградских актёров, которые вошли в Бригаду №1. В марте 1930 года О.И. сделала новый монтаж на колхозную тему, и Бригада уехала в Бугодощенский район. Начинали работу, не имея ни копейки денег. Выступали в колхозах района – все выступления проходили успешно. Далеко не везде были дома культуры. Часто выступления проходили в большой, наполненной до отказа зрителями избе при свете громадной керосиновой лампы. Иногда, увлечённые зрелищем, зрители подавали реплики и включались в игру. В таких условиях играть было непросто, но интересно. Отзывы о спектаклях, которые Бригада, естественно, собирала, были исключительно положительные. Бригада продолжала работать и через год имела разнообразный репертуар: «Война войне», «Великий урок. (1905 год)», «Путь революции» («За колхозы»), «За промфинплан», «Белые и цветные», «Обуховская оборона». На все эти программы непрерывно приходили заявки не только из колхозов, но из самых разных предприятий и организаций. Несмотря на скучные названия, смотреть спектакли было интересно, поскольку автор монтажей – О.И. брала тексты не из газет и речей, а из известных русских и зарубежных художественных произведений. Театр существовал на принципе хозрасчёта, никаких меценатов не было. Роль «одной прислуги» исполняла О.И.: она была директором театра, главным режиссёром, художественным руководителем и докладчиком – немного рассказывала про театр, про принцип его построения, про спектакль, про автора, поскольку аудитория часто была совершенно неподготовленная. Они играли не только в Ленинграде и Москве – по всей стране, в колхозах, на заводах и в военных частях.

ВСЯ ЖИЗНЬБОРЬБА

Нужно, однако, отметить, что все пять лет работы Литературного театра были для О.И. годами непрерывной борьбы с чиновниками за его существование. Всё началось с желания О.И «жить по-ленински», то есть «учиться, учиться и ещё раз учиться». Казалось, что учиться ей больше нечему, но в это время при техникуме Сценических Искусств открылся Художественный ВУЗ, имевший режиссёрское отделение. Это было интересно, а кроме того, О.И. считала, что диплом режиссёра поможет ей в работе и в жизни. Как выяснилось, это было её трагической ошибкой. Коллоквиум по приёму был назначен на 11 апреля 1931 года. Сектор массовой художественной работы Политпросвет Базы Ленинградского областного отдела народного образования дал направление О.И.Михальцевой и её заместителю Лукьянову, причём это было направление не на коллоквиум или экзамен, а непосредственно на обучение. Наименование должности О.И. звучало весьма внушительно: «Ответственный руководитель Бригады художественной пропаганды массово-художественного сектора Политпросвет Базы ЛООНО». Но к удивлению О.И. ей устроили настоящий экзамен больше похожий на допрос. Она решила, что председателю комиссии (заведующему учебной части и секретарю партколлектива) Серебрякову она просто не понравилась и он решил показать «этой дамочке», кто здесь хозяин. Глядя на лежащую перед ним анкету, Серебряков стал задавать вопросы по всем её пунктам, начиная с неизбежного: «Где вы работаете?» Сдерживая раздражение, О.И. отвечала, естественно повторяя всё, изложенное в анкете. Затем последовал совершенно бредовый вопрос:

  • А, так у вас театр вашего имени? И чем же вы занимаетесь со сво-ими актёрами? Какую установку творческого метода в разработке актёрской индивидуальности на пути создания точного направления... в устремлении подчинённой вам массы раскрывающихся возможностей... вы выбираете?

Эту бессмысленную фразу О.И. неожиданно для себя запомнила на всю жизнь и повторяла как пример красиво звучащей абракадабры, но на вопрос ответила:

  • Сформулировать творческий метод в одной фразе затрудняюсь, но могу познакомить вас со своей уже проделанной работой и её результатами.
  • Ваша работа? Нет, это нам сейчас не нужно. Нам важно, как вы разговариваете. Вы Ленина читали?
  • Нет!
  • Ах, вы хотите сказать, что вы против Ленина?
  • Нет, товарищ. Я хочу сказать, что детально и систематически из-учать Ленина не пришлось. Но выборки из Ленина в тех вопросах, которых пришлось касаться, приведены во всех моих работах.
  • Что же он писал в 1905 году о театре?
  • Не знаю.
  • А что говорил Ленин об искусстве?

Ответ на вопрос О.И., естественно, знала (положение обязывало), но слушать это Серебрякову было не интересно, и он перебил её словами: «Да, Ленин был мужчина серьёзный...». Здесь выдержка О.И. внезапно изменила, она встала и попросила её отпустить, однако её остановили и ещё некоторое время продолжали допрос.

О.И. понимала, что собеседование она не прошла и не захотела даже идти в Техникум Сценических Искусств брать справку о результатах. Но коллеги решили выяснить, чем дело кончилось. Оказалось, что Серебряков поставил О.И. единицу (!) и принята она не была. Лукьянов же, который на вопросы отвечал плохо, но талантливо сыграл, по его же словам, роль «глубоко своего» парня, был принят. Для О.И. ситуация была, естественно, неприятной, но она продолжала работать, тем более, что руководство приняло заявку от завода «Большевик» на монтаж, посвящённый Обуховской обороне, который нужно было сделать срочно. Каково же было изумление О.И. когда она узнала, что появился приказ от 25 апреля об её увольнении «по причине невыдержанного испытания в ТСИ и за дачу ложных сведений администрации».

Изумление – не совсем точное слово. О.И. была в шоке, Бригада – тоже, да и вся База, поскольку приказу не предшествовали ни выговоры, ни вызовы к начальству, а только благодарности и поздравления... Немало времени потребовалось мне для того, чтобы по приказам, заявлениям, протоколам заседаний выяснить, что же произошло на самом деле. В анкете, поданной в ТСИ, на вопрос: «К какому профсоюзу относитесь?» О.И. ответила: «К профсоюзу Рабис» (Работники искусства), что, как оказалось, было серьёзной, почти политической ошибкой, поскольку члены Бригады были поставлены на учёт в этом профсоюзе, а членских книжек пока не имели, то есть не были членами профсоюза. Этот бланк с криминальным ответом О.И. был заверен Управделами Политпросвет Базы неким Божко, который, естественно, знал, что впервые поступающие к ним на работу молодые люди не могут быть членами профсоюза, но не заметил неточность формулировки. Бригада №1 начала работу. А кто-то бдительный обратил внимание, на то что управделами Божко заверил неточные данные. Божко за халатность получил устный выговор. А как несчастный Управделами мог реабилитировать себя? Только дискредитировав О.И. и назвав случайную ошибку злостным подлогом. Неожиданно он нашёл союзника – Лукьянова, назначенного в Бригаду заместителя О.И. Не имея опыта режиссёрской работы, он, тем не менее, хотел занять место ответственного руководителя Бригады (очевидно, из-за разницы в зарплате) и ждал, как он похвастался коллегам по Бригаде, когда О.И. «споткнётся». Как выяснилось несколько позже, он О.И. в этом помог, сообщив Серебрякову все известные ему и, возможно, придуманные сведения об О.И.

Начавшаяся вполне невинно история, имела длительное продолжение. О.И., не прекращая заниматься делом, не пропустив ни одной репетиции или спектакля, подавала заявления о восстановлении её на работе. И получала отказ. Вот пример одного из первых постановлений РКК при Политпросветбазе ЛООПО от 15 мая 1931 года: «Считая, что в обоих своих заявлениях Михальцева не только не проявила искренности в своём поступке (дача в анкете ложного сведения о членстве в профсоюзе), и таковая ошибка ею углубляется неподачей её сослуживцами заявлений о вступлении в профсоюз до восстановления Михальцевой в должности, и заявлением Михальцевой, что она работает не для Политпросветбазы, а для Бригады (монтаж), подтвердить своё первое постановление от 4 мая 1931 г. Председатель Божко».

Заявление членов Бригады в Союз Рабис с просьбой скорейшего рассмотрения дела Михальцевой и его благоприятного разрешения было почему-то утеряно. Дальше дело проходило по одной и той же схеме: О.И. обращалась в следующую инстанцию, рассказывала про своё дело, с ней разговаривали благожелательно, называли дело пустяковым, обещали рассмотреть незамедлительно и предлагали подать новое заявление. Дальше – тишина. Когда О.И. приходила в следующий раз, то тот же человек, пряча глаза, объяснял, что появились дополнительные сведения, новые обвинения, и решение об увольнении придётся оставить в силе. О.И. не могла понять, в чём дело, и какие дополнительные сведения и обвинения могли появиться. Сама она расценивала сложившуюся ситуацию как травлю. В период, когда требовалась срочная работа, О.И. восстановили, но не как руководителя, а как рядового сотрудника. Потом снова уволили. О.И. продолжала работать несмотря на обострения туберкулёза лёгкого и постоянной повышенной температуры.

В 1932 году О.И. приняли на работу в качестве рассказчицы, поскольку «администрация не может питать к ней доверия, необходимого для работы по руководству художественных бригад». Это было абсолютно формальное восстановление, поскольку О.И. получила-таки профессиональное заболевание и работать рассказчицей не могла, о чём получила справку: «Гр-ка Михальцева О.И. страдает хроническим катаром гортани с изолированным поражением правой голосовой связки. По состоянию здоровья необходимо избегать громкого разговора». Предписание «избегать громкого разговора» для любого актёра смерти подобно, а тем более для О.И. От своих ролей она, конечно, отказалась, другая актриса вполне могла её заменить, но её доклады отменить было невозможно – пропадал весь смысл монтажей.

Естественно, что травля О.И. не могла не тревожить её близких, хотя помочь ей никто из них не мог. Прояснить ситуацию «по партийной линии» попробовал товарищ Леонида Соболева Адам Мартынович Дмитриев, заместитель ответственного редактора журнала «Залп». Ему показали служебную записку , где были представлены новые причины увольнения О.И. – все до одного являвшиеся неприкрытой ложью.

1.Утверждалось, что О.И. совершила ещё один подлог, заявив, что её производственный стаж равен двум годам, хотя в Бригаде она работала меньше. Естественно, она имела в виду не только работу в Бригаде, но и предыдущую работу в Театре-студии, что подтверждалось документами.

  1. Была отмечена полная идеологическая несостоятельность О.И., что заставило Базу снять все её работы из репертуара. – ни одной работы снято не было, просто деньги ей перестали за них платить.
  2. Отмечалось её разлагающее влияние на коллектив. Имелось в виду возмущение Бригады, когда вышел приказ об увольнении О.И. накануне премьеры. Это, действительно, было, но после увольнения, то есть, разумеется, не могло служить его причиной.
  3. Порочность классового подбора работников Бригады – опять неправда, с классовым подбором было всё в порядке, в соответствующей папке лежали все необходимые документы.

Очередная отмена приказа об увольнении не привела к реабилитации О.И., но позволила ей взять отпуск и отправиться на лечение в санаторий.

После возвращения мелкая травля продолжалась. На собрании, где обсуждался вопрос о приёме сотрудников в члены Рабис, О.И. был дан отвод «в связи с необходимостью проверки её общественного лица». В постановлении предлагалось «дать предварительно общественную нагрузку для оценки её, как общественницу».

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ТЕАТР

Отчаявшись реабилитироваться в Политпросветбазе, О.И. и её коллеги нашли приют под крышей Ленинградского отделения Союза Советских писателей. Теперь можно было сменить ничего не значащее название «Бригада № 1» на логичное и давно ожидаемое: «Ленинградский Литературный Театр». О.И. добилась, чтобы театр полностью перевели на хозрасчёт. Спектакли шли «в сукнах», то есть на сцене не было декораций, но в костюмах и с минимальными аксессуарами. Световые акценты делались при помощи луча прожектора, меняющего цвет. Так как хозрасчёт давал необходимый минимум средств, костюмы стали выполняться точно по эскизам – тюль так тюль, шёлк так шёлк, парча так парча...Сезон 1934/35 года прошёл довольно успешно и спокойно.

В неустанных поисках режиссёра, О.И. познакомилась с Николаем Петровичем Полянским. Бывший моряк и художник, он, судя по всему, был гениальным режиссёром, но не имел постоянного места работы. Его глубокую одарённость понял известный режиссёр Ленинградского ТЮЗа Брянский, который разрешил ему осуществить на площадке и с актёрами ТЮЗа давно выношенную им сцену могильщиков из шекспировского «Гамлета». Эту работу ходил смотреть весь Ленинград. Пришла в ТЮЗ и О.И., была в восторге от постановки и встретилась с Полянским. Оборванный, грязный, голодный и больной – он казался О.И. типичным героем пьесы Горького «На дне». Идея Литературного театра ему очень понравилась. Кроме того, он решил, что О.И. его спасёт, чего она, конечно, сделать не могла, хотя помогала ему материально и на некоторое время дала постоянную работу. Она понимала его странные толкования текстов, и не всегда ясные труппе режиссёрские планы, умела переводить их на обычный актёрский язык и доносить до сознания своих молодых коллег его откровения. Их совместные работы стали самыми яркими в репертуаре.

Прекрасное стихотворение Маршака «Мистер Твистер» шло с написанной для него музыкой Анатолия Канкаровича. В сущности, постановка явилась образцом того единого музыкального театра, основоположником которого был Канкарович. Поставила спектакль красавица Тамара Глебова, оригинальная танцовщица, артистка Александринского театра, дочь знаменитого руководителя школы танца Дельсарта в России. Сам Маршак ждал более глубокого подхода к раскрытию текста стихотворения, но музыку Анатолия Канкаровича принял, и с восторгом встреченный зрителями, динамичный, весёлый спектакль ему понравился.

Ставили, «Войну» Тихонова, «Сказку об Алёшке-Рязань и Дядьке Беломоре» Льва Кассиля, «Сорок первый» Бориса Лавренёва, «Эликсир патера Гоше» Додэ, «Исповедь Тэодюля Сабо» Мопассана и чудесные так называемые «тематические концерты»: «Женские образы в классической литературе», «Церковь и государство в классической литературе», «Война в литературе и музыке».

Но самым замечательным спектаклем, созданным О.И. и Н.П.Полянским, и сыгранный за пять лет существования театра 300 раз, был, конечно, спектакль-концерт «Пиковая дама» Пушкина. В спектакле были заняты всего четыре актёра, игравшие роли Германа, Графини, Елизаветы Ивановны и Современника. Роль Современника очень интересна – он одновременно современник Пушкина, свидетель и участник всех происходящих событий и современник наш, смотрящий на героев и события нашими глазами. Текст повести О.И. разбила на эти четыре роли настолько осмысленно и оправданно, сама разбивка была настолько органически связана с характерами персонажей, что текст воспринимался как естественное высказывание каждого действующего лица. Возможности этой разбивки текста ошеломляла настолько, что Совет Управления Авторских Прав постановил выплачивать О.И. «авторские», как выплачивают драматургам, пьесы которых идут на театре. Органической частью спектакля было вступительное слово, которое написала и читала О.И. Как она признавалась позже, «это вступительное слово – любимая моя роль из всех, сыгранных в жизни».

Спектакль заслужил благодарность Пушкинского общества и Академии Наук. Это был дискуссионный умный спектакль. Однако полным провалом была встреча с аудиторией в Московском клубе писателей – в конце представления осталась хорошо если четверть зала. Среди уходивших был даже поэт Асеев, который вышел из зала со свистом. После спектакля на сцену поднялся какой-то старичок, судя по всему, писатель: «Вы извините нас ради Бога. Не все вас поняли. На таких вечерах у нас бывают в основном иждивенцы и домработницы. Позвольте поблагодарить вас за вашу большую культурную работу». Возможно, спектакль был ещё несколько сыроват – это было одно из первых представлений. Но на следующий день спектакль в Доме Архитекторов прошёл прекрасно. Почему-то было много артистов Большого театра. После спектакля они прошли за кулисы, делились впечатлениями, благодарили, говорили, что впервые многое поняли в тех образах, которые играли в опере. Встреча продолжалась до половины второго ночи. Конечно, это было очень приятно исполнителям.

Очень скоро спектакль дошёл до такого ритмического совершенства, что тишина после упавшего занавеса вызывала у артистов желание посмотреть в щёлочку – есть ли в зале люди, но последующий взрыв аплодисментов снимал все вопросы: зрители, очнувшись от волшебного пушкинского сна, понимали, что спектакль окончен, и неистовствовали. В Севастополе после спектакля в помещении редакции газеты крик стоял до шести утра. На следующий день в газете была напечатана статья под названием «Театр высокой культуры», а в библиотеке не осталось ни одного тома Пушкина. Прекрасно прошёл юбилейный спектакль «Пиковой дамы» в Академии Наук. Академик Карпинский поднялся на сцену, поцеловал О.И. руку и сказал: «Мне 87 лет, но ваш спектакль меня научил сегодня новому, за что я и хочу поблагодарить вас». На этот спектакль приходили по несколько раз и чем лучше его знали, тем интереснее было смотреть. Порадовала О.И. реакция комиссара воинской части, где тоже играли «Пиковую даму». На вопрос, какое впечатление произвёл спектакль, комиссар ответил: «Комсостав вышел задумчивый».

Разумеется, очень приятной для О.И. была оценка их работы выдающимся чтецом и режиссёром Владимиром Яхонтовым, который, правда, называл Литературный театр монастырём, но сказал, что в репертуаре Литературного театра есть спектакли, где ему кажется, что это его театр, то есть театр, о котором он мечтает.

КОНЕЦ ЛЮБИМОГО ТЕАТРА

Великолепно прошла летняя гастрольная поездка 1935 года в Донбасс. Театр привёз 19 рецензий, среди заголовков которых были «Театр большой культуры», «Театр словесного мастерства». На сезон 1936 года были намечены спектакли в Ленинградском Доме Культуры Пятилетки при участии в музыкальных интермедиях солистов и оркестра Мариинского театра, подписан договор гастролей на Дальний Восток.

Но, судя по всему, шлейф сплетен и непонятных тайных обвинений продолжал тянуться за О.И., мешая любой её театральной деятельности. После гастролей в Донбассе О.И. должна была в Москве прийти на приём к заместителю начальника Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром Науму Абрамовичу Белиловскому. Имея в руках 19 положительных рецензий, она вошла к нему в кабинет победительницей и вдруг услышала:

  • Мы знаем вашу энергию, товарищ Михальцева, мы предлагаем вам пригласить труппу в сорок человек, дадим необходимую субсидию, обещаем заботу и внимание с тем, чтобы вы сделали обыкновенный передвижной колхозный театр. Мы обеспечим вам площадку.

О.И. была ошеломлена. Очевидно речь шла не только об её увольнении, но о закрытии Театра. И это после такого успешного сезона! Оставаясь на хозрасчёте, это был единственный театр в Ленинграде, где работникам без задержек выплачивали зарплату. В чём же дело?

Белиловский оставался неумолим:

  • Ваш театр умный, интересный, оригинальный, но не для рабочих.

Сил бороться у О.И. больше не было. Закрытие театра «сверху» можно было расценить как его запрещение. Это оставило бы пятно на биографии не только О.И, но и всех актёров. Оставалось, опередив запрещение, самой закрыть любимый Театр. О.И. провела поистине трагическое общее собрание сотрудников Театра, всем была выплачена двухмесячная зарплата, уплачены государственные налоги, выкуплены костюмы, и 19 августа 1935 года О.И. подписала приказ о закрытии Ленинградского Литературного Театра. Так во второй раз О.И. поставила крест на том, что считала своим призванием, делом всей её жизни.

ВПОЛНЕ ОБЪЯСНИМОЕ ДЕПРЕССИВНОЕ СОСТОЯНИЕ

Для Соболевых 1935 год оказался довольно тяжёлым. После пяти лет напряжённой работы в Литературном театре и непрерывной борьбы с чиновниками О.И осталась не у дел, в пустоте. Дети выросли и привыкли быть совершенно самостоятельными. Готовила на всю семью Александра Николаевна, убирала квартиру Манечка. Хозяйке стало делать нечего, или почти нечего. Нужно было искать работу, но, естественно, не любую, а творческую, интересную, за которую бы ещё и платили какие-нибудь деньги.

Волею судеб Леонид Соболев в это время тоже пережил жизненный кризис. На открытом партийном собрании, где обсуждалось заявление о приёме в ВКП(б) командующего Балтийским флотом Викторова, было одно выступление «против» – беспартийного Леонида Соболева. Он счёл Викторова недостойным не только быть членом партии но и командующим Балтийским флотом. Результат выступления Соболева был легко предсказуем: Викторова в члены ВКП(б) приняли, а в следующем, 1931 году появился приказ о демобилизации Л.С.Соболева. Разъединение с флотом было тяжелым, но заставило полностью отдаться литературной работе, и в 1932 году первая часть романа «Капитальный ремонт» была опубликована в журнале «Знамя» с посвящением: «Неизменному другу – О.И.». «Капитальный ремонт» принёс Соболеву известность, а его выступление на Первом съезде советских писателей в 1934 году, фразу из которого процитировал Горький, неожиданно сделало его заметной общественной фигурой. Леонид вошел в редколлегию журнала «Залп». Он продолжал писать рассказы и, как это было принято в те годы, выступал перед читателями.

О.И. тоже решила заняться литературной работой. Подобные попытки она уже делала раньше. Ещё в 1930 году она написала невероятных размеров пьесу о пограничниках с незамысловатым названием «Зелёные шапки». Эта тема, не затронутая современной драматургией, заинтересовала О.И. и с помощью Начальника Погранвойск она побывала в погранзоне, познакомилась с обстановкой на границе, даже присутствовала на заставе во время тревоги, изучила имеющиеся материалы, то есть, как говорится, была вполне «в теме». Но поскольку опыта в драматургии у неё не было никакого, она решила посоветоваться с автором знаменитой «Первой конной» Всеволодом Вишневским. Он был проездом в Ленинграде, поговорил с О.И., сказал, что тема интересная, попросил оставить ему на один вечер пьесу и обещал по возвращении позвонить.

Можно себе представить удивление О.И., когда через некоторое время она прочла на задней обложке журнала «Рабочий театр» большое объявление о том, что Нарвский Дом Культуры работает над постановкой пьесы Всеволода Вишневского «Зелёные шапки»! Естественно, О.И. взяла свою пьесу, пошла в Нарвский Дом Культуры к художественному руководителю театра. Раскрыв рукопись О.И., он растерялся: начало было абсолютно такое же, как у пьесы Вишневского. Худрук объяснил, что один из его сотрудников был летом в Кисловодске, где отдыхал Вишневский, зашёл к нему и спросил, над чем он сейчас работает. Узнав, что это пьеса о пограничниках, предложил драматургу написать аннотацию пьесы и сразу подписать договор. Ещё бы! Для Народного театра получить пьесу ведущего советского драматурга – это большая удача. Вишневский договор подписал и получил аванс...

Конечно, О.И. было возмущена, но к Вишневскому не обращалась – слишком несоизмеримы были их величины. Тем более, что вполне вероятно, Вишневский взял только первую сцену, сюжет и название, а остальное собирался писать сам. В это время О.И. занималась своим театром и времени на тяжбы со знаменитостями у неё не было, да и желания тоже. В любом случае, пьеса почему-то «не пошла». Но первый шаг О.И. в литературу оказался неудачным.

Решение заняться литературной работой не спасает от депрессии. У О.И. пока не было идей, о чём писать, не было своей темы. Быть только женой известного писателя её совершенно не устраивало. Она чувствовала себя невостребованной обществом. Для неё это было личной трагедией. В своём дневнике в марте 1936 года она пишет:

«Когда меня раньше спрашивали о моём возрасте, я отвечала, что «сознательной жизни в искусстве столько-то лет». Если спросят сейчас, отвечу, что не знаю. Жизнь моя кончена. Моё новое лицо определяется всё чётче: я накрываю на стол, ставлю компрессы, клизмы, делаю перевязки – больные в доме не переводятся. Близкие скорбят о моей физической усталости, прочат мне дом отдыха. Я раздражаюсь, иногда чувствую волну глухой ненависти, которая поднимается внутри меня, но как мёртвая зыбь она поднимается и мягко сходит на нет.

Мне иногда представляется, что я – это громадный завод, производивший машины на всю страну. И вдруг поступает задание: производить на заводе только зажимы для галстуков! Что же делать с заводом? Смотреть, как дороги от цеха к цеху зарастают зелёной травой, замки, повешенные на дверях, ржавеют, из высоких труб вместо дыма и пламени вылетают ласточки, построившие в этом убежище гнёзда? Что заставило меня принять жизнь такой, как она сложилась, прекратить борьбу, примириться? Ясное сознание, что переделать человека на данном этапе, в данных обстоятельствах я не могу. Ещё искать дальше, другого? Поздно. Да и нет шансов, что найду. Из всего окружающего меня – это лучшее, и если это – не то, что мне надо, то значит то, что мне надо – неосуществимо. А если так, то к чему до бесконечности мучить человека? Надо принять его таким, какой он есть, перемениться самой, подшлифоваться. Если жить дальше».

Что же произошло осенью 1935 года? У Леонида появилось новое романтическое увлечение. Такое бывало и раньше – и у него, и у О.И. Но по взаимной договорённости о каждом своём увлечении они рассказывали друг другу и обычно роман быстро заканчивался. Здесь нужно иметь в виду, что речь идёт не о классической измене, а именно о влюблённости, увлечении, которая помогает жизни, творчеству и часто укрепляет отношения между супругами. А в этот раз, как пишет в своём дневнике О.И., Леонид «скрыл своё увлечение, скрыл, чтобы оно сохранилось подольше. Собственно, скрыл только имя героини, рассказав о своей встрече. Впервые он что-то скрывал. И эта ложь нарушила доверие, бывшее между нами. А без доверия не может быть любви». Так думала О.И. По-моему, она была слишком строга. В это время она была уже не восторженной девочкой-гимназисткой, а взрослой женщиной, второй раз замужем уже в течение десяти лет, несколько избалованной, правда, всеобщей любовью и восхищением, но, как мне казалось, достаточно умной. Скрывать – не значит лгать. А требовать имя героини мимолётного увлечения... Это по меньшей мере странно, если человека любишь. Мне кажется, что именно О.И. проявила недоверие, именно ей не хватило любви и терпения. Когда Леонид увидел, как мучительно она переживает его молчание, он назвал имя той, в кого был влюблён, хотя подозревал, что это убьёт его влюблённость. Так и случилось, но доверия О.И. он вернуть не смог. Сомнение стало вечным спутником её жизни. Хотя Леонид любил её по-прежнему, О.И., как она считала, постепенно возвращалась в то состояние, в котором пребывала всё своё детство и юность, прошедшие в обстановке лжи и обмана. (Думаю, что к родителям О.И. тоже была слишком строга.)

Когда-то в детстве, прочитав «Анну Каренину», я с категоричностью, присущей этому возрасту, заявила, что Анна бросилась под поезд потому, что она думала только о себе, то есть была эгоисткой, и ещё потому, что ей было нечего делать. Сейчас я понимаю, что всё было гораздо сложнее, но отчасти с тем детским заявлением я до сих пор согласна. Конечно, для О.И. период был тяжёлым: ушла напряжённая творческая работа в Литературном театре, прекратилась отчаянная борьба с чиновниками. По сравнению с этими периодами относительно спокойная домашняя жизнь казалась неинтересной, как плаванье по детскому прудику после сражения с бурями на парусном судне. Мне кажется, что О.И. не понимала, как тяжело переносить её максимализм окружающим. Но что поделаешь – она было избалована всеобщим обожанием.

Ещё из дневника О.И.: «Когда-то Леонид говорил мне, что любовь – это труд. Что любовь надо строить, что жизнь надо строить. Потом он, должно быть, забыл об этом. Выстроив прекрасный дворец на зависть всем окружающим, он, видимо, решил, что труд закончен и можно почивать на лаврах. Но жизнь – это беспрерывное движение и необходим новый труд, связанный с беспредельным углублением в духовный мир друг друга, взаимным интересом к творческой жизни друг друга…». Всё верно. Только возникает вопрос: может быть, строить любовь и жизнь нужно все-таки вдвоём?

Несмотря на трагические записи в дневнике О.И., жизнь в квартире на Шпалерной протекала нормально, спокойно. Ссор и скандалов по идее не могло быть в доме, где жил Евгений Владимирович. Дети учились, взрослые работали, О.И. не оставляла попыток найти себе работу по душе. И вскоре Леонид и О.И. стали корреспондентами журнала «СССР на стройке», главным редактором которого до 1938 года была жена Наркома Внутренних дел Евгения Соломоновна Ежова. У О.И. были и свои отношения с Евгенией Соломоновной. В 1935 году был снова арестован Всеволод Иванович. Разумеется, Ежова даже при хороших отношениях с О.И. не могла содействовать освобождению Всеволода, да О.И. об этом и не просила, но пыталась смягчить условия содержания арестованного, способствовать передаче каких-то вещей и продуктов.

Журнал был рассчитан на зарубежного читателя и выходил на нескольких языках. К работе были привлечены лучшие фотографы и литераторы тех годов. Леонид и О.И. сделали композицию очередного порученного им номера. Композицию они обдумывали вместе, режиссурой занималась О.И., текст писал Леонид. Их творческой находкой была так называемая «сквозная строка»: она тянулась по верху, переходя со страницы на страницу, развивая основную мысль номера. Каждое её слово иллюстрировала фотография и текст. Со временем эта находка стала стилевой особенностью журнала. Их совместная работа, номер, посвящённый Казахстану, «получил одобрение», то есть понравился начальству. В это время на Мосфильме Леониду предложили написать сценарий о черноморских подводниках, материал для которого нужно было собирать в Севастополе. Логично было следующий номер журнала «СССР на стройке» тоже посвятить черноморским подводникам. Ежова эту идею одобрила и командировки в Севастополь были выписаны.

СЕВАСТОПОЛЬ

Для очередной консультации Леонид и О.И. зашли к начальнику Морской Академии и у него в кабинете встретили Виктора Платоновича Боголепова, который был товарищем Леонида по Морскому корпусу. Встреча была чисто светской и не имела продолжения. Но дату О.И. запомнила – 7 марта 1936 года.

Встретились снова они через два месяца, когда Леонид и О.И. приехали в Севастополь работать. Боголепов был Начальником штаба Черноморского флота. Как радушный хозяин, в первое же воскресенье он пригласил Соболевых покататься по окрестностям Севастополя. С ними поехали жена Боголепова Надежда Петровна и её сын Андрюша – мальчик лет тринадцати. Сначала машину вёл шофёр, но как только они выехали из города, место за рулём занял Виктор Платонович. Чем выше они поднимались, тем сложнее становилась дорога, тем больше требовалось мастерства от водителя. На О.И. не могла не произвести впечатления та спокойная уверенность, с которой Виктор Платонович взял на себя ответственность за жизнь гостей. Но она поняла и то, что ему было лестно блеснуть своим талантом водителя.

В какой-то момент машину пришлось остановить – дальше можно было продвигаться только пешком. Виктор Платонович вёл группу настойчиво, спокойно, останавливаясь, когда стоило обратить внимание на открывавшийся прекрасный вид. Один раз он отозвал О.И. вперёд, чтобы показать ей какое-то особое место. Однако её жалобу на безнадёжно испорченные новые туфли он встретил молчанием и чуть заметной довольной улыбочкой. Как написала потом О.И. в своём дневнике, «Это кажущееся пренебрежение мной заключало в себе в то же время какоето острое своеобразное внимание ко мне, чуждое моему быту, но странно отвечающее моей природе, так неожиданно разгаданной им». На пути к Чёрной речке машина застряла. Шофёр несколько смущённо давал Виктору Платоновичу советы. Тот их внимательно выслушивал, но руль из рук не выпускал. Для него было делом чести самому вывести машину на дорогу, в чём он в конце концов и преуспел.

После прогулки Виктор Платонович пригласил Соболевых на обед. Надежда Петровна предложила О.И. осмотреть их квартиру. В кабинете Виктора Платоновича – «наполеоновский стиль»: солдатская койка, письменный стол, телефон, карты, книги. В столовой – цветы в вазах, кружевная скатерть, старинный фарфор, несколько любимых милых мелочей – всё перевезено из Ленинграда. В спальне – кровать красного дерева, полка с книгами, журнал Аполлон, раскрытый томик Пушкина, а на комоде – фотокарточка Виктора Платоновича – гардемарина. О.И. была потрясена: «Какой красавец! Надежда Петровна, можно я покажу фотокарточку Леониду!». О.И. вернулась в столовую, где оставались мужчины, показала фотографию: «Леонид! Вы видели? Посмотрите, какой красавец!». Леонид посмотрел на фотографию двадцатилетней давности довольно равнодушно. Думаю, что на Виктора Платоновича восклицание московской гостьи произвело сильное впечатление. Сама О.И. часто повторяла, что в любовных отношениях именно женщина, как правило, делает первый шаг. И хотя она клянётся, что её восклицание было вызвано не лирическими, а чисто эстетическими чувствами, первый шаг был сделан.

Почти ежедневно Соболевы встречали Виктора Платоновича в столовой, рассчитанной на 98 человек комсостава, и всегда он улыбался О.И. «своей замечательной улыбкой» и произносил какую-нибудь ничего не значащую фразу: «Сегодня Вы в первый раз одеты по-летнему!» или, увидев в её руках несколько букетиков ландышей, «Какие прелестные цветы! Откуда они?» («Из леса, вестимо», – ответила бы я, но у меня, увы, никогда не было романа с начальником штаба Черноморского флота). А О.И. ответила радостно и легко: «Весна! Ландышей сколько угодно, везде!». Виктор Платонович задумчиво смотрел на цветы: «Я никогда их не вижу. Я там, внизу, никогда не бываю». О.И. протянула ему букетик: «Возьмите! Спрячьте его сюда» – О.И. показала на боковой карман. Виктора Платоновича неожиданный подарок ничуть не смутил: «Зачем? Я буду его нести так, как знамя!» – и он протянул руку вперёд. «Я думала, вам не полагается ходить с цветами – это нарушает форму!». Ответом ей была всё та же замечательная улыбка.

Эти обеденные разговоры О.И. очень ценила. Ей льстило, что человек, который нёс ответственность за стратегию вверенного ему военного флота, занятый с 9 утра до ночи, человек с таким твёрдым, непроницаемым, холодным взглядом, что всякое противоречие ему угасало, едва родившись, мог так просто, по хорошему заметить женский наряд или букетик ландышей в руках соседки по столу в тот краткий час перерыва, который выпадал ему в течение дня. Такое внимание к пустяку только потому, что этот пустяк связан с тобой, дороже прямой похвалы или прямого выражения чувств.

Парад физкультурников Черноморского флота состоялся 18 мая. Виктор Платонович принимал парад, а затем повёз гостей на обед, посвящённый открытию Дома отдыха младшего комсостава. Столы были поставлены буквой «П». Виктор Платонович посадил О.И. рядом с собой на левом крыле, а Леонида – рядом с Надеждой Петровной – на внутренней стороне правого крыла, так, что О.И. видела только его спину. Эта расстановка произошла настолько быстро и организованно, что Леонид и О.И., привыкшие сидеть рядом, опомнились только после закуски, когда пересаживаться было уже бессмысленно. Зато с Виктором Платоновичем О.И. сразу заговорила просто, весело и легко. Он задавал массу вопросов. Казалось, что его интересовало в О.И. буквально всё. Они говорили о спорте, об искусстве, о выборе профессии… Как-то зашёл разговор об обычае выбора друга на один день в каком-то из штатов Америки и внезапно Виктор Платонович сказал:

  • Если бы я мог, я выбрал бы подругой вас.
  • Подругой на день? – рассмеялась О.И., желая обратить слова в шутку.
  • Нет, на всю жизнь, – серьёзно ответил он.

Из дневника О.И.: «Я не приняла этих слов. Я едва их услышала. Я испугалась сама не знаю, чего, не зная, что для меня страшнее – понять, что они шутка, или понять, что это правда. Но прошло мгновение, и они бесследно утонули в потоке чужих громких слов. Почти без паузы, рассеяно и просто, точно продолжая разговор, я задала какой-то нейтральный вопрос. Обед уже кончался. Все пошли играть в теннис или в волейбол. На мгновение мы остались вдвоём с Леонидом. «Как Вы провели время?» – спросила я его. Леонид добродушно чертыхнулся: «Весь обед меня развлекали светским разговором. Как это вышло, что мы так глупо сели?». «Думаю, не без умысла» – ухмыльнулась я.

О.И. не заметила тогда, что слова Виктора Платоновича оковали её будто кольцом. Поняла она это много позже. И когда она улыбалась ему, его лицо, обычно такое суровое и мрачное, светлело. И этот свет наполнял её душу счастьем.

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ РОМАН

Леонид ушёл в поход на крейсере «Украина». Виктор Платонович и О.И продолжали встречаться в столовой, но встречи происходили так, как будто «того разговора» вообще не было. Подчас разговоры, обычно о литературе или искусстве, принимали характер некого словесного поединка. О.И. в своём дневнике каждый раз оценивала результат дуэли и должна была констатировать, что, несмотря на её опыт ведения подобных бесед, чаще всего победителем оказывался Виктор Платонович. Эта игра-борьба с сильным противником льстила самолюбию и О.И., и Виктора Платоновича.

1 июня Леонид вторично ушел в поход на крейсерах. О.И. решила использовать это время для того, чтобы уговорить комфлота, вернее доказать ему целесообразность отправки её хотя бы в краткий поход на подлодке. Ей это удалось, что в тот же день стало сенсацией на Черноморском флоте. Правда, к моменту её отплытия Леонид уже вернулся и, как он позже признавался, не спал ночь перед походом жены.

Поход прошёл нормально, поскольку О.И. считала своей задачей быть как можно менее заметной. Командир подлодки объяснил её спокойствие непониманием обстановки. Действительно, был во время похода напряжённый момент после выпуска торпеды, и О.И. это поняла, слушая переговоры командира и команды, но умение сохранять спокойствие в опасные минуты было предметом её гордости. Самое сильное впечатление на О.И. произвела не техника, которую она осмотрела ещё на берегу, а люди. Навсегда она запомнила ощущение, наступающее в ответственные минуты, вдумчивое напряжённое внимание, с которым каждый следит за вверенным ему участком, ни на минуту не отключаясь от общей жизни лодки и тихого голоса командира. Когда краткий поход закончился, О.И. попрощалась с командой, с начальством, получила ворчливо-иронический комментарий командира: «А вы всё-таки молодец». А 17 июня в десятидневный поход на подлодке уже О.И. провожала Леонида. На следующий день с утра позвонил Виктор Платонович и предложил осмотреть старинную крепость Матуб-Кале. Хотя день был удушливо-жаркий, предвещавший грозу, О.И. согласилась. Поехали Надежда Петровна и Андрюша. Сначала ехали очень весело – как будто состязались с ветром. Волновались: удастся или не удастся уйти от дождя. По странной прихоти погоды сильнейший ливень внезапно обогнал машину, и теперь приходилось ехать по лужам, в которых отражалось сияющее солнце.

Несмотря на подробную карту, знаменитую крепость найти не удавалось. Не помогали и расспросы местных жителей. Тогда у Виктора Платоновича появился, судя по всему, другой план, в который он своих попутчиков не посвящал. Дорога шла в гору и конца ей не предвиделось. Все проголодались и замёрзли. Бешеная скорость машины и сильный ветер не давали Надежде Петровне закурить. На её просьбы остановить на минуточку машину Виктор Платонович отвечал с усмешкой: «Подождите».

Наконец машина остановилась на плоскогорье, как оказалось, у самой вершины Ай-Петри. Виктор Платонович предложил пройтись, утверждая, что на плоскогорье совсем не холодно. Из машины вышла только О.И. – замёрзшая, голодная и злая. О том, что было дальше, лучше всего расскажут строки из её дневника.

«Я подошла к краю обрыва и замерла. Передо мной открылся необозримый горизонт, зелёные склоны гор, безбрежное, мрачное, таинственное море, и небо непередаваемой фантастической красоты. Рваные громадные облака сказочно вырастали, преображались и таяли, вспыхивая огненными красками догорающего солнца. Казалось, между ними носились Валькирии и тысячи медный труб звенели неосуществлённой вагнеровской мечтой. Я стояла на вершине Крыма у пика Ай-Петри. Самый прекрасный полуостров мира лежал у моих ног. Казалось небо проводило вечерний смотр своих сил, а я царственно этот парад принимала. Нечеловеческая гордость наполняла душу. Как хорош был подвластный мне мир! Я вся светилась тем же фантастическим светом, каким светилось моё небо.

Я всё забыла. Злоба, холод, неприятности пути – вся бытовая мелочь исчезла бесследно. Я простила всё дурное. Я только благодарила. Благодарила улыбкой. Он смотрел на меня не отрываясь: «Я знал, что вам понравится». В уголках его рта ещё играла улыбка, как отсвет другого таинственного манящего и пугающего мира».

Темнело, пора было возвращаться. Хотелось согреться и поесть. Однако у Виктора Платоновича были другие планы – он решил показать О.И. водопад Учан-Су. После ливня дорогу к водопаду размыло. И снова строки из дневника О.И.

«Стало совсем темно. Идти по размокшей глине тяжело – ноги разъезжались. Иногда делалось просто страшно. В особенно трудных местах В.П. подавал мне руку. Казалось, дороге не будет конца, хотя шум водопада слышался рядом. Андрюша и шофёр отстали. Ещё шаг, ещё... и передо мной предстало потрясающее зрелище – побеждающий темноту сверкающий поток. Он падал, разбивался совсем рядом, обдавая меня всю чудесной прохладой. Веяло неповторимой свежестью ледниковой воды, искрящейся, шумной, такой молодой и весёлой.

Я дышала полной грудью и не могла надышаться. Огромное чувство радости наполняло всё моё существо, звенело во мне рождающейся песней. Боже, как хорошо! Казалось, жизнь вливалась в меня таким же неудержимым весенним потоком.

Я взглянула на лицо В.П. Отсветы таинственного мира погасли с последними лучами фантастического заката. Сейчас оно светилось спокойно и ласково, отвечая радостной улыбкой на мою такую откровенную, безудержную молодую радость. Тут, наедине с ним, в первый раз после моей страшной осенней смерти я почувствовала себя откровенно, безудержно и молодо счастливой! Он вернул мне жизнь, сам того не понимая, вернул утраченное ощущение жизни, вернул вкус любви, который я потеряла, вернул мою женственность. Когда я думаю об этом, слёзы благодарности выступают на глазах.

Странное дело! До сих пор я крайне равнодушно воспринимала так называемые «красоты природы». Меня как-то мало что удивляло, тем более поражало. А сейчас происходило что-то невероятное! Человек вёл меня просто, без всяких слов, ничего не подчёркивая, ничем не восхищаясь, только останавливался, чтобы показать то или иное место. И казалось, что с природы снимали будничные серые чехлы, и она начинала сиять своим подлинным блеском. В свое время Леонид открыл мне солнце, которого я всю жизнь избегала, и оно стало моим любимым другом. Теперь я оценила остальное, я полюбила природу – она дарила мне радость. Как я могла раньше не догадываться о том, как прекрасен мир!

Как-то быстро и молчаливо доехали мы до Севастополя. Он, неожиданно, встретил нас траурными флагами. «Горький, должно быть, умер», – сказала Надежда Петровна, улыбаясь своей догадливости. Так оно и оказалось.

Только приехав в гостиницу, оставшись, наконец, наедине с самой собой, я почувствовала, как я смертельно устала за эти памятные сутки моего, быть может, второго рождения!»

На следующий день О.И. ждала звонка, но телефон молчал. Через несколько дней не выдержала, позвонила сама. Предлог найти было не трудно – по поводу плана журнала. Сухо, просто, вежливо задала вопрос. Так же сухо и вежливо звучал его ответ, но требуемую помощь О.И. получила: нужный человек с ней свяжется и даст всю необходимую информацию. Отошла от телефона успокоенная. Неужели ежедневно слышать его голос стало для неё насущной необходимостью? Позже Виктор Платонович позвонил, извинился за сухой тон – оказывается в это время у него в кабинете проходило совещание. И снова началась захватывающая обоих словесная дуэль.

В Севастополе проходили традиционные «шефские» гастроли Большого театра. Виктор Платонович, естественно, пригласил О.И. на прощальный концерт, проходивший в Доме Культуры. О.И. сидела в ложе рядом с Надеждой Петровной, Виктор Платонович – сзади. В антракте все вышли в гостиную. Надежда Петровна сказала, что ей надо увидеться со своей знакомой и отошла.

Снова дневник: «Мы остались вдвоём. Мне было не сдержать переполнявшей меня радости жизни. Я не видела себя в эту минуту, но думаю, что моё лицо выдавало моё состояние. Наверное, окружающие считали, что я безбожно кокетничаю в Виктором Платоновичем. Если это и кокетство, то какое-то органическое кокетство, в нем не было и тени искусственности. Леонид мне когда-то говорил, что если мне нравится человек, то я на него смотрю так, что остальным становится не по себе. «Вы отдаётесь взглядом!» Но что же делать?»

После окончания концерта, одеваясь, О.И. услышала, как Виктор Платонович говорит балерине, только что прекрасно исполнившей испанский танец: «Я, собственно, с вами не прощаюсь. Ведь мы ещё увидимся?» – и утвердительный ответ девушки.

«У меня сердце захолонуло. Как будто мгновенно оборвалась сверкающая нить. Всё осветилось по-новому; так лучи света, проникающего в комнату, когда утром раздёргиваешь портьеры, проявляют подлинный вид вещей».

Конечно, О.И. знала, что обычно шефские гастроли заканчиваются банкетом, и это её не очень интересовало. Но она не могла понять смысла произошедшего. Почему Виктор Платонович, который считал своим долгом приглашать их везде, не пригласил её на банкет? А сейчас, несмотря на её протесты, Виктор Платонович и Надежда Петровна решили проводить её до гостиницы! Она не могла, да и не считала нужным скрывать резкое изменение своего настроения. Разговаривать было противно. Попрощались сухо, что очень удивило Надежду Петровну.

Оказавшись в своем номере О.И. долго не могла прийти в себя. Как ни странно, она ждала звонка: сейчас он позвонит и всё объяснит. Через какое-то время О.И. поняла, что звонка не будет, и снова стала думать о причине, о причине, о причине... Прийти в себя ей помог внезапно раздавшийся жуткий треск и звон стекла. Оказывается, сидя на подоконнике, она резко откинулась назад и спиной высадила оконное стекло, но, к счастью, не порезалась. Такие потрясения благотворно действуют на романтически настроенных женщин. Обессиленная, она легла и мгновенно заснула.

На следующий день знакомые спрашивали О.И., почему она не была на банкете. Она и сама продолжала об этом думать. Ведь по существу Виктор Платонович был хозяином этого банкета. Забыть про О.И. он не мог. Значит была причина, но какая? В конце концов О.И. нашла причину, наиболее удобную для себя.

«Трусость! Такая жалкая для мужчины роль! С этого вечера Виктор Платонович для меня умер. Стыдно было за него и за остальных, за глубокую провинциальность произошедшего. Не было такого человека. То есть, конечно, он существовал, но не тот, за которого я его принимала. Произошло недоразумение, и я вычеркнула это недоразумение из своей жизни».

Предложение Виктора Платоновича поехать на очередную экскурсию даже удивило О.И. Она ответила отказом. На следующее – тоже. За обедом старалась не встречаться. На вынужденных деловых встречах, которых нельзя было избежать, едва отвечала на вопросы, фактически не видела человека.

Прошёл месяц. Но случилось так, что Леониду нужно было зайти к Виктору Платоновичу, чтобы договориться о билетах на спартакиаду, а тот уже собирался уезжать и предложил подвезти Леонида и О.И. до гостиницы. Отказываться было глупо. В машине шофёр спросил О.И., как прошла давно запланированная поездка на Ай-Петри. Поездка была исключительно неудачной, и О.И. не могла удержаться и промолчать.

«Я вспомнила эту поездку и сразу оживилась и начала рассказывать. Тогда Виктор Платонович повернулся ко мне почти в полный оборот и слушал, слушал и смотрел. Его лицо светилось улыбкой. Оно посветлело как-то сразу, когда я заговорила. В первый раз за время нашего знакомства я увидела в нём такую мгновенную перемену. На секунду меня захлестнула волна, волна ещё неосознанного счастья. И всё воскресло с удвоенной силой! Свет улыбки, зажжённой моей жизнью, вернул к нему – к той необыкновенной силе, которая вдохнула в меня эту жизнь. Он улыбнулся моей жизни, и я жила, потому что он мне улыбался. Образовался заколдованный круг, в который я нечаянно попала и из которого не могла и не хотела выходить».

Господи, а как же «он для меня умер в этот вечер»? О, женщины, как много и как мало вам надо!

На следующий день Надежда Петровна за обедом сообщила Леониду и О.И., что она уезжает в Ленинград . А вскоре им самим нужно было возвращаться. Но перед этим Виктор Платонович успел свозить О.И. в Евпаторию – страну её детства. От этой поездки у О.И. остались романтические воспоминания и несколько прекрасных фотографий – фотографий счастливой женщины.

Этот странный платонический или «полу-платонический» роман продолжался в письмах – почти еженедельных от О.И. и более редких и кратких от Виктора Платоновича с обязательным приветом Леониду. В письмах продолжалась столь любезная им «словесная борьба», обсуждались вопросы искусства, новые фильмы, книги, театральные постановки.

Но в письмах О.И.. встречаются и очень личные куски:

«Вы мне сказали, что исполняете все мои желания. Мне нужно только одно – знать, что Вы живёте. Я не осуждаю и не оправдываю Вас. Меня не беспокоит ни жена, ни любовница. Делайте всё, что хочется, если вам от этого хорошо. У меня два союзника: Ваш ум и Ваш вкус. Мне пишут о Вас. Я говорю о Вас. Но этого мало. Когда я Вас спросила, что вы думаете, когда получаете мои письма, Вы сказали, что Вы просто рады. А мне – они необходимы. Мне нужно знать от Вас, что Вы живёте». (Сентябрь 1936 года).

Леонид утверждал, что чувство ревности ему органически чуждо и, поверив в это, О.И. вкратце рассказывала ему про отношения с Виктором Платоновичем. Леонид слегка посмеивался над ней, но неизвестно, насколько спокойно он выслушивал эти рассказы. В 1937 году Виктор Платонович несколько раз был в Ленинграде, заходил в гости к Соболевым, возил О.И. в Сестрорецк, где она проводила каждое лето, пока дети были маленькими, но всё-таки основным были письма, телеграммы, телефонные разговоры.

Любые отношения должны развиваться. Естественно, О.И. много думала о своих отношениях с Леонидом и Виктором Платоновичем. Она решила, что нужна Леониду, что его творчество связано с ней и только с ней, что без неё он не сможет работать И она себе этого не простит. «Ни один человек в мире не может похвастаться, что он дотронулся до меня после моей встречи с Леонидом. Я никогда, должно быть, не уйду от Леонида... Никогда не изменю ему». Когда она сказала об этом Виктору Платоновичу, тот принял это без борьбы. В нём говорила оскорблённая гордость и жажда проснувшихся чувств. Он решил одержать победу «на другом фронте», что было для него несложно. В 1937 году он женился на молоденькой девушке, которую можно было принять за его дочь и по возрасту, и по её сходству с ним. Это, говорят, предрешает счастливый брак. Как к этому отнеслась О.И? Она «благословила его на счастье». Её жизнь, как ей казалось, была сейчас в том, чтобы жил он. И только.

Из дневника: «...Я не могу назвать его ни дорогой, ни милый, ни любимый... Я не могу рассказать ничего о том, что я чувствую... Одно слово я знаю сейчас, одно слово заменило все слова, и это слово – люблю. Я люблю, люблю, и в этом творческий смысл моей жизни весь этот последний год».

Она пыталась внести порядок и ясность в их отношения с помощью романтического уговора, достойного экзальтированной гимназистки старшего класса. Может, так и надо было? Она писала: «Вот уговор: мы поймали нашу синюю птицу, подержали её в руках, услышали, как она трепещет, как бьётся её сердце, услышали её песню, пусть заглушённую житейским шумом, дали ей немного полетать. Теперь она наша. Но жить ей в этом климате трудно. И мы перевезли её в волшебную страну, дорогу в которую мы вымостили сами. Этой дороги не забыть и не потерять. И оставили её там – в стране чудес и бесконечных радостей, в стране вечного солнца и сияющей Правды,– в стране, где не нужно лгать, ибо всё совершенно в стране, где невесомы шаги и легки поцелуи, в стране, где Жизнь показала нам прекрасный лик свой, где мы услышали музыку тишины... откуда мы вернулись в жизнь, и будем жить каждый в своей каюте. Но когда весенний ветер принесёт из Крыма запах ландышей, когда осенний ветер донесёт с Кавказа аромат чайного дерева – мы будем знать, что это цветёт наша страна, где поёт о нас наша синяя птиц».

И наконец – последнее письмо О.И.

«20 февраля 1938 года. Москва.

Дорогой друг, пишу только потому, что хочется поздравить Вас с радостным юбилеем ХХ-летия. Если бы не это событие, одинаково дорогое для нас обоих, ни за что не стала бы писать, не дождавшись ответа.

В самом деле, почему вы молчите? Я знаю, вы заняты, очень заняты, каникулы кончились – но всё же? Вы дико переутомляетесь, я уж не говорю – в ущерб лирике, а просто в ущерб здоровью. И все мы так. И когда подчас, иронизируя над самим собой, задаёшь себе вопрос, как оценят этот бешеный самозабвенный труд, как за него тебя «отблагодарят», вспоминаешь слова одного моего мудрого друга, который в таких случаях неизменно отвечает: «Я не для отдельных людей работаю, а для страны», и ещё: «Руководители уходят, а народ остаётся». И снова не спишь ночей, а обедаешь в час ночи.

Что делалось у нас дома в эти предъюбилейные дни! Я буквально перестала соображать, когда кончается день и начинается ночь. Нужно было «обслужить» все газеты, и большие, и маленькие, ибо и у маленьких очень большой резонанс. Кроме того, сделали детскую книгу о флоте – до сих пор такой книги не было, а она нужна.

Какое неистощимое обаяние в теме флот. Недавно удалось найти тёплые, почти вдохновенные слова в оценке формы – да, да, Вашей военно-морской формы. Сколько я билась над этой страницей. Потом както закрыла глаза на выдумку, и пошла только от чувства гордости, от чувства любви к человеку, который так доблестно носит эту форму. И получилось!

Будете молчать – начну беспокоиться. А душевная тревога, как известно, мешает продуктивной работе!..»

Причина для беспокойства была: 14 февраля 1938 года Виктор Платонович Боголепов был арестован.

26 мая 1938 года у молодой жены Виктора Платоновича Марины родился сын Шурик, поразительно похожий на отца. О.И. делала всё возможное для облегчения жизни семьи.

Номер журнала «СССР на стройке» о Севастополе получился великолепный. Сценарий фильма о черноморских подводниках так и не был написан.

В день рождения О.И. 16 июля 1942 года Виктор Платонович прислал ей очень красивую и, естественно, оригинальную корзину гвоздик.

Но мне не известно (и спросить уже не у кого), встречались ли они после войны. При желании это было сделать довольно просто. Но не исключено, что Виктор Платонович и особенно О.И. не хотели портить новыми встречами совершенно уникальные романтические воспоминания6.

НЕОЖИДАННЫЙ ПЕРЕЕЗД В МОСКВУ

Решительное изменение в жизнь всей семьи в 1936-1937 годах внесло Министерство путей сообщения. У Евгения Владимировича давно была комната в Москве, где он останавливался во время своих еженедельных командировок. Но теперь в Министерстве решили, что он должен бывать в столице чаще, а желательно постоянно. Поэтому ему предложили поменять ленинградскую квартиру (купленную им в 1916 году) на равноценную московскую в новом доме и перевезти туда всю свою семью. Предложение было неожиданным и долго обсуждалось. С одной стороны, Ленинград все любили: Сева учился в Ленинградском Политехническом институте, у него было много друзей и подруг, Светик учился в школе и тоже не хотел её менять, все друзья О.И жили в Ленинграде, да и вообще ленинградская интеллигенция скептически относилась к суетливой, чиновничьей столичной атмосфере. Евгений Владимирович, тоже любивший родной ему Ленинград, не хотел давить на семью, но считал, что в неспокойной международной обстановке и в случае возможной войны Москва – более безопасное место для проживания.

В какой-то момент, когда требовалось дать определённый ответ, О.И. предложила «спросить у блюдечка». Об этом даже как-то неловко писать, но из песни слова не выкинешь. В Ленинграде, а до того в Петербурге были очень распространены различные гадания. Для гадания на листе бумаги рисовали круг диаметром около 50 сантиметров, на который равномерно наносили все буквы алфавита, а на линию, проходившую по диаметру, цифры от 0 до 9. По одну сторону этой линии писали крупно слово «ДА», по другую – «НЕТ». Брали обычное чайное блюдце, желательно из тонкого фарфора, на его тыльной стороне чернилами рисовали стрелку от центра к краю. Блюдечко желательно было нагреть над огнём, и можно было начинать гадание. Вокруг небольшого столика, на котором лежал разрисованный круг, садились трое, четверо или пятеро (больше – неудобно), и на перевёрнутое блюдечко, лежащее на кругу, клали пальцы. Тут была тонкость: донышка блюдца нужно было касаться подушечками пальцев, пальцы должны быть прижаты друг к другу и мизинец должен быть прижат к мизинцу соседа. Руки нужно держать навесу, локтями не касаясь столика, и… и тогда блюдечко поедет. Проверяла не раз – действительно, едет. Почему – не знаю. Гадающие задают вопрос и стрелка указывает на одну букву, потом на другую – получается слово. Что здесь происходит – дрожание напряжённых рук, работа сознания, подсознания или жульничество (кто-то подталкивает блюдечко) – никто не может объяснить, но для женщин это занятие довольно увлекательное.

Кто именно принимал участие в гадании на Шпалерной в тот раз – я не спрашивала, но что гадание было – все помнили. Сначала «для разогрева» задали какой-то пустяковый вопрос, а потом спросили, переезжать ли в Москву. Стрелка уверенно указала на слово «ДА». Естественно спросили: «Почему?». И буква за буквой сложилось слово «ВОЙНА». Больше гадать никому не хотелось, все разошлись, но на следующей неделе Евгений Владимирович дал положительный ответ в министерство и поехал выбирать квартиру в новом доме, построенном НКПС напротив станции метро «Красносельская», недалеко от Ленинградского вокзала. Через некоторое время и Леонид получил квартиру во флигеле дома Герцена на Тверском бульваре, где жили тогда многие писатели. Трёхкомнатная квартира площадью 28 квадратных метров была переделана из одной комнаты, и до Леонида в ней жил писатель Ефим Пермитин, который по ложному обвинению был арестован и с 1938 по 1944 год провёл в ссылке. Безусловно, тяжело въезжать в квартиру осужденного человека, но выбора не было. Когда туда перевезли из Ленинграда рояль, свободного места не осталось совсем, но мне квартира казалась необыкновенно уютной. Соболевы прожили в ней почти двадцать довольно счастливых лет.

НАЧАЛО КНИГИ «ХОЧУ ПОНЯТЬ»

В 1938 году семейство окончательно переехало в Москву. В ленинградской квартире за Евгением Владимировичем осталась только одна комната – «голубая гостиная», но прописана там была О.И. Она физически не могла оторвать себя от своей любимой комнаты. Привела в порядок брошенные остатки вещей. В комнате цвета электрик стояли выкрашенные белой эмалевой краской кровать, этажерка и шезлонг, между окнами вместо трюмо висело маленькое квадратное зеркальце, на круглом столе стояла электрическая лампа, переделанная не то Севой, не то Светиком из керосиновой, на окнах остался дымчатый тюль. Обстановку можно считать убогой, но всё равно было уютно. О.И. умела создать уют «из ничего», надо отдать ей должное. Какое-то время здесь жил Иван Иванович, когда он вышел на пенсию и ему разрешили покинуть Тегенекли. После начала Финской войны его, уже больного, перевезли в Москву, Леонид был на фронте, и О.И. в тишине и темноте холодных военных вечеров начала писать свою книгу.

В этой книге она хотела дать ответы на вопросы, возникающие у девочки, девушки, женщины в разные периоды её жизни. Первая часть книги – про девочку с её переживаниями и мучительными раздумьями – О.И фактически писала про себя, про своё детство, про свою семью, только слегка изменяя имена и фамилии. Здесь она прекрасно знала материал, в отличии от совершенно чуждой ей жизни погранзаставы или подводной лодки, и работа увлекла её чрезвычайно. В письме Александре Николаевне О.И. признавалась: «Самое в моей работе для меня существенное это то, что навязчивая и неразрешимая мысль о смерти переродилась. Жизнь в книге восстанавливается полноценно, красочно, сознательно, и, может быть, я начну жить по-настоящему именно тогда, когда сменю обветшалое свое тело на обложку моей книги. Только одно беспокойство сейчас во мне – это успеть, успеть написать всё, что задумано. Конечно, интересно увидеть, как будут книгу читать, но не это важно. Важна уверенность, что останешься жить навсегда, и книга твоя будет любимой книгой женщины, терзаемой собственной слепотой в поисках правды». Увы! Такую книгу О.И. написать не удалось.

Дело в том, что во второй части книги стиль её сильно изменился. О.И. уже не пишет ни про свою семью, ни про себя, а рассказывает про каких-то абстрактных придуманных людей, которые кажутся ей идеальными. В день объявления Первой Мировой войны Мара идёт во главе патриотической демонстрации, неся национальный флаг. «Громадный запас любви, отпущенный природой на долю её сердца, мгновенно, весь, отдала она Родине.» Сразу же после выпускных экзаменов она поступает на курсы сестёр милосердия, работает сначала в тылу, потом на фронте, где встречает Павлика. Он открывает Маре глаза на происходящие события. Теперь перед ними одна общая цель в жизни. В тревожные дни Октябрьского переворота она рядом с Павликом. Не расставаясь со своей санитарной сумкой, она сражается в первом молодёжном революционном отряде. Тяжело раненная, она выносит из боя красное знамя и умирает, пережив Павлика на несколько часов .

Читая такой текст не знаешь, смеяться или плакать. Как в случае с пограничниками и подводниками, здесь действуют чужие для О.И. люди в незнакомой ей обстановке и мы видим картонных героев на фоне картонных декораций. К счастью, О.И. почувствовала искусственность построения книги и сожгла её, утешая себя воспоминанием, что второй том «Мёртвых душ» был так же уничтожен. Но, несмотря ни на что, О.И. хотела написать второй том, чтобы книга могла помочь «женщине, которая мечтает о любви и стоит на грани отчаяния». Она решила собрать важные, с её точки зрения, высказывания умных людей и записать их со своими комментариями. Это была интересная для О.И., но большая работа, которой она занималась ещё несколько лет, но всё равно выбор изречений был очень пристрастным и не охватывал все темы, которые казались О.И. важными. То, что получалось, О.И. не удовлетворяло и, естественно, публикации не подлежало.

КАЗАХСТАН

В 1940 году в СССР праздновалось двадцатилетие Казахстана. Леонид поехал в Алма-Ата по долгу службы, так как занимался казахской литературой, а О.И. – за компанию. В связи с двадцатилетием республики предполагалось грандиозное торжество – передача земли в вечное пользование тем, кто не ней трудился. Акт передачи совершал «Всесоюзный староста» – Михаил Иванович Калинин. Происходило это в поле. Полукругом, поджав ноги, сидел на земле народ. Под стол, накрытый красной скатертью, забрались местные ребятишки. То и дело приподнимая уголок скатерти, они выглядывали, поднимали руки и кричали «Уря! Уря!».

Вечером на торжественном правительственном банкете присутствовало 62 человека, и из них только две женщины: председатель ВЦИКа Киргизии и «жена друга Казахстана, писателя Леонида Соболева». О.И. предполагала, что так и будет, эта мысль с утра не давала её покоя, мешала слушать звучащие в зале речи о достижениях республики. Наконец она не выдержала и передала председателю записку с просьбой дать ей слово. Он явно растерялся – женщина хочет говорить здесь, при мужчинах... Смущён был и Леонид. Но всем известное восточное гостеприимство взяло верх, хотя назвать О.И. по фамилии он так и не решился – это бы означало окончательно приравнять её к мужчинам. Неуверенно и негромко он произнёс: «Слово просит Ольга Ивановна...» О.И. казалась спокойной и уверенной, но, по её признанию, чувствовала себя как пловец, когда он первый раз прыгает с вышки. «Нас здесь только две женщины», – начала О.И. свою речь, и с радостью услышала комментарий Михаила Ивановича: «К сожалению!» После этого говорить о равноправии женщин ей стало совсем легко. Закончила она свою речь словами: «Хотелось бы, чтобы в нашем родном Казахстане женщина, воспетая акынами, ощущала полученные ею права и в быту, и в общественной жизни, которая по закону открыта перед ней. И не смущала бы своего мужа, когда, обходя стол, и угощая гостей чудесными творениями своих рук, вздумала бы сказать несколько слов, нарушая веками установленный закон её молчания на людях. И хотелось бы, чтобы попросив неожиданно «слово» на таком высоком собрании, как это, женщина не смутила бы председателя допущенной ею, нарушающей вековые традиции, дерзостью. Ведь, положа руку на сердце, можно сознаться, что слово мне милый наш председатель не по праву гражданства, а из глубокого, святого чувства гостеприимства, чтобы не обидеть жену верного друга Казахстана писателя Леонида Соболева, нашего Ле-Кэ, как ласково стал называть его казахский народ». Весёлые аплодисменты наградили О.И. за её «дерзость».

На следующий день состоялось общегородское собрание и большой приём. Какова же была радость О.И., когда она увидела, что рядом с каждым сидящим за столом мужчиной была женщина! С непривычки многие из них смущённо кутались в платки, как птицы, старающиеся спрятать головку под крыло. «Ничего, быстро привыкнут», – решила О.И. Она торжествовала – эта поездка стала не развлечением, а выполнением некой общественной миссии.

В Казахстане у Леонида и О.И. было много интересных встреч. Были они и в гостях у знаменитого акына Джамбула. О.И. сфотографировала его в комнате, но когда он переодел халат, вышел во двор и сел на брёвнышко на солнышке, плёнка в фотоаппарате закончилась, что очень огорчило О.И. «А вы не смущайтесь, щёлкните, – посоветовал О.И. опытный фоторепортёр, – не огорчайте старика!» О.И. так и сделала. Джамбул очень любил фотографироваться.

ТАЛЛИНН

Зимой 1940 года О.И. приехала к Леониду в Таллинн, где он был занят напряжённой и тяжёлой работой – по заданию ВМФ писал статьи для эстонских и русских газет, тексты для кинохроники, рассказы о белофинской войне, работал для театра и ансамбля Красного Балтийского флота. Главной его работой была композиция «Балтика», в которой он с огромной любовью развёртывал историю Балтийского флота.

О. И. не была за границей с детства и её поразил блеск и налаженность жизни. Чистота и тишина узеньких улиц, где машины не гудят, никто не позволяет себе курить, тем более бросить на тротуар окурок... Национализация была проведена только частично и в отношении крупных предприятий. Магазинчики ещё существовали и распродавали остатки доброкачественных товаров. Но О.И. не могло не огорчать, что всё чётче проявлялось плохое отношение к русским, которое иногда приобретало характер демонстрации. Те немногие русские (или советские) люди, которые приезжали в Таллинн, своим далеко не всегда приличным поведением обостряли предубеждения эстонцев и изменить их отношение было довольно трудно.

Встретили новый 1941 год в Таллинне. Администрация гостиницы «Золотой лев», где жили О.И. и Леонид, ежегодно устраивала ёлку для обслуживающего персонала, куда приглашались и постояльцы. На следующий день горничная, видимо желая сделать комплимент О.И. Сказала: «А мы приняли сначала вас за иностранцев!» Я бы была польщена, но О.И. с присущим ей патриотизмом не могла не возмутится: «Почему это?!» Горничная даже растерялась: «Вы не обижайтесь, пожалуйста, но вы были так хорошо одеты, говорили по-французски, по-немецки, поанглийски...» И получила, бедняга, отповедь: «Одеваются у нас вообще очень хорошо. Но те, которые хорошо одеваются, к вам не ездят. У вас здесь в основном молодёжь – военные со своими жёнами. А языки... Как раз поэтому вы должны были догадаться, что мы русские! Иностранцы кроме своего родного редко знают какой-нибудь язык, а тем более два!» Вряд ли О.И. была абсолютно уверена в истинности этого утверждения, но как сказал поэт: «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока!»

О.И. действительно очень переживала, что далеко не всегда можно было гордиться поведением «наших». Например, весь мир облетел анекдот, как жена какого-то командира пошла в театр в ночной рубашке, приняв её за нарядное платье, но О.И. объясняла это молодостью и неискушённостью нашей гражданки. Хуже было то, что сначала все товары лежали на прилавках свободно – подходи и выбирай. Потом товары начали затягивать плёнкой, а затем при входе соответствующего покупателя приказчики стали делать друг другу знаки: «внимание – чужой». Особенно неприятно, что эти изменения происходили очень быстро, буквально на глазах у О.И.

НАЧАЛАСЬ ВОЙНА

Трудно теперь сказать, какие планы у О.И. были на 1941 год. У молодёжи всё было ясно: Светик должен был перейти на второй курс МЭИ, Сева должен был защитить диплом. Евгений Владимирович, кроме преподавания в МИИТ, был обязан участвовать в многочисленных комиссиях и советах... В апреле О.И. и Леонид вернулись из Таллинна, чтобы в очередной раз переделать для Камерного театра пьесу Мухтара Ауэзова и Леонида Соболева «Абай», которая уже с успехом шла в Алма-Ата. В результате в Камерном она так и не пошла, хотя была напечатана и рекомендована к постановке. О.И. и Леонид в конце апреля переехали на дачу в Переделкино, где Леонид с увлечением принялся за работу над своими рассказами. Но что бы ни было задумано, война нарушила все планы.

В воскресенье 22 июня Сева проснулся необычно рано, включил коротковолновый приёмник, чего по утрам никогда не делал, и сразу услышал речь Гитлера, обращённую к финским войскам, с доказательствами необходимости нападения на Советский Союз.

Леонид в тот же день надел форму и был назначен корреспондентом «Правды», где уже 23 июня была напечатана его статья «Отстоять Родину». По указанию Ворошилова 24 июня он был направлен в Ленинград, а потом, по своему настоянию – на Одесский фронт. Светик ушёл добровольцем – ему ещё не было 19 лет. Евгений Владимирович организовал эвакуацию Александры Николаевны с Манечкой в Боровое и уговорил О.И. эвакуироваться вместе с ним в Новосибирск. Сева, как и другие сотрудники отдела института авиационного машиностроения, где он работал, получил бронь, и был эвакуирован в Уфу 16 октября.

Весной 1942 года после стабилизации военного положения в центре люди постепенно начали возвращаться из эвакуации. Свой день рождения 16 июля О.И. встретила уже в Москве. Он запомнился ей огромным количеством необыкновенных цветов: корзина голубовато-розовых гортензий, которую прислал Леонид, была выше её ростом, от Боголепова принесли оригинальную корзину гвоздик, ещё от кого-то – огромный букет роз... Очевидно, положение с цветами в военной Москве было значительно лучше, чем с продуктами.

Сева вернулся в Москву уже к 1 мая и сообщил О.И., что в Уфе он женился на своей сотруднице и его жену зовут тоже Ольга Ивановна. Позже О.И. говорила, что перед отъездом Севы в Уфу она один раз видела эту сотрудницу и сразу поняла, что это её будущая невестка. А 10 сентября в роддоме имени Грауэрмана родилась девочка. О.И. прислала в палату огромный букет ярко-красных гладиолусов – такой красивый, что на него приходили смотреть даже с других этажей. Ей хотелось иметь внучку, очевидно, чтобы передать ей что-то от себя. Девочке дали, как говорила О.И., «давно облюбованное имя Татьяна». Поскольку этой девочкой была я, могу признаться, что мне моё имя всегда нравилось. Как сказал поэт, «И что ж? оно приятно, звучно;/ Но с ним, я знаю, неразлучно /Воспоминанье старины /Иль девичьей». Уверена, что имя своей первой внучке выбирала О.И. и было оно дано в честь Татьяны Лариной, поскольку никаких других Татьян среди предков не наблюдалось. Удивительно, что во времена Пушкина имя Татьяна считалось простонародным!

В октябре 1942 года в командировку приехал Светик, совершенно случайно в Москве оказался Леонид, так что на несколько дней здесь собралась вся семья, о чём свидетельствуют фотографии фронтовиков, которые О.И. заставила их сделать. Даже есть фотография, где они с удивлением смотрят на нового члена семьи – то есть на меня.

Из Москвы О.И. пыталась помочь Анатолию Исааковичу Канкаровичу, который остался в блокадном Ленинграде. Он засыпал её отчаянными письмами и телеграммами, умоляя спасти его, при этом явно преувеличивая её возможности. Организация его «спасения» потребовала от О.И. бесконечно много сил и денег. Она посылала отчаянные просьбы московскому и ленинградскому начальству, налаживала отношения с Союзом композиторов. В результате Анатоля отправили на самолёте в Москву, а потом в санаторий за счёт Союза композиторов, но он всё равно был недоволен деятельностью О.И. и, по её словам, устраивал скандалы. Объяснить, как такое его поведение могло сочетаться с надписью на подаренной фотографии: «Дорогой Ольге Ивановне Михальцевой в знак новой жизни от любящего и навсегда преданного и благодарного А.К.», – можно только его совершенно расстроенной нервной системой, помноженной на чрезмерный эгоизм. Увы,»Голубой Круг» был давно разорван.

Гораздо больше тревожило О.И. состояние Леонида. У него начались непрерывные головные боли и головокружения до потери сознания, бессонница, боли в сердце, непонятные проблемы со зрением и что хуже всего – депрессивное состояние. Дело в том, что после возвращения из Севастополя он готовил к печати сборник «Морская душа», большой журнал «Город славы», сценарии картин «Черноморцы» и «69-я параллель» – всего девять книг. Работал он всегда медленно, то есть для того, чтобы успевать в назначенные сроки приходилось работать очень напряжённо, что, к сожалению, выход книг не ускоряло – сборник рассказов «Балтийцы в боях», подписанный к печати в сентябре 1941 года, вышел только через 13 месяцев. Судя по всему, такая же участь ожидала и «Морскую душу»: сигнальные экземпляры рабочие типографии выпустили в ночь на 7 ноября 1942 года и подарили их Леониду, но тираж не выпускался. Поэтому, когда на заседании Президиума ССП ЛебедевКумач выдвинул книгу на Сталинскую премию, выяснилось, что никто из писателей этой книги не читал.

Леонида приводила в отчаяние обстановка на фронтах и мысль, что он не там, где его место, а в Москве. Последней каплей было открепление его от столовой высшего комсостава, в которой он питался, возвращаясь с фронта, и перевод в другую, соответствующую его военному званию капитана 2-го ранга. От этого можно было бы отмахнуться как от мелочи, обижаться на которую недостойно взрослого мужчины, но не в состоянии острой депрессии. О.И. стала не только опасаться потери Леонидом трудоспособности, но и бояться за его жизнь. Утешения, уговоры не помогали. В порыве отчаяния 17 декабря 1942 года О.И. написала письмо Сталину, в котором она жалуется на тяжёлое состояние Леонида и просит: «Приласкайте его немного, товарищ Сталин, и прикажите выдать ему немного сладкого. ...Он большой ребёнок – этот настоящий большой советский писатель». И убедительная просьба – никогда не говорить Леониду об этом письме. Одновременно О.И. написала письмо секретарю Сталина А.Н.Поскрёбышеву с конкретными просьбами: прикрепить Леонида «если возможно куда-нибудь» (очевидно, к хорошей столовой), приказать Гослитиздату выпустить тираж «Морской души» и тоже сохранить это письмо в секрете.

Мне неприятно и даже стыдно читать эти письма. Человек более закрытый, чем О.И., я не могу себе представить, как можно чужому человеку, даже если он «отец народов», рассказывать про свои семейные неприятности, тем более такими домашними, ласковыми словами, какими и к родственнику не всегда обратишься. Но, наверное, я не в праве её судить. Сталину писали многие, очень многие – как раньше писали государю-батюшке и государыне-матушке. Недавно я прочла воспоминания об обустройстве в 1948 году посёлка «Абрамцево», в котором получили участки вышедшие в отставку офицеры. Им, естественно, очень хотелось провести в посёлок электричество, но невозможно было достать столбы для строительства высоковольтной линии. Удалось их получить только после того, как лично И.В.Сталину было передано написанное с большим пафосом письмо. Самое удивительное для меня в том, что письма действовали. «Ручное управление» на Руси работало всегда и боюсь, что ещё долго будет работать.

Сработало и в данном случае. О.И. отвезла письма 17 декабря, а 21 декабря начальник Главного политического управления Военно-Морского флота Рогов вызвал Леонида, стал расспрашивать о его работе, самочувствии и бытовых условиях. Настоятельно предлагал выехать в дом отдыха ВМФ для поправки здоровья. Тираж «Морской души» вышел 25 декабря, а 1 января Леониду был предоставлен пропуск в приличную столовую, хоть и рангом ниже той, которой он пользовался до 1 ноября.

Выход книги и внимание, которым Леонид был окружён в доме отдыха, благоприятно сказалось на его самочувствии. Произошёл какой-то психологический сдвиг и уже на двенадцатый день они вернулись в Москву. Вышло постановление Политбюро ВКП(б) о его выезде на новое место работы. Соболев написал письмо Сталину с просьбой разрешить О.И. ехать вместе с ним. «Прошу Вас отправить на новую серьёзную работу вместе со мной и «неизменного друга» – душу и совесть моих писаний. ... Один я смогу, конечно, и писать, и работать. Но работать и писать хорошо – я могу только чувствуя рядом с собой живой разум и верное сердце моего испытанного неизменного друга».

С января до мая Леонид и О.И. проводят на южном фронте: в Геленджике на сторожевых катерах, в Новороссийске, Туапсе. Внезапно О.И. попадает в госпиталь – тиф. После госпиталя – кратковременная реабилитация в доме отдыха в Хосте. Здесь Леонид начинает писать «Зелёный луч». Работа идёт тяжело, сказывается переутомление, но торопит обещание дать первую главу к 1 маю в журнал «Красный черноморец». Поднимает настроение неожиданный подарок – в марте 1943 года «Морская душа» получает Сталинскую премию, которую Леонид передаёт на строительство военного катера с названием «Морская душа». И тут же Леонид получает орден Отечественной войны 1 степени. О.И. пишет благодарственное письмо Поскрёбышеву, в котором упоминает, что послала Сталину письмо – доклад о сердоликотерапии.

Сердолик – тёмно-красный или бледно-розовый минерал с белыми непрозрачными прожилками ещё в древности считался способным излечивать многие болезни и ценился наравне с драгоценностями. В 1935 году биолог Евгения Ивановна Бадигина разработала метод быстрого заживления ран при помощи этого слаборадиактивного камня. К обычному фену прикреплялся металлический раструб, на конце которого помещали кусок сердолика весом около 30 граммов. Нагретый до 30 градусов минерал делал обтекающий воздух целительным. «Облучение» этим воздухом раны с расстояния двух-трёх сантиметров в течение 550 секунд не только ускоряло заживление ран, но снижало воспаление, снимало отёки, излечивало фурункулы, нарывы, ускоряло срастание костных тканей, улучшало состав крови. Метод был запрещён, как не имевший серьёзного научного обоснования, но во время войны снова был разрешён и успешно применялся, например, в военном госпитале города Омска. О.И. познакомилась с Бадигиной, заинтересовалась дешёвым и эффективным методом лечения, была возмущена тем, что в большинстве госпиталей метод всё-таки не разрешали, и послала доклад о сердоликотерапии Сталину. Это письмо можно считать началом борьбы О.И. за испытание и применение нетрадиционных методов лечения.

В июне 1943 года Леонид и О.И. перебираются на Волховский фронт. Здесь также находятся морские части. Леонид выступает у моряков и связистов. О.И. находит в полевом госпитале Светика, который, как выяснилось, заболел тифом одновременно с ней, но в гораздо более тяжёлой форме. Выжил чудом. Ежедневно налёты по сто бомбардировщиков. Цель – Волховский мост, единственная связь с Ленинградом. Леонид и О.И, проехали по нему за четверть часа, до того, когда мост взорвали. При них мост, тяжело вздохнув, ушёл в Волхов. Это выглядело совершенно нереально, как в кино. Ещё одно чудо? Так же удачно уцелели Леонид и О.И. при бомбёжке состава: Первая бомба попала в паровоз, вторая – в три задних вагона, пулемётная очередь выбила стёкла в их вагоне. Все легли на пол, соседа ранило, и только в их купе уцелели стёкла. «Чужая бомба не тронет, своя – везде достанет», – любил повторять Леонид фронтовую присказку. О.И. говорила, что страшнее вспоминать о пережитом, чем при этом присутствовать.

В сентябре 1943 года Леонид и О.И. начали работать над сценарием по «Морской душе». В начале 1944 года был готов режиссёрский вариант сценария, который был объявлен «генеральным сценарием» сезона. «Читки проходят на ура – моряки слушают и плачут». Но почему-то картина не пошла... Выяснилось, что её задержал Министр кинематографии Большаков. Леонид недоумевал – ведь сценарий буквально захвалили. К сожалению, кинокарьера Леонида не сложилась не только при Большакове, но и вообще – ни одного пристойного фильма по его произведениям снято не было!

Осенью 1944 года – наступление советской армии в Румынии. Леонид и О.И. летят в Одессу, потом на гидроплане в Констанцу, а дальше по разбитым дорогам на плохонькой машине в Бухарест. Впечатление ужасное – поперёк шоссе лежат трупы людей и лошадей – почему-то очень много лошадей... После возвращения из Румынии запланированный на октябрь полёт в Белоруссию – в разрушенные Минск и Брест, где нашлись очень интересные материалы о партизанской войне. Леонид использует материалы в своих выступлениях, но пишет уже мало – нет сил.

23 февраля 1945 года. Обычно в День Красной Армии бывал приём на Спиридоньевке у Вячеслава Михайловича Молотова. Приглашение на этот приём для О.И. подписал собственноручно А.Я.Вышинский – и почему-то это было для неё очень важно. Специально для приёма ей срочно переделали платье, сшитое давным-давно из шёлка, который ей подарила крёстная Севы Вера Семёновна Белей на его крещение – вроде бы была такая традиция. Приём взволновал О.И. как молоденькую девушку и имел для неё исключительное значение – как первый бал Наташи или бал Золушки в королевском дворце. Жена бывшего посла в Англии Ивана Михайловича Майского Агния Александровна познакомила её с женой Молотова Полиной Семёновной, замечательной женщиной – умной, сильной и доброжелательной. О.И. рассказала ей о пребывании в Румынии и на других фронтах. Полина Семёновна взяла её под руку, прошлась с ней через все залы и, разговаривая с людьми, знакомила их с О.И., называя её «наша героиня». О.И. была очарована простотой и приветливостью Полины Семёновны, хотя эпитет, которым она наградила О.И., казался не совсем заслуженным и смущал.

Когда после этого приёма встал вопрос об отправке Леонида на фронт военным корреспондентом «Правды» – «за бывшую границу», то заявление О.И. в правительство с просьбой разрешить ей сопутствовать Леониду, получило сразу же положительный ответ! Поездка по западным фронтам началась в апреле и продолжалась восемь месяцев. Даже после заключения мира обстановка фактически продолжала оставаться военной и весьма тревожной. Проехали они по этой военной дороге 22 тысячи километров.

ПО ЗАПАДНЫМ ФРОНТАМ

До предместья Варшавы доехали на поезде. На вокзале ждала машина и шофёр Саша. Холод собачий: дождь, ветер, «Виллис» открытый – назвали его «Васька». Долго плутали по просёлкам – какие-то хутора, не очень дружелюбные взгляды, людей мало, говорят только по-польски. О.И давно не слышала польскую речь, но всё-таки могла объясняться, чем очень помогала своим спутникам, которые на всякий случай вообще молчали. Вздохнули свободно только когда выбрались на шоссе. О.И. с тревогой ожидала встречи с Варшавой – городом, где прошло её детство. Она, конечно, знала, что Варшаву бомбили, но действительность превзошла все её опасения. «Вид огромного города – разрушенного, безлюдного, погруженного в скорбное молчание, щемил сердце. Мёртвые, расщепленные деревья Саксонского сада. Пустые пьедесталы памятников. Разрушенные дворцы, театры, костёлы. Широкий пустырь в самом центре города, обозначающий место, где стоял пышный Венский вокзал. Взрытые бомбами площади, вздыбленные над Вислой мосты... Грудой камней лежит гордость страны – пышный и стройный город, который воздвигали и украшали поколения поляков»,писала она.

О.И. была рада покинуть Варшаву – слишком тяжело видеть разрушенными здания, в которых жила, училась, которыми любовалась. Ехали по шоссе, четыре года служившего главной артерией для немецких войск и техники, перебрасываемых из Германии на советский фронт. Теперь по ней шли бесконечные караваны телег, шарабанов, фургонов, автоприцепов, запряжённых лошадьми или коровами, целые караваны детских колясок, ручных тележек, спаренных велосипедов, нагружённых скарбом. К каждому возу, к каждой коляске были привязаны белокрасные польские флаги. Далеко впереди на шоссе, упирающимся в лес, виднелась большая арка, убранная советскими флагами и зеленью – это был германский рубеж 1939 года. Проехали городки Кюстрин, Вирцен. Следующий пункт – Одерсберг – красивый маленький город на канале.

Немцы ушли отсюда только накануне. Брошенные дома. Впечатление тяжёлое. В маленькой квартирке очевидно жил музыкант. На полу валяются красиво переплетённые ноты – Моцарт, Бах, Бетховен... О.И. хотелось поднять их, сложить аккуратно. Когда вернётся хозяин? И вернётся ли? Зашли в богатый особняк с колоннами – мебель люкс, брошенная офицерская форма с фашистским нарукавным знаком. Цветущие ландыши в большом фаянсовом ящике. О.И. автоматически, по привычке полила их из стоящей рядом леечки. Действие явно бессмысленное, но «сообразно натуре», как сказал Леонид. 30 апреля – предместье Берлина. Очередь в булочную. Мальчишки выпрашивают хлеб. О.И. разговаривала с немками. О чём? Какие вопросы должен и может задавать корреспондент жителям поверженной страны- агрессора? В отличие от поляков, лица восторженно-угодливые. 3 мая въехали в Берлин. Сначала потянулись почти целые дома. Из их окон свешиваются простыни, полотенца, даже бельё – всё, что нашлось в квартире белого было вывешено из окон в знак полной капитуляции. Ближе к центру полностью разрушенные, сожжённые здания, покоробленные мостовые. Многие здания ещё горят. Около полуразрушенного здания – группа моряков. О.И. заметила, что на стоящем рядом дереве висит кукла. Как она туда попала? «Достать?» – спрашивает кто-то из моряков. И не дожидаясь ответа О.И., трое забираются на дерево и снимают маленькую тряпичную куклу с двумя светлыми косичками и яркими синими глазами. Такое ощущение, что эти ребята рады делать что угодно, не связанное с войной. О.И. с благодарностью берёт спасённую малышку. Получив имя «Михрютка», она долго будет жить в московской квартире.

Все восемь месяцев корреспондентской поездки по западным фронтам, несмотря на заключение мира, обстановка была почти военная и весьма тревожная. Но, как не странно, ещё более утомительным было лето 1946 года, когда «культурная советская делегация», а её руководителем был назначен, к его и О.И. огорчению, Леонид, проехала по Скандинавии. Поездка была не только чрезвычайно тяжела физически, но и совершенно невыносима морально. Утомляло чувство огромной ответственности за каждое слово и нездоровая обстановка внутри делегации, которую создавала своим недостойным поведением женщина, приставленная к делегации под видом переводчицы.

СНОВА В ПЕРЕДЕЛКИНО

В это время О.И. снова беспокоило состояние Леонида. Он потерял веру в себя, в качество того, что он делает, потерял веру в нужность и интерес к жизни, стал в тягость самому себе. Он не мог работать ни над «Капитальным ремонтом», ни над начатой во время войны повестью «Зелёный луч», ни даже над более простой книгой военных дневников «Дорогами побед». О.И. предполагает возможность трагической развязки. Пытаясь её предотвратить, она прибегает к явно запрещённому приёму и зло говорит Леониду, что «его имя, присоединённое к именам Есенина, Маяковского и Яхонтова, может вызвать слишком много ликований там, где злопыхательства и так хватает». Леонид не ожидал такой постановки вопроса, такого удара. Он сердился, наступило некоторое отрезвление, но О.И. не знала, надолго ли. Тогда она снова написала письмо Сталину, который так помог ей в 1942 году. Но в этот раз она ни о чём конкретном не просила – она сама не знала, о чём просить. Может я не права, но на этот раз никакого ответа она, скорее всего, не получила. В результате Леонид почти два года не брал в руки перо, не садился за пишущую машинку. Он оставался членом правления СП СССР, в 50-е годы стал руководителем кафедры творчества Литературного института имени А.М.Горького. Молодые литераторы всегда могли рассчитывать на его помощь и поддержку, но творческой работой это назвать нельзя. Только в 1948 году он начал вместе с Мухтаром Ауэзовым перевод второй книги романа «Абай». А повесть «Зелёный луч» была опубликована в журнале «Октябрь» в 1954 году.

Леонид и О.И. осели в Переделкино – жили на даче круглый год, с трудом выезжая даже в Москву. На улице Серафимовича между дачами Серафимовича и Льва Кассиля находилась так называемая дача Шагинян. По какой-то неизвестной мне причине она оттуда съехала и дачу поделили – поселили писателей Николая Вирту и Леонида Соболева. В детстве дом казался мне огромным, но побывав в Переделкино спустя много лет, я поняла, что он не такой уж большой. Остаётся удивляться, как там помещалось столько постоянно живущего народа и гостей! На первом этаже была небольшая разделённая пополам темноватая и сыроватая комната, где был глубокий погреб, куда я как-то свалилась, и стоял умывальник, похожий на иллюстрацию к «Мойдодыру». В этих комнатах обычно жили гости. На втором этаже большая и светлая комната могла быть использована только для столовой – в ней было два больших окна и пять дверей: на лестницу, на балкон, на застеклённую веранду, где находился кабинет Леонида, и в две спальни. Посредине стоял овальный стол, вокруг него – плетёные стулья и кресла. Около двери на лестницу стоял небольшой угловой диванчик, где в принципе можно было переночевать.

В 1944 году умерла Александра Николаевна (Ивана Ивановича не стало ещё в 1940 году) и О.И. внезапно почувствовала себя хозяйкой, вынужденной обеспечивать надлежащее питание, порядок и уют в доме. Стол, как и при Александре Николаевне, всегда был накрыт. У О.И. не было разделения на парадную посуду и посуду на каждый день. Поэтому на столе стоял очень красивый немецкий сервиз – красные драконы на белом фоне – большие тарелки, маленькие тарелки и чайные чашки, ложки, ножи, вилки и несколько фарфоровых фигурок, в частности два очаровательных мальчика-музыканта с дырками в шапках: Петька для перца и Васька – для соли. После каждого приёма пищи О.И. приводила стол в порядок. Накрытый стол был украшением комнаты, но была ещё одна причина, почему посуду не убирали. В столовой «без стенок» стоял лишь крохотный шкафчик, куда ставили глубокие тарелки, небольшой запас посуды для внеплановых гостей и рюмки. Большой буфет поставить было невозможно.

К постоянным жителям относилась чудесная женщина Ольга Митрофановна Гелевер, которая жила в длинной узкой комнате на втором этаже. В революционные дни она работала машинисткой в Смольном и печатала «Декрет о мире»... Когда-то она печатала первый том «Капитального ремонта», печатала Леониду и О.И. их другие работы, потом, когда пальцы потеряли былую гибкость, увлеклась садоводством. В Переделкино она сажала цветы и клубнику, всё расширяя клубничную плантацию. С одной стороны, её действительно это интересовало, но кроме того она хотела отблагодарить Леонида и О.И. за то, что они фактически приняли её в свою семью. Периодически возникали скандалы: О.И. ругала Ольгу Митрофановну за то, что та слишком много работает в саду, а потом у неё повышается давление и начинает болеть сердце. Я пыталась помочь Ольге Митрофановне ухаживать за клубникой и вполне бы могла эту клубнику по крайней мере прополоть, но она мне не доверяла – вдруг я оторву какой-нибудь важный ус, или поврежу корешок. Мне оставалось только стоять рядом с ней и развлекать её разговорами. Ещё Ольга Митрофановна иногда баловала нас изумительно вкусным форшмаком, запечённым в сковородке под названием «чудо». Больше такого блюда никто из моих знакомых не готовил.

Очень часто на даче жила евпаторийская знакомая О.И. Бьяна Моисеевна Айваз. Бьяна Моисеевна в юности была очень красива, имела точёную фигуру и прекрасно танцевала. Бьяна жила то в Переделкино, то в комнате О.И. на Шпалерной.

Я – ЕДИНСТВЕННЫЙ РЕБЁНОК В ПЕРЕДЕЛКИНО

В 1944 году в пустом переделкинском доме я жила с маминой мамой Марией Константиновной и её мужем Михаилом Павловичем. В 1945 году Мария Константиновна скончалась и О.И. осталась моей единственной бабушкой. Такое звание её несколько удивляло, и она кокетливо повторяла: «Таня, я бабушка, я совсем старушка!» Я искренне возмущалась и кричала: «Нет! Нет! Не говори так!». Я знала, что бабушки старые и некрасивые, а О.И., став бабушкой, оставалась красивой и элегантной, что я, с присущим мне тогда снобизмом, очень ценила.

В декабре 1949 года родился мой брат Юра, а в мае 1950 года – дочь дяди Игоря моя двоюродная сестра Галя. Но первые год-полтора они ещё принадлежали своим родителям, и летом в Переделкино до 1951 года я была единственным ребёнком – избалованным и очень счастливым. Целый день я была предоставлена самой себе (как мне казалось) и буквально упивалась чувством свободы. Утром я могла «пастись» на клубничной плантации, успевала обежать весь участок и ждала, когда О.И., подув в маленькую деревянную дудочку, позовёт меня на завтрак. Завтрак был всегда одинаковый: тёртая морковка, домашний творог со сметаной и чай с хлебом, подрумяненным в тостере. После завтрака я опять убегала на улицу, где меня уже ждал мой неизменный приятель Андрюша Вирта. Это был совершенно очаровательный мальчик, и я не помню, чтобы мы когда-нибудь поругались или подрались. Мы прекрасно понимали, что в случае ссоры нам не разрешат вместе играть, и даже в четыре - пять лет все возникающие проблемы решали сами. К счастью, когда О.И. ссорилась с бабушкой или мамой Андрюши (не понимаю, почему возникали эти ссоры, но отношения между соседями были неважные), нас это не касалось, мы продолжала играть как ни в чём не бывало. Это было не только разумно, но и очень удобно для «враждующих сторон».

Чем меня кормила О.И. на обед или на ужин я не помню, только бутерброд из зелёного лука со сметаной на чёрном хлебе был обязательно. И обязательным было вечернее чтение по выбору О.И. Мне нравилось всё, что она мне читала. Думаю, что я с удовольствием слушала бы текст из лечебника по гомеопатии, или статью из «Правды» – настолько замечательно звучал её голос в вечерней полутёмной комнате.

Гостей О.И. принимала редко, гораздо реже, чем Андрюшины родители. С завистью я слушала оживлённые разговоры и громкий женский смех, доносившиеся с другой половины дома. Иногда на воскресенье приезжали мои родители со своими друзьями, что меня, конечно, радовало, но не слишком, потому что я знала, что они вечером уедут, и я буду неизбежно плакать, потому что очень не люблю отъезды. Мама и О.И. будут огорчаться, что мне плохо без родителей в Переделкино, а мне совсем не было плохо, но объяснить им всё это будет трудно. Помню, как к О.И. приезжала Агния Львовна Барто, которая подарила мне свою книжку «Игрушки», стихи из которой я знала наизусть (и помню до сих пор). Приезжала Рина Зелёная, даже поговорила со мной, но ничего интересного для своей работы не получила. Я говорила совсем как взрослая – не только взрослыми словами, но и со взрослой интонацией – наверное потому, что была окружена взрослыми, которые с самого рождения говорили со мной как с равной. Даже никаких смешных словечек и выражений родители не запомнили. Кстати, так же говорил и Андрюша, то есть детской болтовни я никогда не слышала.

Летом у нас был только один праздник – именины О.И. 24 июля. В этот день отмечали и день рождения О.И. (16 июля), и день рождения Леонида (21 июля), и день рождения Евгения Владимировича, дедушки Жени (22 июля). Так уж случилось. Обычно в Переделкино съезжались все родственники. За два дня до праздника «пастись» на клубнике было нельзя, её сберегали для гостей. Но кто бы ни приезжал в этот день, О.И. всегда казалась мне самой красивой.

Осенний праздник – мой день рождения. Кроме мамы с папой в этот день никто не приезжал, но мне больше никого и не надо было.

Главное, что я была в центре внимания. Конечно, всё это устраивала О.И. пока я была единственным ребёнком в семье. Ведь у неё были только сыновья и теперь ей стало интересно воспитывать девочку. Особенно счастливым был день рождения, когда мне исполнилось пять лет. В этот же день праздновали 800-летие Москвы. О.И. предложила всем поехать в Москву посмотреть на салют. Это запомнилось. И ещё запомнилось, что мне подарили куклу с закрывающимися глазами. Она была очень большая и тяжёлая, а когда мне объяснили, что в отличие от моих тряпичных кукол её можно разбить, я боялась её трогать и никогда (ни разу!) с ней не играла. Моим днём рождения заканчивалось лето, и меня увозили в Москву.

Новый год встречали у нас на Краснопрудной, но организовывала его всё равно О.И. Еда была в складчину, а «культурная программа» каждый раз разная. Это могли быть живые картины, шарады, розыгрыш сувениров и пожеланий, шутливые анкеты... А на следующий день О.И. забирала меня в Переделкино на неделю. Это была неделя счастья. «Вся комната янтарным блеском озарена. Весёлым треском трещит затопленная печь...» Днём 6 января Леонид приносил из леса ёлочку, О.И. доставала коробку с удивительными старыми, привезёнными из Ленинграда, игрушками и маленькими подсвечниками, которые крепились прищепками-крокодильчиками на ветках ёлки. В них О.И вставляла настоящие свечки. Московские электрические гирлянды я тоже любила, тем более, что их можно было включать надолго, но в мерцающих огоньках свечек было что-то волшебное, сказочное. Этот день назывался для меня «Старый Новый год», чтобы не смущать моё неокрепшее детское сознание словами Сочельник и Рождество.

Договариваться с детьми О.И. умела прекрасно, даже с такими упрямыми, как я. Мне было пять лет, когда О.И как-то отвозила меня домой на метро. Всё было хорошо, но поднимаясь по лестнице, когда осталось преодолеть последний марш, я вдруг остановилась и сказала, что дальше не пойду. То ли я устала, то ли мне не хотелось возвращаться домой – причины этой внезапной остановки я уже не помню. Помню только, что О.И. не рассердилась, не начала мне говорить, что я умная девочка и понимаю, что мы не можем стоять на лестнице до ночи... Нет, она стала со мной в уголок и начала тихонько напевать мой любимый романс «Мой костёр в тумане светит». Я постояла-постояла и сама пошла вверх по лестнице. Теперь, возвращаясь домой и поднимаясь наверх на станции метро «Красносельская», я каждый, каждый раз вижу эту сцену: сердитая маленькая девочка и слегка наклонившаяся к ней изящная ласковая женщина – и улыбаюсь.

ПЕРЕДЕЛКИНО В 50-Е ГОДЫ

В 50-е годы народа на даче стало больше. Подросла Галя и летом жила в Переделкино с сестрой Леной и бабушкой Анной Ивановной.

Юра раза три проводил лето в Переделкино со своей воспитательницей Татьяной Максимовной, которая пыталась учить его французскому языку. Каждое лето здесь отдыхал дедушка Женя. Часто жила в Переделкино старшая сестра Леонида – Людмила Сергеевна. Несколько раз на летние каникулы к ней приезжали внуки: Шурик – сын её дочери Анны, который жил в Сухуми, и Милочка – дочь её сына Константина из города Кургана. В общем, бывали годы, когда на даче одновременно находилось семь или восемь детей. Это было весело, здорово, но только став бабушкой я поняла, как сложно было О.И. быть хозяйкой такого большого дома, даже учитывая, что летом ей помогала приезжавшая из Москвы домработница тётя Дуня. Тем более, что О.И. ещё пыталась работать, надеясь всё-таки написать вторую часть своей книги «Хочу понять», и неизменно была первым читателем рукописей Леонида.

«Ложась спать, он оставлял рукопись на письменном столе, утром я её читала и места, с которыми я была несогласна, или которые вызывали вопрос, я отмечала «птичкой» на полях. Леонид вставал поздно, но сразу шёл в кабинет и с живым интересом начинал рукопись читать. Я становилась у него за спиной и всегда несколько тревожно следила за ним. С годами профессиональное взаимопонимание настолько определилось, что «птички» всё реже требовали разъяснений. Часто, увидев «птичку», он сразу вносил исправление. «Подождите» – говорила я. «Нет, нет, я понимаю» – отвечал он. Мне всегда становилось страшно, когда он так быстро вносил исправления. В другой раз после паузы: «Я подумаю». А иногда «Не согласен». «Подождите», – говорю и пытаюсь объяснить. «Нет». У нас была договорённость – тут звучало давно принятое нами «рыбье слово» из записной книжки Ильфа. Там был записан подслушанный им когда-то телефонный разговор: «Бочковым вареньем интересуетесь? Нет? Кончено». Такая «птичка» далее не обсуждалась – я никогда не пыталась переубедить Леонида».

Так что утром несколько часов О.И. посвящала творческой работе, но остальной день летом так или иначе она занималась внуками. Днём дети занимались кто чем хочет, единственным общим увлечением был крокет, в который играли азартно, страстно – иногда дело доходило до драк. Утро же всегда начиналось одинаково – с подъёма флага и минуты молчания. Как ни странно, но такие разные дети к этой флотской традиции относились вполне серьёзно, не было ни шуточек, ни протестов. Флаг был голубой и на нём были вышиты имена всех, когда-либо живших, или гостивших в этом доме.

Всем запомнился спектакль по пьесе Маршака «Теремок», который О.И. поставила с детьми летом 1951 года. Текст был Маршака, а политический подтекст – для тех, кто понимал: имелась в виду война и послевоенные годы. Теремок – это Советский Союз и Восточная Европа. Ёжик – Советский Союз, Петушок – Франция, Мышка и Лягушка – не помню точно, кажется Польша и Чехословакия, Волк – Германия, Лиса – Англия, Медведь – Америка. Трудно сказать, насколько взрослые зрители принимали правильность аналогий, но детям это было довольно-таки безразлично, хотя, конечно, перед началом чтения О.И. им свою идею разъяснила. Зато не было проблем с костюмами – не нужно было какихто масок, шкурок. Например, у Димы Кассиля, изображавшего Америку, был только цилиндр, украшенный американским флагом, у меня, изображавшей Англию и одновременно Черчилля, была трубка, предоставленная Леонидом, его же галстук-бабочка, а под рубашку в брюки была подложена подушка. Правда, мне ещё был нужен хвост, который в конце должен был оторвать у Лисы Ёжик, но хвост нашёлся – мама Димы одолжила рукав своей шубы. Хвост пристёгивали к брюкам английской булавкой, которую по сценарию я должна была расстегнуть, когда меня догонит Ёжик. Андрюша Вирта догнал меня довольно быстро, но не такто просто на бегу расстегнуть булавку на спине, когда она прячется в густом мехе, а ты бежишь. Андрюша в отчаяние от того, что он не может предъявить мышкам-лягушкам и зрителям лисий хвост, закричал: «Отдай, несчастная!», что вызвало радостный смех зрителей. Булавка расстегнулась.

Следующий спектакль О.И. поставила в Переделкино по сказке Пушкина «О рыбаке и рыбке». Этого я уже не видела – была в это время в Абрамцеве. Дачу в Абрамцеве начали строить ещё в 1950 году. Там создавался дачный кооператив «Транспортник» и Евгению Владимировичу предложили участок. В семье долго обсуждались плюсы и минусы этого хлопотливого мероприятия и в конце концов решили – строить. К сожалению, это решение привело к ухудшению отношений между папой и О.И. , которая считала, что неправильно строить дачу так далеко. Утверждала, что дети получат серьёзную, совершенно ненужную травму. Она подозревала, хотя вслух об этом не говорилось, что строить дачу поблизости не хочет мама, Ольга Ивановна «младшая». Конечно, доля истины в этом была. Мама не без основания боялась слишком сильного влияния О.И. на своих детей, особенно на меня.

В это время можно было построить дачу в Посёлке писателей – им дали дополнительную площадь. Папа обсуждал такой вариант с дедушкой Женей и они решили, что это дело довольно опасное. Писателей со временем будет становиться всё больше, и всё больше будет нужно дач. Значит «всяких прочих» в лучшем случае заставят дачу продать, а то и вообще отберут, сославшись на какой-нибудь закон. К 1952 году дача в Абрамцеве была полностью готова и летом мы уже там жили. Смириться с этим О.И. не могла и года два отношения с папой у неё оставались весьма прохладными. Естественно, это очень огорчало дедушку Женю, он как мог старался смягчить возникающие конфликты, скандалов никогда не было, дети ни о чём не подозревали и ехали туда, куда их везли.

Не знаю, как Юре, а мне жить в Абрамцеве не нравилось. После почти городских удобств в Переделкино приходилось привыкать к тому, что туалет на улице, умывальник на улице, за водой нужно ходить на колодец, вечером приходится зажигать свечки или керосиновые лампы. Но в этом была хоть какая-то романтика, а больше всего огорчало избалованную девочку то, что у неё появилось много обязанностей. Огород и цветы нужно было полоть и поливать, комнаты подметать, осенью приходилось сгребать листья и носить их на компост, после обеда мыть общую посуду в тазиках (в одном моешь, в другом ополаскиваешь), когда поспевает смородина, её нужно собирать... Ещё тоскливее были персональные занятия. На дачу привезли пианино и нужно было заниматься музыкой, Юру няня-воспитательница учила французскому, естественно, живя на даче, и логично было меня тоже немножко поучить – значит, после завтрака я должна час заниматься французским. Читать было можно, но только то, что требовалось по программе. В августе каждый день приходилось переписывать какие-нибудь тексты, чтобы вспомнить как держать ручку и как с правильным нажимом писать буквы... Мама очень боялась, что я вырасту бездельницей и в своём дневнике жаловалась на мою ужасную лень. А поскольку я никогда не видела, чтобы мои мама или папа отдыхали, то воспринимала все эти занятия как нечто неизбежное, никогда не отказывалась – но дачу не любила.

Зато как я радовалась, когда О.И. устраивала какой-нибудь праздник и нас приглашали в Переделкино! Весной каждый год мы приезжали туда на Пасху. Не думаю, что О.И. была верующей (разговоров у нас на эту тему не было), но традиции соблюдала свято. Каким красивым был пасхальный стол! Посредине стоял фарфоровый ягнёнок Бутя с маленькой хоругвью, запечённое мясо, куличи, пасхи, украшенные цветами, и конечно яйца, разрисованные хозяевами и гостями. Мы на Краснопрудной тоже красили яйца, что несколько огорчало маму. Она боялась, что с моим отчаянным стремлением ко всему красивому, я стану воистину воцерковлённой. Папа её успокаивал, говоря: «вырастет – разберётся».

В 1953 году, когда я уже была в пятом классе, Юра заболел дизентерией. В больницу его, четырёхлетнего категорически отдавать не хотели, но боялись, что могу заразиться я. Тогда О.И. предложила, что она возьмёт меня в квартиру на Тверском бульваре, где в то время жили мои двоюродные сёстры Лена и Галя с родителями. Меня это вполне устраивало. Каждое утро я ездила с Тверского бульвара в школу на Красносельской, в метро читала «Всадника без головы» вместе с Леной делала уроки, а перед сном, когда О.И. приезжала из Переделкино, она мне что-нибудь рассказывала или читала стихи Блока. Я не уверена, что он был её любимым поэтом (да и вообще не знаю, был ли у неё любимый поэт, не считая Пушкина, прозой которого она восхищалась не меньше, чем стихами), но Блока она знала хорошо и любила. До сих пор помню, как она, присев на краешек кушетки и почему-то держа в руках томик Блока, читала наизусть его стихи. Слушая её прекрасный голос я почти не дышала и боялась только одного – она сейчас встанет и скажет, что завтра в школу и пора спать.

Как и предполагала О.И., с появлением дачи в Абрамцеве мы с ней стали реже видеться. Отношения оставались хорошими, но связь менее тесной. Кроме того, подрастала младшая внучка О.И., дочка дяди Игоря и тёти Любы Галя. Девочка была прелестная, и так как Леонид и ОИ. очень часто жили вместе с ней либо на Тверском бульваре, либо в Переделкино, Галю они обожали. Я же, будучи на семь лет старше, постепенно вырабатывала свою точку зрения по всем вопросам. Посмеиваясь, О.И. говорила: «Таня, почему ответ на каждый вопрос ты начинаешь словами: «Нет, Мусик!» (Я уже упоминала, что так называли О.И. и дети, и внуки). Думаю, что дело было в том, что О.И., которая в детстве разговаривала со мной, как со взрослой, лет в одиннадцать-двенадцать считать меня взрослой перестала, например, в 1955 году не взяла меня на выставку картин Дрезденской галереи, хотя подарила мне «Божественную комедию» Данте с очень личной надписью: «Сегодня тринадцать лет моей дорогой Таньте – на память о Мусике её любимая книга... Есть шесть величайших достижений человеческого духа, которые мне известны. В области мысли – Сократ, сказавший: «Я знаю только то, что я ничего не знаю» и «Познай самого себя». В области чувства – христианское: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». В области музыки – «Девятая симфония» Бетховена, которую ты прослушаешь в этом году по моему абонементу. В области литературы – «Божественная комедия» Данте. Дарю тебе эту книгу, которую я получила от дедушки Жени и прочла в 1926 году в Евпатории. В области живописи – «Сикстинская мадонна» Рафаэля, которую завещаю тебе увидеть в Дрездене, равно как и скульптуру «Ники Самофракийской» в Париже. 10/IX 1955 г.»

Действительно, О.И. купила абонементы «Все симфонии Бетховена» Леониду, дедушке Жене, себе и мне в середину первого ряда партера Большого зала консерватории. Я сидела рядом с проходом и видела только чёрные носки первой скрипки. Если говорить честно, то мне очень нравилось ходить в консерваторию в такой компании, но желание слушать симфонии, особенно из первого ряда партера, на много лет пропало. А вот на концерт Ива Монтана, который мне очень нравился, в 1956 году О.И. меня не взяла. Наверное, считалось, что для лёгкой музыки я слишком маленькая. Я не обижалась, не жаловалась – но запомнила! До чего же злопамятная была девчонка! А может быть что-нибудь и сказала, потому что на выставку «Французская живопись XIX века» О.И. уже меня пригласила, и с этого момента началось моё увлечение импрессионизмом.

ПУТЕШЕСТВИЯ С ВНУКАМИ

В 1957 году О.И. решила показать Гале и Юре место, где она провела своё детство – Евпаторию. В это время жена Всеволода Ивановича Раиса Григорьевна работала врачом в Евпаторийском санатории. Естественно, там же жил Всеволод Иванович. Они-то и пригласили О.И. с младшими внуками приехать посмотреть на Чёрное море. Слово «посмотреть» отчасти отражало действительное положение вещей. Часами плескаться в море ребятам не разрешали. «Море – лечение, а не развлечение», – часто повторяла О.И. слова своего отца. Это изречение относилось, конечно, не к тем, кто живёт на берегу моря, а к гостям, которые приезжают ненадолго. Ребята всё равно были очень довольны: они играли, бегали, да ещё плавали на надувной резиновой лодке, привязанной длинной веревкой к колышку, вбитому в песок. Правда, в один прекрасный день лодку конфисковали пограничники, но Всеволод Иванович, который и сам иногда выплывал в этой лодочке метров на двадцать «в море», устроил такой скандал, что лодку вернули с извинениями.

В этом же 1957 году О.И. сделала мне прекрасный подарок – взяла с собой в Ленинград, куда они с Леонидом собрались поехать на машине. Леонид очень любил водить, говорил, что за рулём он отдыхает, расслабляется, в голову приходят интересные творческие идеи. Водитель он был прекрасный, как и штурман, «милостью Божьей». «Победа» была куплена на гонорар от издания «Зелёного луча» и поэтому звали её «Люська» (луч – Лючия – Люсия – Люська). О.И. заявила, что это будет «автопробег по памятным местам»: Пушкинские горы – Таллинн – Ленинград.

Путешествие получилось поистине сказочным. Пушкинский заповедник был тогда малопосещаемым, помещения музея большей частью закрыты, парк довольно сильно запущен, зато и посетителей, кроме нас, почти не было – никаких современных туристских толп. В памяти осталась скорее не информация об увиденном, а ощущение «дежа вю»: вот они – леса, поля, парк, аллеи, скамейки – всё такое знакомое, своё. И стихи, стихи... Казалось, мы всегда здесь жили и разговаривать можем только строками Пушкина. Даже местная гостиница со стойким запахом дезинфекции и земляничного мыла, где номер «люкс» отличался от обычного только тем, что там стояли три железные кровати, а не восемь, не могла испортить романтического настроения.

В Таллинне О.И. и Леонид последний раз были давно, и здесь всё напоминало им молодость. Как со старыми знакомыми здоровались они с башнями «Толстая Марта» и «Длинный Генрих», водили меня по узким улочкам средневекового города, рассказывая связанные с ними истории и легенды. Мы заходили в крошечные магазинчики сувениров, где О.И. несколько скептически слушала наши с Леонидом восторги по поводу резных деревянных фигурок. Зато в кондитерских лавочках, где на витрине стояли фрукты, овощи, всякие зверюшки и целые скульптурные группы из марципанового теста, она покупала их как сувениры московским родственникам и знакомым.

И всё-таки всё это было прелюдией к цели нашего путешествия – О.И. хотела ещё раз ощутить многократно воспетое волшебство белой ночи в Ленинграде и показать это чудо мне. Ещё задолго до въезда в город Леонид начал читать стихи. Пушкин, Блок, Гумилёв и какие-то тогда неизвестные мне поэты мирно соседствовали и даже органично сочетались друг с другом этой волшебной ночью. О.И. и Леониду хотелось проехать по всем знакомым местам, входящим в «обязательную программу» осмотра города, но от этого не менее прекрасным, и, конечно, посетить не столь популярные места, которые были им чем-то дороги. «На закуску», как сюрприз О.И. и мне, Леонид оставил «тот пустынный, почему-то малопосещаемый уголок Мойки против Новой Голландии, где в сплошной зелёной стене вековых тополей и лип, закрывающей склады порта, великолепная арка Деламота распахивает гигантскую дверь в светлый простор неба и воды, соединённых волшебством белой невской ночи»8.

Конечно, О.И. сводила меня в неизбежную Мариинку, Александринку, Филармонию, в Театр Комедии Акимова, в совершенно подавивший меня Эрмитаж и вызвавший неожиданный прилив нежности Русский музей, и, наверное, ещё куда-то, но это было уже немножко как в тумане. В какой-то момент О.И. посадила меня в поезд, а сама осталась в Ленинграде, чтобы заниматься делами, которых у неё всегда было много.

1957 ГОДОПЯТЬ ИЗМЕНЕНИЕ СУДЬБЫ

Организационный съезд союза российских писателей состоялся в декабре 1958 года. Леонид сделал большой доклад и был избран Председателем Союза Писателей РСФСР. Весь год был годом непрерывных волнений не только Леонида, но и О.И. В этом же году Леонид был избран депутатом Верховного Совета, а к шестидесятилетию награждён орденом Ленина. Судя по всему, такой полагался комплект.

В судьбе О.И. произошло ещё одно изменение – в Кишинёве скончалась Анна Николаевна Аргеева (почему-то все звали её тётя Нина), которой принадлежал дом Аргеевых на улице Котовского, бывшей Купеческой. По её завещанию это длинное одноэтажное строение доставалось четырём её родственникам, в частности, племянникам Ольге и Всеволоду. Разделить дом на четыре части было просто – это были куски равной длины каждый со своим входом. Всеволод Иванович моментально продал свою часть, получив небольшие деньги, но избавившись от забот, а О.И. сначала не могла решить, что делать с неожиданно появившейся собственностью. Первая идея – «подготовить себе рабочий угол», чтобы можно было заниматься творчеством вдали от любимой семьи. Дом, разумеется, требовал ремонта: нужно было заменить балки, перекрыть крышу, подключить канализацию. К сожалению собственность требует внимания, вложения денег и сил. На подготовку своего «рабочего угла» сил было жалко. Внезапно О.И. решила, что именно сейчас она сможет осуществить свою очередную давнюю мечту – привлечь общественность к изучению народной медицины. На это она была готова тратить силы, время, деньги, которые только что появились – зарплата Леонида стала существенно больше.

Ещё в 1952 году она писала Сталину о необходимости создать в Советском Союзе Институт Народной Медицины (она утверждала, что первый в мире), но ответа не получила. Через некоторое время, когда Министром здравоохранения СССР стала Мария Дмитриевна Ковригина, О.И., познакомившись с ней в клубе Союза писателей, послала ей в подарок ко дню 8 марта книгу и написала о своей мечте – создать Институт Народной Медицины, который попросила её возглавить, с тем что простые женщины (к которым О.И. причисляла и себя) помогут ей в этом благородном деле. Книгу с надписью Ковригина вернула с курьером, передав через своего секретаря, что Министр здравоохранения взяток не берёт. На этом попытки О.И. развивать народную медицину временно прекратились.

Теперь у О.И. возникла идея осуществить свой проект не в масштабе страны, а в отдельно взятой республике – почему-то ей показалось, что это проще. Она послала своё предложение в Совет Министров Молдавской ССР, в Центральный Комитет Общества Красного Креста Молдавской ССР, в Кишинёве встречалась с республиканскими общественными деятелями, известными врачами, учёными, юристами и всех очаровывала, заражала своим энтузиазмом и уверенностью в успехе. В результате Положение о Картотеке народных рецептов было утверждено Постановлением Совета Министров МССР. В Положении отмечалось, что Картотека создаётся на правах самостоятельного учреждения и подотчётна Президиуму ЦК Общества Красного Креста Молдавской СССР. Задачей своей она ставит помощь советскому здравоохранению в сборе и систематизации народных способов, методов лечения и лечебных препаратов. Картотека осуществляет свою деятельность на общественных началах. Научным органом Картотеки является Совет консультантов, который состоит из девяти крупных учёных Молдавии. В газете «Вечерний Кишинёв» 6 сентября 1958 года появилась маленькая заметка: «В Кишинёве открывается первая в стране картотека народных рецептов. Цель и задачи картотеки – собирание новых неизвестных способов лечения различных заболеваний. Для создания картотеки О.И.МихальцеваСоболева передала в дар Кишинёву принадлежащий ей дом по улице Котовского, 3».

Естественно, О.И была счастлива. Новое дело вполне соответствовало её представлению о творческой работе. Она писала: «Я вернулась к основной своей цели, так ясно звучавшей в «Круге». Я снова в коллективе, снова в кругу мечтателей, учёных, изобретателей. И наша основная задача сейчас дать людям облегчение в их физических страданиях, помочь вылечить неизлечимые болезни. С этой целью мне удалось создать первую в СССР и вторую в мире (после Китая) Картотеку Народных Рецептов». Она не представляла, что её ждёт. Хотя можно было предположить, с каким подозрениям относятся чиновники к творческой работе, которую все исполнители выполняют безвозмездно, «то есть даром».

СВЕТСКАЯ СОВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ

Непременным элементом жизни крупных государственных чиновников были приёмы. О.И. не очень любила встречи, где не она была хозяйкой или главным действующим лицом, но считала приёмы делом полезным и старалась не пропускать их, когда на приглашении стояло заветное «с супругой». Ей были важны разговоры с влиятельными людьми о вечно беспокоящей её медицине. Поскольку передавать непосредственно на приёмах письма или какие-либо другие документы не полагалось, она обычно договаривалась с уже «обработанным» человеком о последующей передаче подготовленных материалов – иначе где гарантия, что письмо попадёт в руки тому, кому оно адресовано.

Часто после приёмов О.И. и Леонид заезжали к нам на Краснопрудную чтобы поделиться (конечно, в первую очередь с Евгением Владимировичем) своими впечатлениями.

Я запомнила рассказ о приёме по поводу приезда в Москву Мао Цзедуна. Когда Мао проходил по залу, заполненному «великосоветской» публикой, он кивал, улыбался, естественно, совершенно незнакомым ему людям, но проходя мимо О.И., неожиданно остановился и пожал ей руку. Почему – этого не знал никто, не исключено, что даже он сам. Но О.И. была потрясена и с сияющими глазами говорила о возможной духовной связи между ними. А может он просто заметил необычную и красивую женщину? Меня даже сейчас удивляет, насколько О.И. была эффектна. Она не казалась сильно моложе своих лет, но своим обликом доказывала, что можно казаться красивой не только в девятнадцать лет, но и в сорок, пятьдесят, шестьдесят и даже в семьдесят. Морщины у нее, конечно, были – она не занималась косметическими процедурами, а если и пользовалась какой-то косметикой, то это было совершенно незаметно, по крайней мере мне. «Греческий узел» золотистых волос, сияющие глаза, лёгкий румянец, тонкий, еле заметный запах любимых духов и завораживающий голос создавали незабываемый образ. В преклонном возрасте она не заказывала себе туалетов для приёмов. У неё было два костюма – один чёрный для холодного времени года, другой – тоже чёрный, но с белой отделкой – для весны и лета. И всегда с 1916 года знаменитая «звёздочка» – её единственная драгоценность – голубой бриллиант на тонкой цепочке – свадебный подарок Евгения Владимировича. Длинные по локоть черные перчатки подчёркивали красоту тонких изящных рук и скрывали неизбежные морщины. Надетый на перчатку перстень с большим сердоликом выглядел очень стильно и позволял при случае просвещать собеседника насчёт перспективности сердоликотерапии. Лёгкие чёрные туфли всегда были на небольшом каблуке. Иногда О.И. надевала маленькую чёрную шапочку с вуалеткой, а для улицы у неё была восхищавшая меня чёрная шляпа с широкими полями.

После назначения Л.С.Соболева на высокий пост, ему выделили квартиру на Кутузовском проспекте в жилом крыле «седьмой высотки» – недавно построенной гостиницы «Украина». Квартира была большая, оригинальная, но не очень удобная для большой семьи. Главным её достоинством был огромный, в 40 квадратных метров балкон на две квартиры. Он восхищал всех гостей, но пользовались им редко, разве что зимой выпускали погулять внуков. Эту квартиру загрузили мебелью с Тверского бульвара, не купив дополнительно ничего, кроме двуспальной кровати. Главной комнатой по-прежнему была гостиная, насколько возможно стараниями О.И. воспроизводившая знаменитую Голубую гостиную. Наконец-то было куда поставить рояль! И наконец-то можно было принимать гостей. О.И. вспомнила, какие интересные люди приходили на Шпалерную и решила попробовать воссоздать «салон» в новой квартире. Действительно, несколько раз О.И. устраивала встречи с интересными людьми. Когда в Москву приехал знаменитый французский мим Марсель Марсо и О.И. узнала, что он хочет поставить спектакль по повести «Нос» Гоголя, она решила познакомить его с композитором Шостаковичем, который в 1927-1928 году написал оперу «Нос» и даже играл фрагменты из неё на Шпалерной. Не знаю, использовал ли Марсель Марсо музыку Шостаковича, но встреча на Кутузовском состоялась.

Когда случался большой приём, в гостиной ставили стол, и гостей, особенно иностранных, удивляло, что стулья, стоявшие вокруг стола, были все разные. Об этом после посещения Соболевых даже написал Митчел Уилсон в своём романе про Россию «Встречи на далёком меридиане». Думаю, что ни у кого из известных советских писателей не было такой странно и бедно обставленной квартиры. Но, судя по всему, О.И. это совершенно не смущало – у неё был музей и вообще другая система приоритетов. А внукам квартира казалась вполне уютной.

1959 ГОДОРГАНИЗАЦИЯ КАРТОТЕКИ НАРОДНЫХ РЕЦЕПТОВ

По указанию Совета министров МССР проектным бюро Кишинёва была составлена смета работ по ремонту здания, который должен был закончиться через две недели. Зная по опыту, что государственные деньги по городу ползут медленно, О.И. для начала, с согласия Леонида, перевела ремонтникам собственные деньги, и всё же в силу каких-то неизвестных причин ремонт начался только через полгода. Но Картотека работала! Как ни странно, люди верили тому, что написано в газете, и О.И. получала письма со всей страны. Были письма с заявками, но, к сожалению, в основном с просьбами о помощи. На такие письма отвечать было тяжело, и каждый раз приходилось объяснять, что Картотека – не лечебная организация и не имеет права рекомендовать не проверенные методы лечения. Так О.И. и работала: на столе керосиновая лампа, туалет во дворе. Разумеется, ни одно письмо не осталось без ответа.

9 сентября 1959 года на заседании Президиума Общества Красного Креста МССР О.И. сделала доклад – отчёт о деятельности Картотеки за истекший год работы. За этот год Картотекой было зарегистрировано 76 авторских предложений и 16 предложений без претензий на авторство. Совет консультантов постановил провести испытания 31 предложения. При проведении испытаний должны выполняться два условия: больной должен быть инкурабельным, то есть все инстанции должны признать неизлечимость больного известными средствами, и испытываемый препарат или метод должен быть признан совершенно безвредным для человеческого организма. О.И. приводила примеры рассмотрения заявок и проведения (как правило, неудачных) испытаний.

 Причины неудач были разные. В одном случае член совета консультантов не мог дать разрешение на испытание препарата «Вита» известного московского кардиолога Сергея Алексеевича Мухина (пятнадцать лет лечившего им московскую элиту), так как «он изготавливается по принципам гомеопатии». Очень долго длилась переписка и обмен документацией между Москвой и Кишинёвом по поводу сердоликотерапии. В результате испытания были разрешены, отмечены положительные результаты во всех случаях, но второй курс провести не успели. С большим трудом О.И. добилась испытания предложенного А.Т. Качугиным «Семикарбазидкадмиевого метода лечения злокачественных заболеваний и онкопрофилактики». Из двух предоставленных больных у одной никакого эффекта не наблюдалось, у другой опухоль исчезла за два месяца. Главврач немедленно выписал её, сказав: «У меня нет свободных коек, чтобы держать на них здоровых людей», хотя для предотвращения рецидивов лечение нужно было проводить по крайней мере четыре месяца. В больнице Тирасполя из восьми больных у шестерых было отмечено улучшение общего состояния и уменьшение опухолей, но в это время в газете «Медицинский работник» появилась статья «Против знахарства в онкологии», что неизбежно вызвало прекращение лечения. Всех испытуемых немедленно выписали, обрекая тем самым на рецидив...

Здесь нужно отметить, что хотя Президиум ЦК Красного Креста МССР одобрил деятельность Картотеки за первый год, О.И. перестала ощущать поддержку медиков. Они поняли, что быстрых результатов добиться не удастся, и охладели к этому сомнительному мероприятию, которое не обещало в ближайшее время ни почёта, ни материальных выгод, а только лишние хлопоты и неизбежное приобретение врагов в медицинских сферах. Увы, семья тоже её не поддерживала, не веря в успех явно безнадёжного предприятия. Но оставшись одна, О.И. продолжала бороться всеми известными ей способами. Когда стало очевидно, что ни одна больница не хочет проводить эксперименты с новыми лечебными средствами, О.И. решила, что нужно создать в Молдавии хотя бы небольшой стационар для инкурабельных больных, что даст возможность облегчить их страдания в последний, самый тяжёлый период жизни, или, при их согласии, испытывать на них те безвредные препараты, которые смогут не только уменьшить их страдания, но и возможно, вернуть больных к жизни.

Опять О.И. пишет письма, встречается с начальством в Кишинёве и в Москве в поисках решения проблемы, или хотя бы компромисса, но в ответ проходят новые проверки, ревизии, появляются докладные записки. А в ноябре проводится весьма бурное совещание в Административном отделе ЦК КП МССР, где были выдвинуты разнообразные предложения: ликвидировать Совет консультантов, превратить Картотеку из добровольной общественной организации в официальный орган при Минздраве МССР, перевести Картотеку в Москву, вовсе ликвидировать Картотеку, отобрать у Картотеки возможность влиять на испытание препаратов, исключить возможность участия в работе комиссии людей без высшего медицинского образования (это про О.И.), и наконец – полностью прекратить работы по сбору и регистрации народных рецептов.

ЮБИЛЕЙ ГОЛУБОГО КРУГА

Не забывая о проблемах Картотеки, О.И. решила устроить праздник – сорокалетие Голубого Круга – 29 февраля 1960 года. Собраться она предложила у нас на Краснопрудной – в кабинете дедушки Жени можно было поставить большой стол. Конечно, прийти могли далеко не все – «Иных уж нет, а те далече,/ Как Сади некогда сказал». Я даже не могу вспомнить, кто присутствовал кроме О.И., Леонида, дедушки Жени, Людмилы Александровны Скопиной и Киры Александровны Мясоедовой-Еланской. Тогда меня в первую очередь очень заинтересовал стол – там были неизвестные мне необычные пироги, сладости, очевидно знакомые гостям. Не знаю, приготовила ли О.И. знаменитые пирожные из картофельных очисток, но «мазурка» там была и очень хотелось на неё посмотреть.

«Гвоздём программы» было шутливое представление истории Круга, которое читал Леонид, одновременно передвигая фигурки действующих лиц на макете Голубой гостиной. Всё это было им нарисовано и написано давно, ко второй годовщине Круга, и хорошо известно всем присутствующим, но казалось чудом, что эти хрупкие фигурки сохранилось при многочисленных переездах, да и сам текст через почти сорок лет воспринимался совсем по-другому.

Специально к этому дню Кира Александровна написала поэму, отрывки из которой я здесь приведу: Любимый ямб четырёхстопный

Поможет как-нибудь в стихах

Поведать вам нерасторопно

О старых памятных годах.

О юности благой порывы!

О достижения и срывы! О голубой чудесный круг! Ты в старой памяти как друг, Давно ушедший, возникаешь! И всё былое воскрешаешь! Себя я вижу на Шпалерной В кругу знакомом голубом.

Такою теплотой, наверно, Обогревал лишь ЭТОТ дом! Обогревал, кормил духовно И просто голод утолял. Дом на Шпалерной, безусловно, Тогда был выше всех похвал! Его хозяевам кладу Земной поклон за всё былое: За свет, за ласку, за такое

Тепло – в том грозовом году! Двадцатый високосный год. Февральская шумела вьюга. Собрался молодой народ В гостиной Голубого круга.

Двадцать девятого, не рано,

Под вечер – в славный день Касьяна, Родился наш Лазурный круг.

О, Боже! Пять младых подруг!

Все в небо ясное глядели!

Хоть на дворе шумел февраль ... Они стихи читали, пели

И с верою глядели в даль!

Наш Анатоль – вождь и пророк,

Мелодий автор благородный,

Как помните, терпеть не мог Ни ветра, ни зимы холодной. А ныне от него не ждём привета, Он погрузился в Лету...

Бывал здесь Фёдор Акименко.

Касался лиры нежных струн,

Здесь, подпирая часто стенку, Известный Юрочка Юркун. Доселе в памяти ясна Фигура Миши Кузмина.

<…>

Пора кончать. Спасибо жизни, Нас сохранившей для Отчизны! Ведь через сорок лет опять Друг друга мы смогли обнять!

Разошлись поздно – я уже легла спать. Как я им завидовала! Собрание этих шестидесятилетних людей казалось мне значительно интереснее собраний моих ровесников – восемнадцатилетних. У меня, правда, тогда ещё была надежда, что я когда-нибудь смогу попасть в такую компанию. Не случилось. Не так-то это просто.

ВТОРОЙ ГОД РАБОТЫ КАРТОТЕКИ

В 1960 году произошло одно очень приятное для О.И. событие – она стала членом-корреспондентом Общества испытателей природы. Почему это произошло, кто был инициатором – не знаю. Но О.И. была очень довольна, даже счастлива. Это был какой-то важный для неё статус. Значок Общества она прикалывала даже на вечернее платье.

Несмотря на жёсткие рекомендации Административного отдела ЦК КП МССР, как водится, ничего не было предпринято. Картотека продолжала существовать. Заявки продолжали поступать, их регистрировали. Как о своей победе О.И. сообщила друзьям, что под Москвой открывается стационар для инкурабельных больных на 500 коек, не подозревая, что приказ об открытии ещё не значит, что объект открыт и работает.

В апреле 1960 года в «Правде» была опубликована статья «О лженоваторах в медицине» за подписью академика Бакулева и пятнадцати Действительных членов Академии медицинских наук СССР. Статья совершенно разгромная, где говорится о том, какой вред приносят так называемые новаторы, дискредитирующие передовую советскую медицинскую науку и убивающие доверившихся им больных. Правда, там был один абзац, набранный жирным шрифтом: «Академия медицинских наук СССР и впредь будет серьёзно изучать полезные предложения, почерпнутые из народной медицины, и внедрять их в лечебную практику». О.И. считала, что этот абзац появился в результате её деятельности и чувствовала себя победительницей – это объяснялось её уверенностью в умении читать «между строк», и способностью принимать желаемое за действительное.

Естественно, скоро О.И. узнала, что никакого стационара в Подмосковье нет и, судя по всему, не будет. Невозможность открыть в стране стационары для неизлечимых раковых больных, где будут проверять только безвредные новаторские средства лечения, привело О.И. к мысли о существовании в нашей медицине предателей, врагов, не желающих получения Советским Союзом приоритета в разработке средства лечения рака. Она, как с радостью отмечали её противники, не была профессионалом и считала, что если опробовать все существующие предложения, то «мы одержим победу на этом фронте раньше США, а это важнее приоритета в Космосе. Может быть меня уничтожат, но я на фронте, а это возможно во имя победы». Она действительно была готова пожертвовать жизнью ради великой цели. Убедить её, что распространять сомнительную теорию заговора не стоит, мы не могли...

В сентябре 1960 года О.И. составила отчёт о деятельности Картотеки за второй год работы. Картотека зарегистрировала за время своего существования 545 рецептов. На заседаниях Учёного Медицинского Совета было рассмотрено пять предложений, поступивших от Картотеки. Четыре средства, предложенные Картотекой, апробированы, но в практику не внедрены. Апробация препаратов, рекомендованных Учёным Советом, ещё не начата. Основное достижение Картотеки за истекший год – получение от Правительства Молдавии разрешения создать при онкодиспансере стационар для неизлечимых раковых больных. (Ещё одно решение, которое не будет выполнено).

А 15 ноября Центральный Комитет Общества Красного Креста Молдавии поставил вопрос о ликвидации Картотеки. Мотивировка: Картотека собрала слишком много рецептов, для их проверки потребуется восемнадцать лет; большинство заявок поступает от врачей-гомеопатов, то есть не представляет научно-практического интереса; тов.Михальцева-Соболева имеет постоянное место жительства в гор. Москве; тов. Михальцева-Соболева в своих отчётах старалась унизить роль советской научно-признанной медицины; тов. Михальцева-Соболева использовала средства Картотеки на транспортные расходы при её личных ненужных разъездах по городам страны... В результате обсуждения было вынесено Постановление «Об упразднении картотеки народных рецептов». Постановление, не содержащее ни одного слова правды, кроме того, что О.И.живёт в Москве, доказывало, насколько всем молдавским медицинским деятелям за эти годы надоела О.И. с её идеями, энтузиазмом, настойчивостью и требовательностью.

БОРЬБА ЗА СОЗДАНИЕ СТАЦИОНАРОВ

Разумеется, О.И. ответила на это постановление развёрнутым письмом на имя председателя ЦК Общества Красного Креста, в котором отмела с полным основанием абсолютно все обвинения в свой адрес скорее из принципа, чем в надежде что-то изменить. Сил, да и желания бороться за восстановление картотеки уже не было. Теперь все её усилия были направлены на создание стационаров для проверки уже имеющихся препаратов. Она буквально заставила Н.Н.Блохина поехать в Ленинград и осмотреть вылеченных методом Качугина больных. Он был удивлён и признался, что подписывал письмо в «Правду» на основе данных, представленных помощниками. Теперь Блохин обещал дать возможность лечить этим методом в двух медицинских учреждениях Ленинграда и в своём Институте в Москве. Однако обстановка в этих учреждениях сложилась недоброжелательная – снова возникали трудности с подбором больных. В Кишинёве помещение для терапевтического отделения для неизлечимых больных при республиканском онкодиспансере, завершения ремонта которого так долго ждали, было передано другой организации. Отчаявшись решить проблему своими силами, О.И. начала готовить докладную записку Н.С.Хрущёву.

Докладная записка, в которой был изложен план реорганизации системы испытаний новых препаратов, подписанная семью представителями советской культуры, была вручена О.И. пятнадцати членам правительства. Результат превзошёл все ожидания. Совещание в Кремле 30 мая 1962 года в присутствии представителей Министерства здравоохранения СССР, учёных, представителей правительства и общественности закрепило данное начинание. Для открытия больницы нужна была только подпись Министра здравоохранения Курашова. Он не ставил её под предлогом множества важных причин: конгресс, отпуск, простуда, командировка... При этом на словах он не возражал против открытия больницы. В течение шести месяцев О.И. пыталась его поймать, а готовая больница стояла и ждала.

В конце концов О.И. не выдержала и обратилась за помощью к Н.С.Хрущёву, а копии обращения послала А.Н. Косыгину и ещё нескольким лицам. Косыгин, как всегда, отнёсся к просьбе внимательно и переговорил с Курашовым. Потом ещё раз. Результат нулевой. Прошло полтора месяца. На вопрос «что делать?», который О.И. задала Косыгину 30 декабря (очевидно, на приёме в Кремле), Косыгин ответил, что он огорчён, но дать распоряжение Курашову он не может, так как медициной ведает А.И.Микоян, но с Микояном он обязательно переговорит. Уже 2 января Микоян сказал О.И., что вызвал Курашова и дал указание открывать больницу, выразил ему своё недовольство, что тот так затянул открытие, и что Курашов с этим заданием сегодня едет в Ленинград. О.И. сразу же позвонила Курашову, но он сказал, что простудился и в Ленинград не едет, но позвонит туда и напишет письмо об открытии больницы. Не позвонил и не написал, а поехал туда 10 января, провёл там совещание. Было решено опробовать один-единственный метод Качугина в городской онкологической больнице, которая будет готова ещё через год. Ни слова не было сказано об уже существующей больнице с утверждёнными штатами, сметой, списком необходимой аппаратуры... На вопрос О.И., как можно исправить создавшуюся ситуацию, Микоян ответил, что он дал распоряжение открыть больницу и Курашов доложил ему о принятом решении, но выбор помещения и испытываемых препаратов не входит в его компетенцию. О.И. поняла, что это тупик: испытание единственного метода, который был уже давно запрещён приказом Министерства и против которого возражали все именитые онкологи, вряд ли был им желателен, а в случае успеха дискредитировал бы всё руководство.

Безусловно, наивно предполагать, как это делала О.И., что работа одной, или двух, или даже трёх терапевтических больниц позволит быстро найти универсальное противораковое средство и даст возможность Советскому Союзу получить приоритет. Мы видим, что универсального средства не получили ни в одной стране и через пятьдесят лет. Но создать терапевтическую больницу для больных, которых невозможно вылечить апробированными методами, и давать им препараты, официально признанные безвредными, чтобы по крайней мере уменьшить их страдания, а возможно и вернуть к активной жизни – разумно и гуманно (хотя и сейчас, через пятьдесят лет, создание хосписов и центров паллиативной медицины осуществляется в основном благодаря подвижнической деятельности энтузиастов, а пребывание в большинстве из них стоит довольно дорого). Трудно поверить, что сопротивление чиновников от медицины или научных мужей объяснялось «диверсией» или «изменой», в чём была уверена О.И. Скорее это следствие межведомственных или внутриведомственных интриг и конфликтов. Восхищает, насколько эффективно бывает противодействие чиновников даже самому высокому начальству.

СОЗДАНИЕ МУЗЕЯ ГЕРОЕВ КУЛЬТУРЫ

Так случилось, что в 1960 году О.И. встретилась, как она говорила, «со своим лучшим творческим другом» Лилей Яхонтовой-Поповой – вдовой замечательного чтеца Владимира Яхонтова. В 20-е годы Яхонтов создал свой Театр одного актёра, вынеся на эстраду необычные литературные композиции – например, читал перед затихшим залом «Коммунистический манифест» как поэму. Тогда встреча с Владимиром Яхонтовым и Лилей привела О.И. к созданию Литературного театра. Сейчас Лиля рассказала О.И., что ещё в 1918 году Ленин говорил Луначарскому, что нужно приступить к открытию в Москве, Петрограде и других городах памятников подлинным героям культуры, которые будут служить делу образования и воспитания новых поколений. Идея вдохновила О.И. чрезвычайно. Как она впоследствии сказала: «Лиля дала мне в руки ключ, которым я открыла Музей Героев Культуры».

Как всегда, работа началась с так называемого текущего ремонта всё того же кишиневского дома: надо было заделать трещины, покрасить стены, переложить печные трубы на чердаке... А потом началась творческая работа, позволившая создать музей, не похожий ни на один из существующих, приближающийся к очередной мечте О.И. К 1965 году музей был уже готов, в газете «Советская Молдавия» появилось интервью с О.И. под заголовком «Оригинальный музей», а в газете «Молодёжь Молдавии» – статья «Музей Героев Культуры», стала появляться информация по радио и телевиденью. Мне было неудобно, что я не видела музея, но, честно говоря, я слишком боялась, что он мне не понравится, так как привыкла несколько скептически относится к фантазиям О.И.– как известно, нет пророка в своём отечестве. И всё-таки летом 1965 года мы с мужем решили съездить в Кишинёв.

О.И. была в Москве, музей в этот день был закрыт. Нас «по блату» впустила туда хранительница музея Надежда Спиридоновна Мунтян. Трудно описать охватившее меня чувство: удивление, восхищение, восторг – скорее всего, потрясение. После яркого солнца летнего Кишинёва мы попали в слегка затемнённое помещение с какой-то особой аурой, где можно было только молчать – любые слова казались лишними, неадекватными. Вдоль стен в два ряда плотно друг к другу висели большие тёмные портреты великих людей. Эти прекрасные лица гипнотизировали и было ощущение, что все они смотрят на меня. Атмосфера в этом маленьком зале (не могу назвать это помещение комнатой, хотя площадь её всего тридцать два квадратных метра) казалась наэлектризованной – такой была сила духа и величие этих людей.

Сначала я не пыталась рассмотреть, кто именно представлен в этой замечательной галерее – лишь потом, медленно продвигаясь вдоль стен узнавала Галилея, Джордано Бруно, Ломоносова, Ньютона, Коперника и Бетховена, Дарвина и Эйнштейна, Менделеева и Вернадского, Данте и Рафаэля, Моцарта и Шекспира. Именно узнавала, поскольку традиционных табличек с именами и годами жизни здесь не было. Как объясняла О.И., соответствующие таблички были заготовлены, но они настолько коробили, мешали общению с великими людьми, что их пришлось убрать. Портретов всего тридцать семь – это не какое-то магическое число, а именно столько поместилось на стенах маленького зала. Разумеется, их могло бы быть больше – портретов людей, завоевавших право на бессмертие. Требовать объективности, беспристрастности в выборе героев невозможно – признавая, в целом, правильность выбора, посетители удивлялись, а иногда и возмущались отсутствием своего любимого героя, или (что бывало значительно реже), считали кого-то недостойным столь прекрасного соседства. Под портретами установлены небольшие витрины, где лежали удивительные по красоте рисунка целебные травы – наследство Картотеки народных рецептов – гербарий, подаренный ленинградскими друзьями. Под витринами на полках – книги, ноты, монографии, труды тех, или о тех, кто был в музее представлен.

В центре музея стоял витраж «Прикованный Прометей», который вопреки воле всемогущего Зевса похитил на Олимпе огонь и отдал его людям. Витраж в окне, выходящем на юг, изображал встречу Александра Македонского и Диогена. Царь готов выполнить любое желание философа, но у Диогена была только одна просьба: «Отойди, ты заслоняешь мне солнце». Витраж в другом окне изображал Джордано Бруно на костре инквизиции. Он утверждал, что Вселенная бесконечна и вечна. Последней его фразой была: «Сжечь – не значит опровергнуть». В окне, выходящем на север, на фоне старой решётки представлена картина гибели на дуэли Пушкина, сделанная в стиле зарисовок поэта на полях его рукописей. Также черно-белым (калька между двумя стёклами) сделан двухметровый рисунок «Гибель Эскулапа». Под руководством мудрого кентавра Хирона Эскулап стал таким искусным врачом, что не только исцелял больных, но и возвращал к жизни умерших, чем нарушал закон, установленный Зевсом на Земле. Разгневанный громовержец поразил Эскулапа молнией. Эти витражи символизируют трагические судьбы героев культуры, которым посвящён музей.

Входя в зал, посетители наступали на зловещую чёрную фигуру – силуэт, врезанный в светло-серое покрытие пола музея. Это образ носителя злой воли, предателя алчного и завистливого. Он неизбежно присутствовал в судьбе каждого гения – мешал ему, терзал его, душил и теперь каждый входящий демонстрировал своё отношение к злодею – топтал его.

Потолок музея сравнительно низкий, но он почему-то не давил - быть может причина этого – прекрасная роспись, копия маслом фрагмента Пергамского алтаря Зевса «Гибель гиганта Алкионея» – самого старшего и мощного из гигантов, созданных Геей, чтобы уничтожить богов, и погибшего в этой неравной борьбе.

Между аркой и окном у стены – копия Бахчисарайского фонтана. Неиссякаемо капающие слёзы – своеобразный контрапункт в общем звучании музея, напоминающие о тяжёлом пути, которым подчас в мрачном одиночестве шёл первооткрыватель, изнемогая в борьбе за право отдать людям добытые для них сокровища... С созданием Бахчисарайского фонтана связана забавная история. Его в гипсе сделала студентка Ленинградского университета скульптор-любитель Людвига Вусатая. Однако гипс разрушается каплями воды и никто не знал как помочь делу. Академик Николай Николаевич Семёнов порекомендовал, в какой институт можно обратиться, чтобы получить состав, делающий гипс водоустойчивым. Изготовитель состава с заманчивым запахом спирта предупредил, что введённый в пищевод он окаменеет через четыре часа. Оценив способности рабочих противостоять искушению, О.И. три дня покрывала гипс чудесным составом собственноручно.

Всё в музее имеет собственную историю, всё сделано благодаря энергии О.И. Эскизы и рисунки витражей были выполнены ещё совсем молодым художником Михаилом Ромадиным, тогда увлекавшимся абстрактной живописью, а позже ставшим художником-постановщиком фильмов Андрея Кончаловского «Первый учитель», «История Аси Клячкиной», «Дворянское гнездо» и «Соляриса» Тарковского. Витражи были выполнены, перевезены и установлены на место Зигмасом Лауринайтисом и Иреной Гилите – великолепными профессионалами из Вильнюса, которых О.И. нашла, специально поехав для этого в Литву.

Светло-серой финской плиткой, красивой и прочной, поделился Ленинградский театр юных зрителей. Чтобы получить полтора ящика этой плитки, О.И. пришлось побеспокоить поочерёдно шесть организаций, всех заинтересовать, всем рассказать про уникальный музей. Два ленинградских завода помогли в создании лёгкой белой, чуть отливающей серебром ткани, которой задрапирован вход в музей. Девушки, узнав для чего нужна ткань, остались после работы и пропустили ткань через валы, посыпав её серебристым порошком, что придало ей романтический отблеск ...

В результате он был создан – этот маленький «храм человеческого духа», как сказал кто-то из посетителей. Я не думала, что он произведёт на меня такое сильное впечатление. За свою жизнь пришлось побывать во многих музеях, посвящённых искусству, науке, технике, учёным, художникам, композиторам, краеведению, в каждом свои уникальные экспонаты, все музеи по-своему интересны... В этом же музее не было никаких уникальных экспонатов, только копии с известных портретов известных людей. Почему же он завораживал детей и взрослых, первых раз приходящих в музей, и знатоков, объехавших полмира?

Ответа на этот вопрос у меня нет, как нет его у других посетителей музея, оставивших восторженные отзывы. А между тем среди чиновников «от культуры» уже шли разговоры о способах закрыть музей.

ПАРИЖ

Самым радостным событием в шестидесятые годы для О.И. была поездка с Леонидом в Париж по приглашению нашего посла. Она была там в десять лет, но почему-то сильного впечатления город на неё не произвёл. Запомнился только магазин игрушек, где ей купили любимую куклу Жанну. Так что можно сказать, что Парижа она не видела, но всегда об этом мечтала. А Леонид вообще там никогда не был. Они должны были гостить в Париже три недели, но Леонид улетел через две недели в Саранск, где он должен был провести выездной секретариат СП на тему «Правда жизни и литература». «Променял Париж на Саранск», – говорила О.И. своим знакомым не то с иронией, не то с гордостью за Леонида.

Конечно, за три недели осмотреть всё в Париже невозможно, можно только в него влюбиться. Музеи, театры, кафе, Париж утренний, Париж ночной, Мекка советских туристов – Мулен Руж, но главное, как говорила О.И., они дышали воздухом Парижа! Смешная история произошла с ними в один из первых дней. Они зашли в магазинчик, чтобы купить помидоров себе на ужин. Потом зашли в соседний магазин и увидели там такие же помидоры, но в два раза дешевле. О.И., как настоящая советская женщина, возмутилась и вернулась в первый магазин, чтобы выяснить причину такой несправедливости. «Мадам, – ласково объяснил ей продавец (или хозяин магазинчика) – это не такие же помидоры. Наши выращены на натуральном удобрении, у них совсем другой вкус». Позже Леонид рассказывал, какие замечательные помидоры они ели в Париже – такие вкусные, что их жалко было солить или перчить.

После отъезда Леонида у О.И. осталось в Париже масса интересных дел. Она познакомилась председателем общества гомеопатов профессором Пьером Ванье. Он рассказал ей много любопытного и подарил сказочно изданный том медицинской энциклопедии, посвящённый гомеопатии. Очень рада О.И. была встретиться с братом Евгения Владимировича художником Дмитрием Бушеном, с которым она не виделась с 1924 года. Он пригласил О.И. в кафе, где она сообщила ему печальную новость о брате, рассказала про общих знакомых, показала фотографии своих детей и внуков. Когда она достала мою фотографию, он заметил: «Какая прелестная женщина!», что очень удивило О.И. (она сама мне об этом сказала), а ещё больше удивило меня, поскольку фотография мне категорически не нравилась. «Наверное, он взглядом художника что-то в тебе увидел», – прокомментировала О.И. ремарку Бушена. Это меня совсем не утешило. Несколько позже мне попалась, сделанная в Борискове, имении Александра Бенуа, фотография молодёжи, на которой стоят Дмитрий Кузьмин-Караваев, Лиза Кузьмина-Караваева и Анна Ахматова, а у их ног сидит самый младший –Дима Бушен в расшитой косоворотке. Тогда я поняла, что он во мне увидел. На той моей нелюбимой фотографии я была похожа на Лизу Кузьмину-Караваеву – будущую мать Марию – и Бушен просто вспомнил свою молодость (хотя общего у меня с Лизой только безответная любовь к Александру Блоку). Ещё раз пришлось Бушену вспомнить молодость, когда О.И. не позволила заплатить за неё в кафе – такие сумасбродные женщины, яростно отстаивающие свою независимость, ему, наверное, давно не встречались.

Перед возвращением в Москву О.И. пошла в парикмахерскую и сделала причёску, которая должна была быть долговременной. Когда О.И. приехала, она действительно выглядела потрясающе – настоящей парижанкой, как мы себе её представляем. Восхищал и букет, который ей подарили в Париже: чёрные розы и колосья пшеницы, покрашенные серебряной краской. Причёска, конечно, не продержалась шесть месяцев, как её советские аналоги. Парижские парикмахеры могли прогореть, если бы создавали нетленные шедевры. Зато букет оказался практически вечным – он до сих пор стоит у Гали Михальцевой и до сих пор таит в себе некоторое очарование.

До Парижа О.И. вместе в Леонидом была в 1958 году на Всемирной выставке в Брюсселе, в 1959 – в Венгрии и Чехословакии, в 1960 году тоже вместе с Леонидом участвовала в автопробеге через Польшу, Германию и Чехословакию. Все поездки были интересными, но Париж был вне конкуренции – прощаясь с ним, всегда хочется вернуться.

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ В МОСКВЕ

В шестидесятые годы О.И. жила больше в Москве, чем в Кишинёве и была очень занята семейными, медицинскими и творческими делами. Период напряжённой хозяйственной деятельности начался в 1956 году, когда администрация городка писателей в Переделкино разделила дачный участок на две части и начала строить на свободной половине дом, в который предполагалось переселить Соболева. Идея была замечательная, О.И. с удовольствием вносила какие-то экзотические элементы в проект. Например, большие балконы второго этажа шли вокруг всего дома, имитируя палубу корабля, бесконечные лестницы были похожи на корабельные трапы, посреди открытой террасы росла сосна... Всё это делало дом необычным, интересным, но у О.И. не было времени и желания полностью отдаться его обустройству. Кабинет Леонида, перенесённый со старой дачи, был уютным и вполне приспособленным для работы, на большой застеклённой веранде устроили столовую, в которой было светло, но зимой несколько холодновато. Её главным украшением, как всегда, был полностью накрытый стол. В остальном же дача была необжитая, немного «никакая», как говорила сама О.И., хотя служила хозяевам потом много лет верой и правдой.

Тяжелейшим событием 1960 года была смерть Евгения Владимировича. В нашем подъезде не работал лифт, а дедушка назначил на вечер консультацию. Он не мог позволить себе, чтобы студенты пришли и ждали бы его зря. Почему мы его не отговорили? К его возвращению лифт ещё не починили. В результате он поднялся пешком на наш «высокий» шестой этаж. Конечно медленно, с остановками, но это не помогло. Войдя в квартиру, он почувствовал себя плохо. Я вызвала неотложку. Пришёл врач, недовольный тем, что его вызвали к «дедуле», но сделать ничего не мог, или не умел. Случилось так, что О.И. и Леонид приехали к нам с какого-то приёма и сразу же вызвали неотложку из «кремлёвки» как будто к Леониду, которому тоже стало плохо с сердцем. Но кремлёвский врач тоже не мог ничего сделать – третий инфаркт. Это стало потрясением для всех. В первую очередь для папы, для которого Евгений Владимирович был любимым человеком и образцом для подражания всю жизнь, но также и для О.И. Несмотря на давнишний развод, он оставался очень близким ей человеком, был в курсе всех её дел. Она всегда могла рассчитывать на его помощь, поддержку. Он произносил свою обычную фразу: «Советов не даю, мысли высказываю», а потом помогал словом, делом, а часто и деньгами. А теперь О.И. осталась в семье старшей. И семья начала потихонечку распадаться.

Траурная церемония была тяжёлой. Мелодия, в которой с трудом можно было узнать марш Шопена, в исполнении духового оркестра буквально раздирала душу, люди плакали. Глаза О.И. были сухими, хоть и воспалёнными – правда, я вообще никогда не видела её плачущей. Похоронили Евгения Владимировича на Немецком кладбище рядом с матерью и отцом О.И. Потом каждое лето О.И. вывозила туда внуков – убирать листья и красить ограду.

В шестидесятые годы О.И. съездила с Леонидом в Англию и Италию – могла бы ездить ещё чаще, но её отвлекали сложные кишинёвские и другие медицинские дела. Не могла О.И. остаться безразличной, когда в газете «Известия» от 8 апреля 1960 года появилась статья, подписанная 25 профессорами и членами Академии медицинских наук «Ложная мудрость гомеопатии». В этом письме был поставлен вопрос о дальнейшем существовании в СССР гомеопатии – нетерпимого лженаучного архаизма. Заканчивалось письмо призывом к Министерству здравоохранения изменить свою нейтральную позицию в отношение гомеопатии, поскольку «нельзя одновременно признавать астрономию и астрологию».

Опубликование такой статьи вызвало огромный поток писем в защиту гомеопатии от представителей различных слоёв населения из разных областей страны (в организации которого принимала активное участие О.И.). Количество писем удивило не только редакцию газеты, но даже самих авторов похода против гомеопатии. Поэтому на страницах газеты 14 мая 1960 года появился ответ группы врачей-гомеопатов «Наша точка зрения на гомеопатию». Статья была написана в спокойных тонах, популярным языком, понятным широким слоям населения, и сыграла свою положительную роль. С января 1961 года было восстановлено научное общество врачей-гомеопатов, они получили право издания отечественных и иностранных научных работ. На некоторое время положение врачей-гомеопатов упрочилось к немалому удовлетворению О.И.

На 1965 год намечен II съезд российских писателей. После I съезда Леонид с энтузиазмом организовывал работу в Союзе писателей РСФСР, ездил со своими единомышленниками по всей России. «Секретариат на колёсах» стал очень популярен среди провинциальных писателей. Но со временем Леонид очень устал и в какой-то степени разочаровался в эффективности своей деятельности. В 1962 году были написаны ещё три главы «Капитального ремонта». В писательских кругах давно говорили о том, что Соболев ничего не пишет и фактическое завершение первого тома романа предполагало какую-то реакцию писателей и критиков. Каково же было изумление О.И. и Леонида, когда не появилось ни единой статьи, никакого упоминания о этом литературном событии.

Жить в Москве Леониду стало трудно, особенно после скандала вокруг Солженицына. Невыносимо тяжело было оставаться промежуточным звеном между ЦК КПСС и братьями-писателями. Его обманывали и те, и другие. В таких условиях он категорически не хотел оставаться председателем Союза ещё на один срок. В ЦК его убеждали, что надо. Тогда О.И. решилась на отчаянный шаг. Она перевезла всю обстановку Голубой гостиной, рояль, книги, стол Леонида обратно в Ленинград, чтобы создать ему там рабочее место «вырвать его из водоворота, пока ещё не поздно». В квартире на Кутузовском оставила только свои архивы в комнате, которую называла «камерой хранения». Причина переезда – возникшая у неё идея, что если Леонид будет жить в Ленинграде, то его не смогут сделать председателем Союза писателей РСФСР, он будет с удовольствием, как когда-то, работать на Шпалерной и напишет второй том «Капительного ремонта». Несмотря на большой жизненный опыт, люди нашего старшего поколения оставались романтиками и предполагали, что их окружают тоже романтики.

Как и следовало ожидать, на начальство символический переезд в Ленинград впечатления не произвёл. Всем было известно, что Леонид живёт на даче в Переделкино. Ему было сказано, что в случае необходимости он может взять отпуск и поработать в Ленинграде, а кроме него председателем Союза писателей РСФСР сделать некого. Оказалось, что вырвать из водоворота Леонида уже невозможно.

РАЗВИТИЕ ИДЕИ МУЗЕЯ ГЕРОЕВ КУЛЬТУРЫ

Убедившись, что все усилия с перевозом вещей в Ленинград не привели к желаемому результату, О.И. снова начинает заниматься музеем в Кишинёве. Как ни странно, он продолжает работать и люди туда ходят. Кто-то даже оставил в книги отзывов неожиданное мнение: «Ваш Музей героев культуры – самый необычный и интересный музей в Кишинёве», с чем трудно не согласиться. Но, как известно, претворение в жизнь самых лучших идей осложняется чисто техническими проблемами. Музей оказался слишком маленьким, чтобы иметь собственный бюджет и его прикрепили к музею Пушкина, бюджет которого несколько увеличился, но филиалу от этого лучше не стало. Музей Пушкина купил вроде бы для филиала пишущую машинку, но взял её себе, а филиалу отдал свою старую. Купил себе очень нужный филиалу магнитофон, но филиалу вообще ничего не отдал. Топливом перестал делиться, лампочки О.И. покупала сама. Во время последнего землетрясения (а небольшие землетрясения бывают в Кишинёве каждый год) потолок и стены дали трещины, но вместо того, чтобы эти трещины заделать, стены побелили. Не были улажены проблемы с пожарной охраной. Этот список можно продолжать до бесконечности. Когда О.И. жила в Кишинёве, ремонт хоть медленно, но шёл, когда её не было – на просьбы научного сотрудника и смотрительницы никто внимания не обращал.

Неожиданно у О.И. родился новый весьма масштабный замысел. Толчком послужило горестное высказывание одного очарованного музеем посетителя: «Такая замечательная идея ютится в таких условиях! Неужели город не понимает, как нужно оформить такое начинание?!» Можно было не сомневаться, что О.И. захватит новая идея – крошечный музей в Кишинёве станет образцом для организации подобных музеев во всех городах страны с одной стороны, и во всех школьных и городских библиотеках – с другой. В помощь создателям самодеятельных уголков-музеев будут издаваться открытки, почтовые марки, конверты, обложки тетрадей с портретами и краткими биографиями героев культуры. Нужно использовать уже существующие прекрасные пластинки с записью музыкально-литературных композиций и короткометражные документальные фильмы об этих людях. В крупных городах это должны быть Дворцы героев культуры, для которых можно использовать пустующие или занятые посторонними организациями храмы (в то время храмы еще не возвращались церкви). И конечно первый Дворец Героев Культуры должен быть создан в Москве, и конечно, на общественных началах. Всё это звучит как типичная маниловщина, но О.И. верила, что это можно сделать, что это будет сделано. Родственников же наполеоновские планы О.И. пугали.

Как ни странно, но многие начальники одобряли эти идеи, О.И. даже приглашали в Управление музеев Министерства Культуры РСФСР «Просим приехать по поводу Вашего предложения о создании Дворца героев культуры», но когда доходило до дела... На тетрадях был напечатан только портрет поэта Эминеску, список марок и конвертов на следующий год был уже утверждён. Комитет по печати сообщал, что на предлагаемые О.И. издания не находится заказчиков, а если бы они и нашлись, то возможности молдавских издательств и тем более полиграфических предприятий явно недостаточны, чтобы осилить намеченный ею объём работ. И, разумеется, организации из храмов переезжать не торопились... Да ещё хулиганы разбили сделанные специально для музея, красивые фонари над воротами. А сколько усилий (и денег) было потрачено на их изготовление и установку! Отделиться от музея Пушкина тоже не удавалось, хотя О.И. предлагала перевести музей в подчинение общества «Знание» и просила помощи у ЦК Комсомола.

В МОСКВЕ ЖИТЬ СТАЛО ГРУСТНО

В 1966 году умерла сестра Леонида Людмила Сергеевна, заботу о которой уже давно взяла на себя О.И. К несчастью, очередной приступ произошёл, когда ни О.И., ни Леонида не было в Москве. Неотложка отвезла её в психбольницу, где она и скончалась. Урну с прахом переслали её любимому внуку Шурику в Сухуми. Леониду стало совсем одиноко, нужно было бы О.И. пожить с ним в Переделкино, но было трудно отрываться от медицинских и музейных дел, которые всё не удавалось завершить. А отношения Леонида с московскими писателями становились всё хуже. Без конца раздавались телефонные звонки с угрозами. Когда так поступают по отношению к диссидентам, это называется травля. А как можно назвать такие же действия по отношению к их противникам?

Тоже травля, ибо по-другому мы не умеем.

Леонид понимал, что в чём-то его критики были правы, но вести себя по-другому по отношению к партии, которой он присягнул в 1918 году, он не мог. Начал больше пить. Он и раньше, подобно многим, вернувшимся с фронта, как они говорили, «злоупотреблял», но чем дальше, тем «злоупотребления» становились всё более частыми. Конечно, при О.И. он пил в разумных пределах. Это, скорее, была игра, про которую не без юмора написал в своих воспоминаниях писатель Валерий Поволяев. Леонид всегда сам зимой расчищал дорожки в Переделкино, и в определённым особым образом отмеченных местах расставлял в сугробах «чекушки» – маленькие бутылочки водки. Днём, гуляя, он мог подцепить за петельку бутылку, отпить пару глотков, или поделиться с гостем, а затем поставить заначку на место. Это называлось «зимняя грибная охота». Летом заначки прятались под капотом автомобиля. Леонид останавливал машину, произносил дежурную фразу: «Что-то мотор барахлит», забирался под капот и скоро весело ехал дальше. Водитель он был первоклассный, в нарушениях замечен не был, да и любимая автоинспекция была снисходительна к известному писателю и депутату.

Всё стало серьёзнее после II Съезда писателей. Помню, как О.И. звонила мне в отчаянии: «Таня, они спаивают Леонида, спаивают. Специально спаивают. Я не знаю, что делать!» Она была права. Это был тоже способ травли. «Заклятым друзьям» доставляло удовольствие видеть и демонстрировать окружающим председателя правления в непрезентабельном виде. И тем не менее, О.И. уезжала, оставляя его на тёмной пустой даче одного с суровой домработницей Клавой.

В 1966 году О.И. начинает понимать, что такое возраст. Когда она мне в 45 лет говорила: «Таня, я бабушка, старушка!» – это было чистое кокетство. А теперь она пишет своей знакомой: «Кроме очень сложной моей жизни в этом году, я впервые перенесла сердечный спазм, явление оригинальное для меня, чудовищно болезненное и являющееся первым фактическим сигналом того, что целый ряд нужнейших с моей точки зрения дел, могу и не закончить. Впрочем, нигде этого не написано, и антракт может оказаться неожиданно длинным между этим сигналом и следующим ...»

Другое письмо: «Я болела долго и уныло, пожалуй, впервые после тифа на фронте. Был очередной грипп, от которого у меня есть превосходное средство. Но средства мало. Сил не было сопротивляться. Возраст, усталость, износ. Поехала в Кисловодск. Путёвка кончается через пять дней, а силы как-то не восстановить. Гулять не советовали. Лежать и лежать. И я не возражала. Вдруг переходишь черту. После чего уже нет возврата. Всё ясно и необратимо. А дела ещё много, интересного. Мы как-то с Вами говорили, что допускаем всегда одну и туже оплошность: встречаемся с никчёмными людьми, а нужных видим раз в год, а то и реже. Не пишем, когда хочется писем, пропускаем время... Больная, я читала и перечитывала Ахматову. Прочтя «Реквием», хотела написать ей ... я ещё лежала, когда узнала о том, что больше писать некуда. Но она была гордая. Она мало о нас знала, точнее, знала неверно, по разговорам, а не сама. Мы почти не встречались. А верить можно только себе. Но сколько у нас пропущенных встреч с теми, кто знает, кто догадывается, кто понимает...»

Это письма не самым близким друзьям, а просто хорошим женщинам, с которыми случайно сталкивала её судьба. Но иногда хочется выплеснуть наболевшее, а сделать это проще симпатичным случайным попутчикам в поезде, на загородной прогулке, в санатории – людям, которых больше никогда, может быть, и не увидишь, но которые умеют слушать. В Кисловодске, очевидно, у О.И. неожиданно появилось время, чтобы написать о себе и забыть на время о «трудных и интересных делах».

В 1968 отмечали семидесятилетие Леонида Сергеевича Соболева. Ему присвоили звание Героя Социалистического Труда с награждением третьим орденом Ленина. Юбилей проводили в зале Центрального Дома Советской Армии. Конечно, была масса выступлений, как водится на юбилеях масса дурацких подарков, каждый из которых должен отражать специфику края, который поздравляет. Национальные костюмы полагалось примерять: кавказскую бурку, казахский, туркменский, таджикский халат. Забавным и обидным одновременно был подарок от издательства «Молодая гвардия». Они сделали макет несуществующей книги серии ЖЗЛ «Леонид Соболев» с обещанием обязательно выпустить такую книгу. Это обещание, как и многие другие, не было выполнено. Вечер О.И. вроде бы понравился. Она пишет: «Юбилей прошёл прекрасно и трогательно. Съехались представители многих творческих точек, созданных Леонидом Сергеевичем на просторах нашей необъятной России, и чем дальше от центра были эти точки, тем оригинальнее и ярче были выступления. Давно вижу, что периферии у нас нет, а иногда кажется, что наиболее провинциальна Москва!»

Когда-то, думая о юбилея Леонида, О.И. мечтала сделать великолепный концерт, где будут исполнены любимые произведения Леонида и исполнять их будут любимые и самые лучшие артисты... Но она сама же категорически возражала, чтобы к юбилею имел какое-либо отношение Центральный Дом Литераторов и настояла, чтобы чествование Леонида Соболева, неизменного «солдата на фронте», проходило в зале Центрального Дома Советской Армии. Леонид не возражал. Тогда и концертные номера предлагала не она, а администрация зала. Небольшой конфликт с Союзом Писателей всё-таки произошёл. Когда стало известно, что на чествование собираются прибыть представители национальных литератур, из Союза Писателей была дана телеграмма о том, что перегрузка программы вечера не позволяет их принять. Леонид и О.И. настояли на немедленном опровержении первой телеграммы. Как писала О.И.: «Юмор, ум и талант дорогих гостей был полон такого тепла и так далёк от формальных приветствий, что очаровал своей красочностью всех присутствующих, не помешав концерту родных балтийских моряков». Действительно, молодые ребята выступали весело, с удовольствием, даже с азартом, зрители принимали их хорошо. Артисты были очень довольны, что Леонид досмотрел концерт до конца и потом их поблагодарил. Оказывается, в аналогичных ситуациях юбиляры часто покидают зал, не дождавшись конца программы, очевидно желая слегка подкрепиться. Концерт подчёркивал, что Соболев именно военно-морской писатель, а это О.И. всегда не нравилось. Что тут поделаешь? Одно из двух! Место проведения праздника выбирала она сама.

В этом же году Леонид решил поехать во Вьетнам. О.И. была категорически против. Врачи тоже считали поездку недопустимой и отказались делать ему необходимые прививки. Леонид полетел во Владивосток, где, по выражению О.И., «помогли дружки» и на следующий день он отплыл на теплоходе «Гданьск» в Хайфон. Мне кажется, что я понимаю, почему он так стремился в сражающийся Вьетнам, просил об этом ЦК еще в 1965 году, но разрешения тогда не получил. Устав от обсуждений, споров, интриг и предательства, от необходимости делить своих же братьев-писателей на друзей и врагов, от необходимости непрерывно оправдываться перед теми и другими, он хотел попасть в привычную ему атмосферу сражения, которое ведётся во имя победы справедливости, когда ясно, где свои, а где чужие. Семнадцать суток – это достаточно, чтобы содрогнуться, увидев разрушенные города и деревни, упавшие в реку мосты, разбитые заводы, электростанции, маленьких детей, бегущих в бомбоубежища. Но семнадцать суток – это мало, чтобы понять народ, уже четыре года живущий такой жизнью, понять настолько, чтобы это вылилось в повесть или развёрнутый репортаж, заставляющий читателей почувствовать гнев, боль, сострадание и уважение, захлёстывающие сердце писателя.

Очерк для «Правды» Леонид, конечно, написал, но он надеялся, что поездка даст ему новый творческий заряд, который он отчасти растерял за годы чиновничьей службы. И действительно, у него появились интересные творческие планы, но в первую очередь пришлось заняться здоровьем, поскольку вернулся он в Москву уже больным. Врачи поставили диагноз – инфекционный колит, который распространён в странах Средней и Юго-Восточной Азии и, как считала О.И., именно он оказался для Леонида гибельным.

В 1969 году снова возник «квартирный вопрос», в чём отчасти виновата я. Во время какой-то семейной посиделки я заговорила о том, что правильно, когда взрослые дети живут отдельно от родителей, пусть недалеко, а все-таки независимо. Сама об этом разговоре скоро забыла, но через некоторое время с удивлением узнала, что квартиру на Кутузовском разменивают на три маленьких квартиры в этом же районе. Мои родители, конечно, на провокацию не поддались и мы продолжали жить все вместе. Соболевым предложили небольшую уютную квартиру в том же доме, что было удобно, но всё равно в возрасте О.И. переезд организовывать и переносить тяжело. Леонида это не коснулось – он всё равно жил в Переделкино.

Не следует думать, что квартирные дела заставили О.И. забыть про свой музей и про медицину. Музей продолжал работать, в книге отзывов продолжали появляться благодарности, но опять возникли слухи, что кто-то хочет музей закрыть. Начальство несколько раз интересовалось посещаемостью музея. Кто-то давал им заниженные данные о посещаемости. Кто – неизвестно. Создание Дворцов Героев Культуры в Москве, Ленинграде и Кишинёве перестало интересовать Министерство Культуры, несмотря на начальный энтузиазм.

Гораздо интереснее и важнее для О.И. была реорганизация медицинской системы. Она продолжала встречаться с людьми, агитировать, писать письма. Сохранилась копия одного письма в правительство от 21 июля 1969 года с весьма оригинальными предложениями:

  1. Восстановить право Правительства вмешиваться в дела медицины, отменённое Н.С.Хрущёвым в 1962 году.
  2. Отнять у Министерства Здравоохранения и Академии Медицинских наук монопольное право в административном порядке ликвидировать или произвольно изменять применяемые врачами безвредные и эффективные методы лечения только потому, что они пока научно не обоснованы.
  3. Восстановить Научно-общественный Совет – высший орган общественного контроля, созданный по предложению правительства в Ленинграде в 1961 году, для проверки проводимых испытаний новаторских предложений в области медицины. Создать такие Советы в Москве и всех столицах союзных республик.
  4. Создать при Совете в Ленинграде на общественные средства печатный орган «Трибуна врача-новатора».
  5. Восстановить подготовленный в 1961 году в Ленинграде специальный корпус на 50 коек и в больнице им. Карла Маркса на 250 коек для лечения инкурабельных и иноперабельных больных-инвалидов под непосредственным наблюдением Совета и трёх Институтов Академии Наук (им. Павлова, им.Сеченова, им.Комарова).
  6. Запретить продажу спиртных напитков в творческих клубах писателей, композиторов, кинематографистов, художников, артистов.
  7. Запретить подачу спиртных напитков на праздничные столы во время декад культуры в Москве, Ленинграде, столицах республик и на периферии.
  8. Поручить людям искусства найти достойную форму здравиц в торжественные дни вместо тостов в честь таких понятий как Родина, Народ, Партия, Армия.
  9. Обратить внимание на отношение руководства медициной к гомеопатии. Стремясь уничтожить гомеопатию, объяснить её применение отсталостью и бескультурьем, мы рискуем попасть в то же неловкое положение, в которое мы попали в отношении генетики и кибернетики. Недопустимо запрещать гомеопатические лекарства только потому, что они неприменимы в аллопатии, поскольку принцип лечения этими терапевтическими методами различен.

Часть этих предложения достаточно разумны с точки зрения здравого смысла, но представляю себе, как смеялись чиновники, в руки которых попало это письмо. Судя по всему, ответа на письмо О.И. так и не получила.

ТЯЖЁЛЫЕ СЕМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

В 1970 году состоялся Третий съезд российских писателей. Соболев произнёс вступительное слово, после чего съезд начал свою работу. Было ясно, что на третий срок он не останется председателем, это было давно обговорено, но на этот раз никто из ЦК ему не предложил (хотя бы из приличия) продолжать работать, от чего он, конечно бы, отказался, и никто не поблагодарил за проделанную работу, что было оскорбительно и для Леонида, и для О.И. Стало ясно, что в ЦК Соболева перестали считать подходящей фигурой. Ему была предложена должность председателя Бюро Советов Национальных Литератур народов Советского Союза. На первом пленуме вновь избранного Правления СП РСФР Соболев сообщил, что «по ряду серьёзнейших причин и в предвидении совершенствования работы» он оставляет свою должность председателя Правления Союза писателей РСФСР и выдвигает на эту должность кандидатуру С.В.Михалкова. По окончании голосования и выбора председателя из зала поступило предложение: «От имени участников пленума поблагодарить Леонида Сергеевича Соболева за весь период его большой благородной работы.» Сами они это решили, или кто-то посоветовал? Прервав продолжительные аплодисменты, Леонид Сергеевич взял слово. Он сердечно поблагодарил всех тех, с кем эти двенадцать с половиной лет ему приходилось «стоять на мостике». Пожелал построенному им кораблю «пять футов под килем, попутного ветра и счастливого пути». Своё выступление он закончил цитатой из «Бориса Годунова» Пушкина: «...Прощай, мой сын, сейчас ты царствовать начнёшь...»

После съезда О.И. поехала в Кишинёв: нужно было прокладывать трубы центрального отопления и установить уже изготовленные новые уличные фонари, а без неё работа не двигалась. Правда, появился проигрыватель, который обещали купить пять лет тому назад. Леонид опять остался один в Переделкино. Но скоро О.И. пришлось вернуться в Москву из-за плохого самочувствия Леонида. Наконец она снова жила на даче, и проводила с ним много времени.

«В один из поздних вечеров глубокой осени 1970 года, – вспоминала О.И., – как-то вдруг Леонид Сергеевич рассказал мне совершенно слаженный план построения следующей за «Капитальным ремонтом» книги. Она мыслилась как отражение первой империалистической войны, революции, гражданской войны и восстановления флота на родной Балтике. Скульптурно ощутимо выступали события и действия героев. «Давай запишем на ленту», – предложила я. «Не нужно, – ответил он, – всё это у меня в голове совершенно готово. Поправлюсь, возьму отпуск... Даю тебе слово: сяду за стол и напишу третью часть. Она готова». Ожидаемый творческий отпуск оказался бессрочным...»

Диагноз врачей оказался однозначным: онкология. В этом есть какая-то злая ирония судьбы – как будто О.И. много лет искала противораковое средство, чтобы спасти своего мужа. Операция оказалась бесполезной – разрезали и зашили. Болезнь была безнадёжно запущенной. Но Леониду об этом О.И. не сказала. Он выписывался домой в прекрасном настроении, шутил с врачами, сёстрами. Обещал, что после окончательного выздоровления он пригласит весь замечательный коллектив в ресторан! Но скоро Леонид снова попал в больницу, день ото дня слабел и 17 февраля 1971 года его не стало.

ПРОЩАНИЕ С ЛЕОНИДОМ СОБОЛЕВЫМ

Леонид просил его кремировать и прах развеять над любимой Балтикой, но в ЦК этого сделать не разрешили. Объяснили, что по протоколу человек занимавший высокое положение в советской иерархии должен быть погребен на Новодевичьем кладбище. Рассказывают, что жена какого-то известного писателя в аналогичной ситуации выкрала тело мужа из морга и начальство было уже бессильно. Но О.И., убеждённая словом «протокол», согласилась на Новодевичье кладбище, хотя раньше иронически называла его не иначе, как «ярмаркой тщеславия».

Прощание с Леонидом Соболевым по желанию О.И. проводилось опять в Краснознамённом зале Центрального Дома Советской Армии. С Соболевым пришёл проститься Алексей Николаевич Косыгин, недавно похоронивший жену. Со словами соболезнования он подошёл к О.И., что отметили многие из присутствующих. С добрыми словами к О.И. подошёл заведующий отделом культуры ЦК КПСС Василий Филимонович Шауро. Об этом она рассказывала после похорон: «Он говорил о том внимании, которым будет окружено имя Леонида Соболева, о тех формах традиционного увековечения памяти, которые выражают народную признательность своим любимым сынам, говорил о специальной комиссии, в которую войду я, о памятнике на могиле, мемориальных досках там, где писатель родился, жил и работал, о библиотеках, квартире, улицах, корабле его имени, о том, что безотлагательно будет выпущено Собрание сочинений, которое должно было выйти к 70-летию Леонида...». Хоронили его на Новодевичьем кладбище почти рядом с Хрущёвым. Место, которое Леониду «непоправимо досталось», О.И. не понравилось – оно было рядом с центральной аллеей, на проходе. Ей хотелось, чтобы это было что-то «более уединённое, допускающее остановку... мгновение раздумья...». Хотя в каком-то смысле соседство было вполне оправданное: если бы не Хрущёв, литературная, да и человеческая судьба Соболева сложилась бы совершенно иначе.

Свои мысли во время похорон О.И. записала несколько позже: «Закончить незавершённый творческий труд Леонида Соболева дано было ему одному. А мне остаётся только бережно и вдумчиво помочь оформить то, что было им написано и сказано, чтобы это дошло до людей, во имя которых писал и выступал народный писатель. Я много думала об этих традиционных формах увековечения, о которых говорили мне друзья... Видимо, они нужны, как нужно было его погребение на Новодевичьем кладбище.

А у меня есть мечта, которая смыкается с невыполненным его желанием – развеять прах над водами Балтики – о светящейся вешке, качающейся на волнах родной его Балтики, которая на водном рубеже встречала и провожала бы наши корабли, и носила бы имя ‘‘Морская душа’’».

Шёл густой мокрый снег. Речей на кладбище я не помню, хотя конечно они были. Вообще ничего не помню – как будто меня там не было. Только в конце церемонии – негромкие, какие-то жалкие хлопки. Поняла, что это выстрелы – последние воинские почести. О.И. категорически не хотела делать никаких поминок. Но для своих близких надо было что-то устроить. Не согласовывая это с О.И., я накануне сварила бульон, утром съездила в «Прагу» за слоёными пирожками с мясом, купила ещё что-то – наверное к чаю... Никаких блинов и прочей ритуальной пищи – на это не было времени. Главное, нужно согреться и немного расслабиться – на кладбище всегда замерзают. С кладбища нас отвезли на Краснопрудную на длинных черных правительственных машинах – ведь хоронили члена Президиума Верховного Совета СССР! Водитель, очевидно по привычке, ехал всё время по разделительной полосе – так в первый и последний раз я почувствовала значение должности Леонида. Как ехали – помню, но кто был на Краснопрудной, о чём говорили, как я народ кормила – не помню ничего. Очевидно в этот день случился редкий для меня провал в памяти.

Что делала О.И. в последующие дни я тоже не знаю. Конечно, разбирала многочисленные письма и телеграммы соболезнования, отвечала на телефонные звонки, перебирала какие-то вещи... Но я думаю, что она ещё не понимала, как сильно изменится её жизнь. Ведь в одночасье она превратилась из довольно властной жены крупного писателя и, к сожалению, важного чиновника от литературы, «государственного человека» в просто старую женщину без каких-либо прав. Окружающим это стало очевидно уже на следующий день после смерти Леонида, когда её невестке Любови Алексеевне отказались дать обед в «кормушке», кремлёвской столовой, к которой они были прикреплены, равнодушно спросив: «А что вы пришли? Ведь Соболев умер!». О.И. объяснила это просто хамством персонала.

Как и при жизни Леонида, О.И. продолжала свою программу помощи. Я не имею в виду прошлые грандиозные затраты на Картотеку и Музей героев Культуры. Она помогала непризнанным врачам и их пациентам, помогала больным людям, покупая и пересылая им лекарства, могла помочь деньгами начинающему пианисту или художнику, которые показались ей талантливыми, старым знакомым и дальним родственникам, не представлявшим себе, что её возможности теперь весьма ограничены. Она сама называла эту деятельность «кочкарёвщиной», имея в виду, что помогала людям так, как считала нужным, что не всегда совпадало с их часто неразумными желаниями. Так приятель главного героя пьесы Гоголя «Женитьба» Кочкарёв, подыскивал тому подходящую невесту, не считаясь с его, Подколесина, мечтами.

Последним, самым масштабным и бездарным проявлением «кочкарёвщины» стало «спасение» даже не знакомой О.И. Ольги Семёновны, жены скончавшегося в 1920 году брата Леонида – Александра Сергеевича. После его смерти Леонид и Ольга Семёновна не встречались – Леонид не без оснований считал её виновной в смерти брата. В частности, она не взяла Александра домой из госпиталя, хотя он об этом просил. Позже Леонид делал попытки её разыскать, но безрезультатно. Ольга Семёновна уехала в Севостополь, там вышла замуж и сменила фамилию, стала Ольгой Семёновной Роо. Через какое-то время мужа перевели в Свердловск, но перед войной он умер, после войны умерла её мать, и Ольга Семёновна осталась одна. И тогда-то Ольга Семёновна вспомнила о Леониде, разыскала его, что было нетрудно, и стала писать ему гневные письма, в которых обвиняла его в высокомерии, заносчивости и чуть было не в смерти брата.

Вскоре Леонид умер и О.И. сообщила об этом Ольге Семёновне. Та, по-видимому, решила, что О.И. может ей чем-нибудь помочь и, имея большой досуг, начала посылать в Москву бесконечные письма, в которых жаловалась, что старухи-соседки воруют её вещи, читают письма, пытались её отравить, а теперь договорились с пьяницей-татарином, что он её зарежет. Поэтому она боится ночевать в квартире и проводит ночь на улице или в подъезде.

О.И. поверила ей, испугалась, приехала в Свердловск сняла на целый месяц номер в гостинице, взяла туда Ольгу Семёновну, кормила её, ухаживала за ней. Ольга Семёновна с удовольствием говорила про Александра Сергеевича, про свою жизнь.. Неизвестно, насколько рассказы соответствовали действительности, но рассказывала она интересно, эмоционально, с обилием подробностей. О.И. попросила её записать всё, что она помнит, а чтобы была возможность этим спокойно заниматься, обещала устроить её в самый лучший интернат, хотя это было не просто, поскольку у Ольги Семёновны была своя вполне хорошая комната в Свердловске.. Но Ольга Семёновна в письмах и по телефону опять жаловалась, что у неё неприятная соседка, что в интернате она себя чувствует как в тюрьме, что её все здесь ненавидят. Тогда О.И. сотворила ещё одно чудо – по просьбе Свердловского отделения Союза писателей Ольге Семёновне дали однокомнатную квартиру, чтобы она могла спокойно писать воспоминания об Александре Сергеевиче. Но опять Ольга Семёновна была недовольна. Проанализировав ситуацию, О.И. наконец поняла, что приступы «мании преследования» каждый раз приводили к улучшению бытовых условий Ольги Семёновны. О.И. послала ей письмо, в котором напомнила о её обещании написать воспоминания об Александре Сергеевиче, посоветовала перестать пугать страшными фантазиями, которые могут закончится обследованием в психиатрической больнице. После этого О.И. писем Ольге Семёновне больше не писала, хотя обещанные деньги продолжала переводить. Конечно, никаких воспоминаний от Ольги Семёновны она не получила. Этим закончилась последняя и самая крупная «кочкарёвщина» О.И., о которой она предпочитала не вспоминать, так как у неё были более важные дела.

ПОПЫТКИ УВЕКОВЕЧЕНИЯ ПАМЯТИ ЛЕОНИДА СОБОЛЕВА

Почти сразу после похорон Леонида О.И. начала думать об увековечивании его памяти, поскольку это идею подсказал ей непосредственно Шауро. Она составила список конкретных мероприятий, обдумывала, где лучше устроить мемориальную квартиру, написала статью под заглавием «Великий оптимизм», опубликованную 20 июля 1972 года в газете «Литературная Россия». Но ...

22 декабря 1972 года отмечали 50-летие образования СССР. О.И. слушала «исторически-грандиозный доклад Леонида Ильича. Точнее, как мне казалось, мы слушали его вместе с Леонидом. И когда не прозвучало его имя среди названных имён, мне подумалось, что я его прослушала, оно не могло отсутствовать... Что вынудило стереть итог такой жизни, такой деятельности, такого таланта, вознесённых общим признанием на такую высоту, итог, прозвучавший так недавно в некрологе, в выступлениях, в прощании и проводах, в характеристике, которую дал Соболеву наш непосредственный руководитель В.Ф.Шауро, когда он принял меня в ЦК... Это была поэма по силе и красоте найденных слов, образов, эпитетов... «Мы дали ему потолок», – сказал он в заключение.

И первое, что я подумала, как бы принял Леонид тот факт, что он не упомянут среди писателей – главных помощников Партии на идеологическом фронте. Как государственный человек, мыслитель-диалектик он понял бы «историческую необходимость», так душевно и объективно показанную им в 1926 году на судьбе боцмана Нетопорчука. «Видимо, так нужно», – сказал бы он, даже если бы сердце и болело от ранения. И мне представилось это невозможное объяснимым: надо было поднять авторитет партийного билета. И больно было за Леонида, но больно по родному, по-домашнему, а по большому счёту, казалось, я поняла. Самое страшное, что это произошло сразу после того, как его не стало...»

Мне стыдно и больно читать этот крик души О.И. Как можно оправдывать подлость «исторической необходимостью»? Мне бы и в голову не пришло на её месте слушать речь Брежнева – ведь О.И. не государственный чиновник. Но, очевидно, она получила в наследство от Леонида этот чиновничий настрой и стала более чиновной чем он. По-моему, просто неприлично для интеллигентного человека обращать внимание на упоминание, или неупоминание о крупном писателе в речи государственного руководителя, пусть даже самого высокого ранга. Но скоро выяснилось, что я была слишком наивна и не искушена в подобных делах. А речь Брежнева слушали многие. Дальше в своём письме О.И. мне всё объясняет:

«Всё бы утихло, но, как известно, от хамства до подхалимства один шаг, а от подхалимства до хамства даже меньше, чем четверть шага. Если в течение года всё двигалось, пусть медленно, но двигалось (имеются в виду мероприятия по увековеченью), то тут все пути оказались забаррикадированными, все двери закрытыми. Я как-то спросила у директора Литфонда Н.Л.Елинсона о сроках изготовления надгробия и мемориальной доски, на что он просто и искренне ответил, уже забыв, что полгода тому назад он бы так не сказал: «Даже Паустовскому делали надгробие три года, что же вы хотите?» Раздавались издевательские анонимные звонки торжествующих, видимо, завистников: «...дождались развенчания, публичного развенчания! Давно пора! Высоко забрался и слетел в никуда талантливый беспартийный большевик!» Мне стало тяжело снимать трубку, чувствуя себя непрерывно под угрозой оскорбления из-за угла... Как выяснилось, теперь ни одно решение Комиссии по увековечению без специального постановления Руководства выполнено быть не может.

Единственный вопрос, который прошёл до декабря 1972 года, это название корабля. Давно был получен ответ от начальника Политуправления Военно-морского флота В.М.Гришанова, что одному из строящихся кораблей будет присвоено имя «Леонид Соболев»».

Несмотря на трудности, о которых О.И. писала, работать она не переставала. К 75-летию Леонида в 1973 году вышли почтовые конверты с портретом писателя и, как признавалась О.И., «сейчас это особенно согрело душу». Вышли к сроку и заказанные в своё время Политуправлением военно-морского флота к юбилею Соболева для своих баз и кораблей пластинки – сценарий «Родина. Корабль. Командир», где семь частей читает сам Леонид, а восьмую – Народный артист СССР Алексей Грибов. В 1974 году вышел стараниями О.И. последний, шестой том «чёрного» собрания сочинений Леонида Соболева. Его завершает помещённая в «Примечаниях» статья О.И.: «Об издании шеститомного собрания сочинений Леонида Соболева». Это не статья, а скорее эссе, которое несколько странно выглядело в «Примечаниях», но в первом томе уже было предисловие Всеволода Сурганова: «Леонид Соболев. Жизнь и творчество». В эссе О.И.описывала, как они с Леонидом обсуждали план будущего шеститомника, как Леонид рассказывал ей уже полностью готовый «в голове» план третьей книги «Капитального ремонта», о его других работах, требующих завершения. С большим сожалением, даже с обидой отмечала, что не существует ни одного кинофильма по произведениям Соболева, не считая исключительно неудачного и очень несоболевского фильма «Морской характер», где Леонид просил убрать его фамилию из титров (что сделано не было). Это тем более обидно, что они с Леонидом написали сценарий «Родина, корабль, командир», принятый единогласно Художественным советом сценарной студии Комитета по делам кинематографии СНК СССР и литературный сценарий «Куда жить?», по повести «Зелёный луч» который был принят Художественным советом «Ленфильма». Сценарии были одобрены, режиссёры хотели снимать – в результате ни одного фильма. Завершает эссе О.И. слова поэта Сергея Наровчатова, в которых он перечисляет, чем обязана Леониду Сергеевичу Соболеву советская литература, советское общество, советская интеллигенция, Советская Армия, Военно-Морской Флот и советские писатели. Очевидно, что О.И. была согласна с Наровчатовым, но она сказать ничего не могла – если в похоронах участвуют большие чиновники, родственники должны молчать. Но по крайней мере под эссе стояла её подпись – Ольга Михальцева. В шеститомнике Леонида Соболева был и её текст.

ЗАВЕЩАНИЕ И ПОДСТУПАЮЩАЯ СЛЕПОТА

В этом же 1974 году произошло очень грустное событие – О.И. начала слепнуть. Сначала просила врачей прописать ей новые очки, но зрение всё ухудшалось. Сама она связывала этот процесс с приёмом «Мексазе» – чудодейственного, ныне забытого, иностранного лекарства, сделанного из бананов, и помогающего при проблемах с желудком. Конечно, она могла бы принимать гомеопатические лекарства, но они требуют регулярности, точности и дисциплины; могла бы использовать травки, которыми у неё был забит весь шкаф – но их нужно было заваривать и тоже принимать регулярно; можно было сесть хотя бы временно на диету – но она не хотела готовить для себя. Ей вообще стало жалко тратить время на бытовые вещи. А банановое лекарство, которое ей прописали в поликлинике 4-го управления, помогало. И она принимала его постоянно месяц за месяцем и год за годом. Только когда начались неприятности со зрением, кто-то из врачей заметил, что это может происходить от приёма препарата, и о таком побочном действии сказано в аннотации. Естественно, О.И. начала ругать врачей, которые её не предупредили, но врачи никогда не говорят о возможных побочных действиях, поскольку тогда пациенты вообще откажутся пить лекарства. Да и кто мог подумать, что интеллигентная женщина будет пить таблетки лошадиными дозами! Конечно, лекарство было моментально выброшено, но, судя по всему, процесс уже был запущен и ухудшение зрения продолжалось. О.И. писала всё более крупными буквами, но прочесть написанное не могла. Игорь Евгеньевич принёс ей огромную лупу, которую нужно было ставить на стол, но почему-то пользоваться этой лупой О.И. было неудобно.

Ещё одно грустное событие 1974 года – смерть хранительницы Музея Надежды Спиридоновны Мунтян. Причём произошло это в присутствии О.И. Они вместе с Надеждой Спиридоновной сидели за столом, ели арбуз и разговаривали. Внезапно Надежда Спиридоновна закашлялась и упала на пол. Прибывшая «скорая» могла только констатировать «смерть от асфиксации арбузной косточкой». Конечно, это был шок для О.И. Сколько лет они были знакомы, сколько она работала в Музее, на неё всегда можно было положиться. Но что О.И. могла для неё сделать? Дала объявление в газету «Вечерний Кишинёв». Родственников у Надежды Спиридоновны не было. О.И. похоронила её на Армянском кладбище рядом со своей бабушкой Ольгой Петровной Аргеевой и тётей Анной Николаевной Аргеевой. На доске надпись: «Надежда Спиридоновна Мунтян. Пенсионер – общественница, бескорыстная хранительница Музея Героев Культуры по улице Котовского 63. Спасибо, дорогая».

Может быть под влиянием этой неожиданной смерти в 1974 году О.И. написала завещание. Оно не было никем заверенным и даже законным и предназначалось только её сыновьям. В завещании говорилось желании О.И. назвать именем Соболева улицы в Ленинграде и Москве, что сыновья осуществить не могли. Музей в Ленинграде и филиал в Москве О.И. собиралась оформить сама, но в случае, если квартиры будут отобраны (О.И. считала это маловероятным, но всё-таки возможным вариантом) все вещи из обеих квартир завещала сыновьям, чтобы они распорядились ими по своему усмотрению – «вещи представляют только морально-творческую и историческую ценность». Белую форму Леонида и подаренные ему на семидесятилетие национальные халаты тоже следовало сохранить для музея. Театральные костюмы и бутафорию поместить в специальную витрину, посвящённую Литературному театру – если в Ленинграде будет музей-квартира – «поскольку нельзя забывать о единственном в своём роде театре». В отношении Музея Героев Культуры О.И. давала сложные указания, как должны быть оформлены залы, когда музею передадут весь домик из пяти комнат, выселив оттуда жильцов, и к кому можно обращаться при возникновении трудностей. «В случае допущенных – без меня – изменений в оформлении музея, которое ясно зафиксировано в первом издании альбома, музей по суду возвращается дарителю. Отвечая непрерывным пожеланиям посетителей, необходимо переиздать альбом музея».

О литературном наследии до смешного мало, но очень категорично: «Архива нет – он уничтожен. Книги подготовлены к печати – редактура не нужна, недопустима. В случае дурака-редактора, которого Леониду не сменить, как бывало у него иногда – ждать другого редактора, но не исключать «диалектические» ошибки, которые время исправит, и за которые должен отвечать писатель, а не перестраховщики.

Несмотря на неоднократные предложения Леонида печатать нам с ним вместе наши заграничные записки, хотя может это кому-либо и интересно будет читать, – это неверно. Каждый отвечает за себя. И не надо путать два разных творческих мира, как бы фантастически близко не поставила их друг с другом мудрая судьба.

И потому его великолепные уникальные письма К НЕЙ пусть звучат самостоятельно, пусть читатель догадывается, додумывает как хочет ответы, и её биографию, и её жизнь... Будет звучать лишь его великолепный голос, лишь его мечты, муки, устремления, лишь его любовь. Не всё ли равно, кто она, сумевшая одухотворить его так, как проявился он в своих письмах, в которых на протяжении сотен страниц повторяется лишь слово «люблю», а все остальные тысячи слов, говорящих как будто об одном, все разные...

Если бы я успела закончить свой роман – они бы встретились в веках, как встретились мы в жизни, приземлившись на какое-то мгновенье, и стояли бы рядом на полках... и стояли бы рядом в сознаниях тех, кто мечтал бы ещё о любви ...»

Почему О.И. пишет, что архив уничтожен? А как тогда называть те тысячи страниц, которые я перебираю? Подготовленные к печати книги уже напечатаны. К сожалению, нет уверенности, что кто-то захочет издавать Соболева, но если издавать, то категорически нельзя переиздавать шеститомник, о котором так заботилась О.И., а надо бы многое убрать, что-то добавить. Было бы очень интересно издать вместе заграничные записки О.И. и Леонида. Жаль, что некому этим заниматься. В 1975 году О.И. перечитала своё завещание, решила, что всё там написано правильно, и добавила новую информацию о судьбе музея: «План генеральной реконструкции города утверждён. Участок музея включён в памятники культуры старого Кишинёва. Сначала предполагается ремонт старого дома и присоединение его четырёх комнат к музею. Со временем, даже если на нашем расширенном участке будет выстроен большой Дом-музей Героев Культуры, то маленький останется, как его зачаток, рядом. Молодой архитектор предложил вдоль всего домика заменить пристройки террас и кухонь длинной галереей – зимним садом со скульптурами, откуда восстановить вход в каждую комнату. Сейчас прямая задача Министерства Культуры ставить вопрос о деньгах для ремонта перед Советом Министров».

Программа неплохая, но последняя фраза делает её выполнение довольно проблематичным. Завещанием её никак нельзя назвать, и наследникам здесь делать совершенно нечего. Больше никаких завещаний О.И. мы не нашли.

ЭОС «ЛЕОНИД СОБОЛЕВ». ПОДЪЕМ ФЛАГА

Имея в виду, что с каждым годом О.И. видела всё хуже и хуже, сыновья убеждали её взять домработницу, которую они были вполне в силах оплачивать, но от этого О.И. отказывалась категорически, считая, что присутствие в квартире постороннего человека будет ей мешать. Уговорить её было невозможно. К независимости О.И. привыкла также как и к обязательному исполнению принятых ею решений. Она допускала помощь только секретаря Леонида Соболева Александры Ивановны Варичевой, которая печатала текст под диктовку, а потом читала напечатанное, чтобы О.И. могла проверить, не искажена ли её мысль.

Большой радостью было известие, что завершаются ходовые испытания Экспедиционного Океанографического судна «Леонид Соболев». И 21 февраля О.И. была приглашена на церемонию подъёма флага. Вместе с ней могли приехать ещё несколько человек, заинтересованных этим торжественным событием. Для въезда в город Лиепаю заместитель начальника Политуправления Военно-морского флота контр-адмирал Усенко просил разрешения у Начальника отдела милиции города Москвы. Не думала, что это так сложно – но всё это делал кто-то за нас. Разрешение было выдано «Михальцевой-Соболевой Ольге Ивановне, Михальцеву Всеволоду Евгеньевичу, Михальцевой Татьяне Всеволодовне, Брагиной Любови Алексеевне, Варичевой Александре Ивановне, Сурганову Всеволоду Алексеевичу для выполнения служебного задания в период с 21 по 26 февраля 1975 года».

Конечно, корабль и тем более подъём флага произвёл на О.И., да и на всю остальную группу сильное впечатление. После подъёма флага команда собралась для встречи с нами, но О.И. сказала, что она пойдёт одна – так она будет чувствовать себя свободнее. Я её вполне понимаю и уверена, что О.И. беседу провела прекрасно. Любезные хозяева показали нам всё, что можно, а в качестве бонуса разрешили осмотреть подводную лодку, которая стояла в Лиепае. Интересно, чем отличалась эта подлодка от той, на которой О.И. совершила свой знаменитый поход в 1936 году? Какие воспоминания разбудило это, второе в её жизни «погружение»? Об этом она не рассказывала никому, может потому, что очень устала. Разумеется, поездка в Лиепаю оказалось для О.И. утомительной, но, с другой стороны, дала ей новый заряд энергии.

Мемориальные доски установили и в Ленинграде на Шпалерной улице, и на здании гостиницы «Украина» на Кутузовском проспекте в Москве. Но О.И. было обидно, что доски изготавливали без согласования с ней. О том, что доска для «Украины» готова, она узнала случайно, поехала в скульптурный цех и обнаружила на доске опечатку: на гранитной доске был высечен год смерти 1965, а не 1971!

Не просто было с присвоением имени Соболева улице. О.И. не хотела, чтобы это был пусть даже «роскошный новый проспект нового города, которого он даже никогда не видел, – пусть эти проспекты носят имена тех, кто их создавал, знал и любил, а память о Леониде Соболеве пусть живёт там, где он обрёл источник вдохновения, где творил и любил». Дом № 30 по Шпалерной улице другой своей стороной выходит на нескончаемую набережную Робеспьера, по которой он имеет номер 26. Этот-то кусочек набережной от Литейного моста до проспекта Чернышевского и мечтала О.И назвать набережной Леонида Соболева, тем более когда-то вся эта набережная от Литейного моста до Троицкого моста (позже Кировского) сначала называлась Французской,а потом её разделили на Набережную Робеспьера и Набережную Жореса, которую затем переименовали в Набережную Кутузова. Так что набережной к переименованиям было не привыкать и какая-то логика в предложении О.И. была, но, как видно, не судьба!

Также не судьба была назвать именем Леонида улицу в Москве, хотя для этого ничего не нужно было переименовывать. Адрес гостиницы «Украина» – Кутузовский проспект, дом 2/1. Дом №2 по Кутузовскому проспекту, а дом №1 по проезду, не имевшему названия. Вот эту очень широкую короткую улицу, или маленькую площадь О.И. и предложила назвать именем Соболева. Самое смешное, что О.И. не сама всё это придумала – об названии улиц говорили на прощании с Леонидом Соболевым как о чём-то само собой разумеющемся. Говорили об улицах и на заседании Комиссии СП СССР по увековечению. Секретарь правления Союза писателей СССР Сергей Сартаков направил письмо председателю Иркутского Облисполкома Ю.А.Кравченко с просьбой присвоить имя Л.С.Соболева одной из улиц и библиотек города. В письме он сообщил, что аналогичные ходатайства в Москве и Ленинграде уже рассмотрены и решение принято положительное. Естественно, О.И. думала, что это дело решённое. Оказалось, что нет.

О том, что именем Соболева названа улица в Иркутске и в музее Иркутска создана экспозиция, посвящённая Соболеву, О.И. узнала из заметки в Литературной газете. Без ведома Комиссии по увековечению, и соответственно О.И., именем Соболева была названа библиотека на окраине Ленинграда, в фондах которой было всего две книги Леонида, хотя Секретариат Союза писателей СССР вошел с ходатайством о присвоении имени писателя Леонида Сергеевича Соболева Центральной Военно-Морской библиотеке в Ленинграде и Военно-Морской библиотеке в Севастополе.

Гораздо более сложным и даже спорным было создание мемориальной квартиры. В Городке писателей в Переделкино оставалась арендуемая с 1938 года дача. «Леонид полюбил её, ибо каждому человеку, особенно в старости, нужен угол, а последние годы эта дача и стала его убежищем. Когда бы ни кончалась работа, совещание, приём, он неизменно возвращался на дачу. Он любил этот чудесный воздух, деревья, дорожки, которые он делал, любил очищать эти дорожки от снега, любил устраивать костры из осенних листьев... И при этом думал... в полной тишине. Он стал собирать пластинки ... И здесь, на даче, вечерами, работая или отдыхая, мы слушали великолепные концерты, наполняющие тишину нашего угла. На даче осталось около тысячи пластинок, сотни подписанных авторами книг, часть архива, накопившегося за последние годы в его кабинете, письменный стол – в общем, полный жизни, тепла и воспоминаний кабинет Леонида».

С дачи О.И. никто не выгонял. Говорят, что три года она могла в ней жить вполне официально, не торопясь, решать, что делать дальше и устраивать ли там мемориальную квартиру, что было бы проще всего. Здесь легче всего было бы получать помощь от родственников, которые все жили в Москве. Но О.И. от дачи сразу отказалась. Причина: «Дача маленькая и деревянная... Она жива его любовью к природе, но собрать здесь всё, что уникально и бесконечно дорого – страшно! Дача горит меньше, чем полчаса – это мы видели, когда однажды горела дача Федина...»

Я тоже видела, как горела, вернее догорала дача Федина. Это случилось лет семьдесят тому назад. Весь посёлок ходил на неё смотреть. Больше пожаров в посёлке я не помню. Конечно пожар – это страшно. Но где сейчас оказалось «всё, что уникально и бесконечно дорого»? А это был единственный реальный шанс создать мемориал.

Была идея восстановить квартиру в Доме Герцена, где Соболевы прожили 18 лет – рядом с Литературным институтом, в котором когда-то Леонид вёл кафедру литературного мастерства. Можно было перевезти туда все мемориальные вещи из Переделкино и Ленинграда, но О.И. считала, что такое восстановление будет «искусственным». Ещё более искусственным было бы сделать мемориальной маленькую квартиру на Кутузовском проспекте, которую Соболевы получили, разменяв большую. В эту квартиру Леонид, конечно, заезжал, но здесь не работал и даже ночевал всего пару раз.

С точки зрения О.И. логичнее всего было сделать мемориальной квартиру на улице Воинова (на Шпалерной):

«Кроме того, что с этой квартирой был творчески связан в течение 50 лет писатель Л.С.Соболев, это уникальный «исторический русский мемориал», как сказал член комиссии по увековечению профессор В.О. Перцов, где семья русской интеллигенции, поселившись здесь в 1916 году, перенеся голод и холод 18-19-20-х годов, перешла из одной исторической эпохи в другую, сохранив своё лицо и верность народу.

Здесь жил основоположник экономики железнодорожного транспорта, генеральный докладчик Дзержинского, председатель научно-технического совета НКПС, заслуженный деятель науки Евгений Владимирович Михальцев, здесь родились и жили сыновья О.И. – Всеволод Евгеньевич Михальцев – газотурбинист, Заслуженный деятель науки, Игорь Евгеньевич Михальцев – создатель глубоководных аппаратов «МИР», Герой социалистического труда и брат О.И. – Всеволод Иванович Скопин – известный военный историк, автор многих военно-научных трудов, в числе которых «Милитаризм» и «Заметки о военном опыте империалистов».

Здесь было создано одно из первых культурно-просветительных объединений ленинградской молодёжи «Голубой круг». Сюда для творческого общения приходили музыканты, писатели, поэты, учёные. Среди участников вечеров были поэты Михаил Кузмин, Юрий Юркун, Георгий Иванов, Георгий Адамович, актрисы Варвара Мясникова, Людмила Скопина, искусствовед Иван Соллертинский, биолог и философ Иван Канаев. Здесь можно было увидеть Анну Ахматову, Любовь Менделееву, певца Ивана Ершова, художника Юрия Анненкова, актёра Павла Гайдебурова и других интересных людей. Здесь Дмитрий Шостакович играл отрывки из своей новой оперы «Нос». В этой квартире композитор и дирижёр Анатолий Канкарович объединил группу слушателей «Института живого слова» своей идеей « Единого музыкального театра». Канкарович закончил Петербургскую консерваторию по классу скрипки у Ауэра, по классу дирижёрства у Римского-Корсикова, по классу композиции у Лядова и после стажировки в Дрездене стал главным дирижёром оперы Зимина в Москве. Здесь проходили обсуждения организации журнала ленинградского ЛОКАФа «Залп», редактором которого стал критик Николай Свирин, его заместителем – Адам Дмитриев, а ответственным секретарём – Леонид Соболев. И в этой же квартире в 1930 году был организован Ленинградский Литературный театр, оправдавший жанр театрализации прозы и поэзии, создателем, художественным руководителем и директором которого была Ольга Михальцева-Соболева, успешно работавший с 1930 по 1935 год. Здесь же в 1960 году у Ольги Ивановны и её друзей возник план организации первого в мире Музея Героев Культуры, созданного на общественных началах и подаренного городу Кишинёву к его 500-летию».

Действительно, список впечатляющий. В конце концов О.И. решила, что оптимальный вариант – мемориальная квартира в Ленинграде и филиал в Москве. Она рассудила, что если по каким-то причинам сейчас не подходящий момент, чтобы принимать решения, она может художественно подготовить обе квартиры в расчёте на будущее признание их мемориальными, поскольку время уходит, а с ним и её силы. Когда она сказала по телефону об этом В.Ф.Шауро, он рассердился и начал кричать, что это не её дело, а дело Комиссии. Но поднимать вопрос Комиссия не решилась, и ни одна мемориальная квартира не была создана.

Безусловно, О.И. было бы обидно узнать об отсутствии в России мемориальной квартиры Леонида Соболева, но может это и к лучшему. Музей живёт, когда в нём есть хорошие экскурсоводы, проводятся обсуждения, вечера, концерты и всё это можно было бы сделать на Шпалерной или на даче в Переделкино. Но для этого должны были существовать энтузиасты, люди заинтересованные и хорошо подготовленные, знающие эпоху, её культуру... Трудно было бы найти экскурсовода лучше, чем О.И., но сколько экскурсий она могла бы провести? Часто мемориальными квартирами занимаются родственники, но на кого могла рассчитывать О.И.? Её сыновья – крупные российские учёные – не могли тратить время на музей. У каждого из внуков была своя специальность и все они жили в Москве. При желании О.И. могла увлечь их, подготовить к работе в данном конкретном музее, но создаётся впечатление, что она ревновала их к материалу, которым владела – настолько он был ей дорог. Словом, идея музея с самого начала была обречена.

Подлинное увековечение памяти писателя – его книги. Не говоря уже о трудностях, связанных с изданием шеститомника Леонида Соболева, очень огорчало О.И. систематическое отсутствие упоминание о Соболеве в обзорах, посвященных не только русской литературе ХХ века, но и так называемой оборонной литературе – как будто книг «Морская душа» и «Зелёный луч» не существовало! На специальной полке – «Советский военный роман» в магазинах и библиотеках этих книг нет. Нет оценки второй части «Капитального ремонта». Совсем забыт вклад Соболева в развитие казахской литературы. О.И. считала, что «подобное умолчание является сознательным посмертным оскорблением памяти крупнейшего советского писателя, флагмана нашей оборонной литературы, как его называли военные». Трудно с ней не согласиться.

В своей публицистике Леонид яростно пропагандировал весьма сомнительный принцип «партийности литературы», о котором можно спорить. Но, судя по всему, для Леонида это понятие было органичным, его художественная проза переиздавалась с сохранением полного, однажды написанного текста, без каких бы то ни было купюр, что характерно далеко не для всех советских писателей. Именно это, очевидно, не прощалось теми, кто приспосабливался. Возможно, по той же причине нет ни одного фильма по произведениям Леонида Соболева, хотя существуют одобренные художественными советами киностудий сценарии «Родина. Корабль. Командир» по рассказам из сборника «Морская душа», и «Зелёный луч» по одноимённой повести. Первым сценарием заинтересовался режиссёр Владимир Петров и запросил разрешение на съемку фильма. Пришёл удивительный ответ: «Тема войны не актуальна». Позже на этот же сценарий обратил внимание Сергей Бондарчук, и сказал, что будет добиваться разрешения на его съёмки, но через две недели получил лестное предложение снимать фильм «Ватерлоо». Прелестный сценарий по «Зелёному лучу» был единогласно принят худсоветом Ленфильма, Сергей Герасимов произнёс по этому поводу блистательную речь и фактически взял шефство над постановкой, но непонятно почему предварительные работы стали затягиваться, а потом идея экранизации загадочно отпала. Не исключено, что Герасимов хотел несколько изменить сценарий, чтобы в роли матери Алёши можно было снять жену Сергея Аполлинариевича Тамару Макарову. Макарова – прекрасная актриса, но О.И. считала, что такое изменение сценария исказит концепцию Соболева и была категорически против.

Командование Военно-Морского флота настояло на осуществлении постановки фильма по «Морской душе». Ничего хорошего из этого не получилось. Сценарий безбожно порезали. Из двух серий сделали одну. Мне фильм показался очень скучным. Профессионалы оценили беспомощность режиссёра и исполнителей. Сказали, что это типично советский фильм, что несправедливо – есть прекрасные советские фильмы на военную тему. Так что точнее будет сказать, что это плохой советский фильм про войну. Леонид был уже болен, когда увидел фильм – это крайне тяжело на него повлияло. Он потребовал заменить название картины и снять фамилии авторов сценария – Леонида Соболева и Ольги Михальцевой. Фильм стал называться «Морской характер» – по мотивам рассказов Леонида Соболева. Так что, несмотря на обещание, фамилия Соболев в титрах осталась.

ОРГАНИЗАЦИЯ ПРАЗДНОВАНИЯ ВОСЬМИДЕСЯТИЛЕТИЯ ЛЕОНИДА

В январе 1978 года произошел несчастный случай – О.И. упала в своей квартире и получила тяжёлый перелом шейки бедра. Довольно долго ей пришлось лежать в коридоре, пока она смогла дотянуться до замка, отпереть дверь и позвать на помощь. Она лежала в трёх больницах, а потом некоторое время жила у нас на Краснопрудной, проходя период реабилитации с тренером, но, как только она смогла передвигаться самостоятельно, то снова переехала в свою квартиру. Врачи удивлялись тому, как быстро она выздоравливает. Они не учитывали того, что, лечась всю жизнь гомеопатией, О.И. принимала антибиотики впервые и они действовали быстрее, кроме того, она принимала гомеопатические лекарства очень эффективные при переломах, и, пожалуй, самое главное – она обладала железной волей и очень хотела быстро выздороветь, чтобы провести вечер, посвящённый 80-летию Леонида.

Разумеется, О.И. это совершила. Была выполнена её «категорическая установка – не отрывать Леонида Соболева от родного ему зала Центрального Дома Советской Армии». На этот раз организация вечера фактически проводилась правлением Союза Писателей СССР. И как десять лет тому назад правление отвергло приглашение представителей многочисленных российских разноязычных писательских организаций, вроде бы несовместимое по времени с грандиозной программой концерта Тихоокеанского Военно-Морского ансамбля песни и пляски. Но сейчас не было Леонида, который мог настоять на приглашении представителей национальных литератур. Тогда О.И. решилась на беспрецедентную акцию.

«Имея неограниченное количество билетов, я решила использовать 21 билет на приглашение национальных писателей, которые знали и любили Леонида, взяв на себя расходы квартирные и командировочные, то есть возместив СП СССР стоимость их пребывания в течение трёх дней в Москве и, разумеется, сохранив в них уверенность, что этот приезд – результат доброй воли СП СССР, который за десять лет осознал значение святого понятия дружбы народов. Не покушаясь на захват времени, предназначенного СП СССР на концерт, регламент наших гостей можно ограничить четырьмя минутами, что позволит исключить всякое славословие и вспомнить о каком-нибудь одном факте, связанном с Леонидом. Такие выступления оправдают смысл этого вечера».

Кроме того, О.И составила список просьб, пожеланий или скорее требований. «Есть чрезвычайно важные вопросы, которые останутся неразрешимыми без помощи высшего руководства. Разрешите перечислить положения, не допускающие нарушений. Обязать радио и телевидение согласовывать со мной тексты, подлежащие обнародованию, связанные с именем Леонида Соболева. Запретить телевидению показывать передачу 1974 года «Творческий портрет Леонида Соболева». Повторить запрет показа фильма В.Журавлёва «Морской характер», снятого навсегда с экрана. Показать народу 21 июля по первой программе телевидения двухсерийный телефильм, выпущенный ленинградским телевидением, по роману Леонида Соболева «Капитальный ремонт». Восстановить в программах гуманитарных и педагогических институтов, а также в программах средней школы имя Леонида Соболева».

Не знаю, кому было послано это письмо и какое руководство О.И. в данном случае она считала «высшим», но, конечно, большая часть этих «пожеланий» выполнена не была, хотя они довольно логичны и совершенно необременительны для радио, телевидения и даже для Министерства образования. Но категоричный тон, столь характерный для О.И., вызывает у меня грустную улыбку. Надо же, она всё ещё продолжала верить в силу своих писем и прошлым обещаниям чиновников!

Ещё О.И. была недовольна тем, что на пригласительных билетах, выпущенных СП СССР, была помещена фотография Леонида «в штатском», да ещё «лишённая Золотой Звезды». Фотография была хорошая, тем более, что О.И. всегда утверждала, что Леонид не только военноморской писатель, но и русский, советский, с чем я вполне согласна. А сейчас она всё время повторяла фразу Леонида: «Я солдат на фронте», и эту фронтовую позицию Леонида она хотела подчеркнуть. В результате О.И. размножила фотографию Леонида в морской форме со всем «иконостасом» и вкладывала её в пригласительные билеты, которые она раздавала своим друзьям. Конечно, ничего плохого в этом не было, но неужели надо было придавать столько значения мелочам!

Среди приглашенных О.И. на юбилей были, разумеется, представители команды экспедиционного океанографического судна «Леонид Соболев». Конечно, это было правильно и ей было очень приятно получить письмо из Владивостока:

«На нашем корабле состоялся вечер, посвящённый Леониду Сергеевичу, на котором присутствовали представители кораблей, редакций, частей. Мы много рассказывали о тех немногих, но ярких московских днях. Мы понимаем, что наша поездка, присутствие наше на юбилее – это веха не только в нашей жизни, но главным образом, для истории нашего корабля, и эта веха поставлена Вами, наш неизменный друг. Сейчас мы готовимся к празднику ВМФ. Поздравляем Вас, Ольга Ивановна с нашим флотским праздником и желаем успехов в вашей огромной работе! Хотим, очень хотим, чтобы ваши планы осуществились!»

В 1980 году О.И. написала большое письмо «хозяину Ленинграда» Г.В.Романову, в котором ещё раз предлагала устроить музей в доме № 30 по улице Войнова в квартире № 49 и описывала все уникальные характеристики этой квартиры. Здесь впервые она назвала своего возможного преемника: «Последнее время в работе над наследием Леонида Соболева мне помогает мой внук Ю.В.Михальцев, журналист, литературный критик. Он мог бы разделить со мной заботу по практическому оформлению музея, став впоследствии его научным сотрудником и хранителем».

Заботу о сохранении мемориала О.И. хотела доверить флоту и обратилась с этим предложением к Начальнику Политуправления Военно-Морского Флота В.М.Гришанову. Из его ответа ясно, что при всей готовности оказать музею полную поддержку, решить вопрос о его создании необходимо на соответствующем уровне, о чём О.И. также сообщает Г.В.Романову.

Неожиданное предложение О.И. делает Г.В.Романову по поводу создания в Ленинграде Дворца Героев Культуры: «Ослепляющим видением стоит Петергофский дворец – пока ничем не одухотворенный. Но одухотворённый идеей Ленина, он обратится в маяк, освещающий дорогу воспитания человека, ставящий перед ним вопрос: ‘‘А я-то что, собственно, сделал в жизни, или что делаю?’’»

Представляю, как удивился бы Романов, получив предложение одухотворить Петергофский дворец. Думаю, впрочем, что письмо до него не дошло. Ответа на него не было, и все вопросы так и остались не решёнными.

О.И. всё продолжала слепнуть. Сначала размеры букв не превышали одного сантиметра, потом – двух, а в конце жизни буквы были высотой до восьми сантиметров, но она всё равно не могла их прочесть и на странице иногда даже не помещалось слово. О.И. сердилась на себя, но продолжала попытки что-то написать, и её стол был завален листами с обрывками слов, написанных чёрным маркером. Смотреть на это было тяжело. Когда О.И. не стало, папа собрал эти страшные листы и сжёг.

Скончалась О.И. в больнице 21 августа 1981 года. В больнице она лежала фактически без диагноза. Симптомы – некоторая неадекватность поведения, сбивчивая речь, иногда похожая на бред... Утром 22 августа Гале позвонили из больницы и сообщили о случившемся. В Москве никого не было – мама, папа и девочки на даче стали жертвами ужасного желудочного гриппа, а я занималась тем, что вызывала неотложку, давала лекарства и выносила горшки. Увидев, что к калитке подходит Галя, я сразу всё поняла – ей даже не пришлось объяснять причину своего приезда, а только сказать, на какой день назначена кремация. Папа уехал вслед за Галей – отговорить его было невозможно, хотя выглядел он ужасно. Я не могла оставить свой лазарет и приехала только на кремацию. Через некоторое время нам сообщили диагноз: «Водянка головного мозга». И тут я вспомнила, как О.И. рассказывала мне о предсказании гадалки, которую она спросила, какой смертью ей суждено умереть. Гадалка ответила: «Вода!» «Что значит - вода? Я утону? В море? В реке?

Будет крушение судна?» Гадалка закрыла глаза: «Не знаю. Вижу воду. Только воду. Много воды!» Поверила О.И. в предсказание, или не поверила – трудно сказать, но с тех пор старалась не пользоваться водным транспортом.

Никогда я не видела столь малочисленного прощания. Кроме папы и дяди Игоря был его друг Аркадий Дмитриевич, старая приятельница О.И. Целестина Львовна, Любовь Алексеевна и три внучки – Галя, Лена и я. Юра был в это время в командировке на Камчатке, Галин муж Толя болел. Грубо говоря, некому было нести гроб. Помог наш дальний родственник Боря Пащенко, который даже никогда не видел О.И., хотя, конечно, знал о её существовании. Понятно, что в августе из Москвы все уезжали, но уж слишком много у О.И. было знакомых, слишком многим она помогала – и никто не пришёл проводить её в последний путь. Кроме естественной грусти чувствовалось общее напряжение, никто из нас не произнёс ни единого слова – все понимали, что с О.И. уходило целое поколение ярких, талантливых, необыкновенных людей, уходило навсегда.

Поминок никаких не устраивали: я торопилась на дачу, больному Всеволоду Евгеньевичу хотелось поскорее добраться до постели. Девочки и Любовь Алексеевна, может, и собрались за столом – это было бы логично.

Поминки устроили на сороковины в зале гостиницы «Украина» с блинами и всем, что полагается. Было много народа, произносили речи. Всеволод Евгеньевич рассказал о жизненном пути О.И., о своём отношении к О.И. рассказала и я.

«Как можно догадаться, я знаю О.И. всю мою сознательную жизнь и её влияние на меня, мой характер и мою судьбу трудно преувеличить. Сначала она была для меня просто бабушкой, совершенно не похожей на бабушку: самая блестящая, самая красивая, самая элегантная, самая необыкновенная женщина. У неё были необыкновенные книги, платья, духи, её окружали необыкновенные люди, с ней происходили необыкновенные события. Казалось, что она окружена какой-то тайной, легендой, она непонятна и недоступна как Снежная королева, и вместе с тем она милая, добрая, мягкая. Очарование этого образа, созданного детским воображением, останется со мной навсегда.

Став немного старше я услышала от неё новое слово – «искусство». Она не жалела времени на рассказы и чтение об искусстве и людях искусства. Трудно сказать, какие из её взглядов стали моими, какие её симпатии и антипатии я унаследовала, но безусловно одно – благодаря ей я ещё в раннем детстве поняла – не обязательно человеку должно нравиться то же, что и всем. Это позволило мне иметь свою взгляд на произведения искусства, свою независимую позицию. От неё же я в первый раз услышала слово «философия». Она обладала удивительной способностью говорить с детьми любого возраста на любые темы взрослым языком, но абсолютно понятно и, главное, интересно.

Став ещё старше я начала внимательно прислушиваться к её разговорам о жизни. Её идеи могли быть спорными, могли быть, по её собственному выражению, «завиральными», могли казаться смешными, но всегда были оригинальными, обдуманными. Хочется надеяться, что её граничащее с одержимостью стремление приобщить своих внуков, да и вообще молодёжь, к достижениям культуры, накопленным человечеством, принесло свои плоды. По крайней мере мы приобрели уверенность в том, что творчество – необычайно интересный процесс.

И ещё – слушая её, я научилась относиться равнодушно к чинам, званиям, должностям, оценивать людей независимо от места, занимаемого ими на социальной лестнице. Чем старше я становилась, тем больше различались мои и её мнения о людях, событиях, суждениях, но это не мешало мне её любить и, несмотря на возникавшее раздражение, ею молча восхищаться.

Здесь часто звучали слова, что О.И. больше нет с нами. Это в высшей степени неверно. Она с нами, она в нас, хотим мы этого, или не хотим... Её очень многие любили, но и многие не любили. В средние века её сделали бы святой, или сожгли бы как ведьму на костре. Не думаю, что кто-нибудь из тех, кто встречался с О.И., мог её забыть. Невозможно стереть из памяти её необыкновенный образ, чарующий голос и тонкий аромат её духов».

Урну с прахом захоронили на Новодевичьем кладбище рядом с могилой Леонида Сергеевича – О.И. тоже, помимо своей воли, попала на «ярмарку тщеславия».

У ПОСЛЕСЛОВИЯ ТОЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЭПИЛОГ

С квартирами всё было ясно. В московской квартире О.И. никто не был прописан и её нужно было более или менее срочно освободить. Ничего особо ценного в квартире не было. Что-то отдали в литературный музей, что-то взяли на память сыновья, одежду разобрали мы с девочками и разделили, хотя использовать что-либо было практически невозможно. Разобрали разрозненные чашки-тарелки – напоминание о бывших и таких родных сервизах. Поделили безделушки, игрушки, дарёные вазы, ложки-вилки... Вся эта разборка была делом довольно томительным – трогать, разбирать все эти мелочи до боли знакомые, но всё-таки чужие, да ещё их делить... Не хочется вспоминать это время. Мусоропровод мы всё-таки забили, и то, что пришлось выбросить, носили мешками в мусорные контейнеры. Старую и довольно убогую мебель, которая ни в чьи квартиры, естественно, не годилась, отвезли в Абрамцево и сложили под навес без особой надежды использовать.

В ленинградской квартире тоже никто не был прописан, то есть её тоже нужно было отдавать городу и разбирать. Основные вещи, относящиеся к Голубой гостиной, сдали на хранение в Петропавловскую крепость в расчёте (непонятно, на чём основанном) на будущий музей: любимый рояль Bechstein, письменный стол Леонида, модели кораблей и более мелкие интересные вещи... Сдавали, конечно, по акту, как полагается, но когда через некоторое время папа поинтересовался, как себя чувствуют мемориальные вещи, их не нашли. Акты, вроде, существовали, но сотрудника, который подписывал акты, уже не было в живых. Он покончил с собой – надеюсь, не из-за вещей со Шпалерной, но всё равно было как-то неприятно.

Сложнее было с домом в Кишинёве. Когда О.И. не стало, Министерство культуры Молдавии решило, что этот сомнительный, да ещё требующий ремонта, музей им не нужен, и его закрыли несмотря на имевшиеся многочисленные постановления разных должностных лиц. Нашёлся деловой человек, готовый за копейки теперь уже бывший музей купить, собираясь ветхий домик снести и на его месте построить чтонибудь, приносящее доход. Портреты великих людей пришлось пристраивать в школы, скульптуры – в художественные училища, витражи оказались никому не нужными, и их не без труда переправили в Москву, где они затерялись. Говорят, что в Кишинёве создали новый Музей Героев Культуры, но в это трудно поверить, а проверить не удалось. Другая страна...

Итак, её не стало – этой удивительной, талантливой, энергичной женщины. История её по-своему трагична. Она хотела играть в театре – не получилось, хотя способности для этого у неё безусловно были большие. Сама из театра ушла, так как не существовало театра с устраивавшего её монастырской атмосферой. Мечтала иметь свой театр, быть режиссёром – театр продержался три года. Она сама подписала приказ о закрытии Литературного театра. Слишком рано она начала его создавать. Сейчас никто бы не сказал, что театр слишком сложен для рабочих и поэтому не нужен. Такая формулировка давно себя изжила.

Создала вторую в мире (после Китая) Картотеку народных рецептов – она просуществовала два года. Тогда народные рецепты были «не в моде». Сейчас издаются десятки сборников народных рецептов и среди этих рецептов, безусловно, есть недостаточно проверенные. О.И. была убеждена, что сможет при поддержке правительства организовать разработку и проверку средств на основе народной медицины, способных излечивать тяжелейшие болезни и в первую очередь рак, потратила на это много сил и денег – всё кончилось полным крахом, противодействие медицинского сообщества было слишком сильным, хотя, конечно, она многим врачам помогла и внимание к народной медицине её борьба привлекла.

Хотела создать первый в мире Музей героев культуры – и создала музей, вызывавший неизменное восхищение посетителей и проработавший без малого семнадцать лет, но без неё он жить не мог и закрылся, когда её не стало. В чём дело? Почему каждый её проект рассыпался как карточный домик? Безусловно, эти проекты опережали время. Кроме того, они были слишком масштабными, чтобы обеспечивать их существование мог один человек, даже такой энергичный, как О.И.

Конечно, О.И. была музой и «неизменным другом» Леонида Соболева, первым редактором его произведений, но как говорила сама О.И., быть только «писательской женой» ей казалось унизительным. У неё было два прекрасных, талантливых сына – высокообразованных, умных, честных, добрых и принципиальных, настоящих интеллигентов и патриотов. Старший Всеволод Евгеньевич Михальцев – один из ведущих специалистов по газотурбинным двигателям, доктор, профессор МВТУ, Заслуженный деятель науки Российской Федерации. Младший – Игорь Евгеньевич Михальцев – океанолог, доктор, профессор, создатель уникальных глубоководных обитаемых аппаратов МИР, Герой социалистического труда. Любая женщина могла бы гордиться такими детьми и считать свою земную миссию выполненной.

Но нам очень хотелось исполнить последнее желание О.И. и издать её книгу «Хочу понять» – о девочке, которая родилась в позапрошлом веке, чтобы какая-нибудь другая девочка могла когда-нибудь спросить у своей бабушки: «А мы сегодня будем читать Мару?»



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: