18+

Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

ИГРА в жизнь

Западный экспресс

— Это их кто-то накачивает, настраивает на враждебность к нам. Против чего забастовка? Что мы им, зла желаем? У нас же общее дело. Нет, кто-то в них сознательно разжигает ненависть к нам, к тем, кто их освободил, к их друзьям...

— А если друг приезжает в гости на танке, вам не кажется... — начал я.

В коридор выглянула Елена Сергеевна и настоятельно позвала меня в наше купе. «Не надо говорить, не надо доказывать, — шепнула она. — Они не хотят слышать и не слышат. Значит, и слова пустые».

Мы молча сидели втроем — она и мы с Гришей Хайченко. На столике подрагивали пустые стаканы в подстаканниках и стояла бутылка «Чинзано». Это я купил в баре Палас-отеля в последний момент.

Теперь уже трудно поверить, но в те времена советский гражданин на территории своей страны не имел права иметь в кармане никогда никаких иностранных денег. Если же они почему-то были, он обязан был в кратчайший срок сдать их в соответствующие учреждения. Поэтому тратили за границей всё до копейки, как перед концом света. Последний день любой поездки превращался в сплошную истерику — не успею, не потрачу. На этот раз обстоятельства лишили нас всякой возможности что-нибудь купить. Всё, что было при нас, оставили друзьям. Но в последний момент вдруг обнаружились еще сотни три крон, и я купил «Чинзано» — в Москву! Дар Европы! Не знаю почему, но тогда именно вермут «Чинзано» казался верхом роскоши и тонкого вкуса. (Пьеса Людмилы Петрушевской с тем же названием была именно тогда написана.)

Так вот, бутылка «Чинзано» стояла на столе, но она была неприкосновенна!

Долго стояли в Оломоуце. Тепловоз ушел, а другой не хотели цеплять. Забастовка шла по всей стране. Потом поезд тронулся. Хлопнули двери, и несколько человек в мокрых плащах быстро прошли по вагону, выкрикивая что-то на ходу. Из купе высунулись немногочисленные пассажиры, и кто-то перевел: «В Россию поезд пропущен не будет».

— Но нас не могут бросить на произвол судьбы. Нас обязаны защитить, — взвизгнул кто-то в дальнем конце вагона.

Насильник чувствует себя жертвой и испытывает благородное негодование. Как часто потом приходилось наблюдать этот феномен. Да, мы — лично мы — представляли насилие. И этого нельзя было забывать. И нельзя взвизгивать. И нельзя ни на что жаловаться, потому что мы в светлом и относительно теплом вагоне едем по мокрой, оккупированной нами стране. Так я думал тогда. Во мне тогда жило (да и сейчас никуда не делось!) это вечное, воспитанное социализмом «мы». Я — часть. Я что-то значу, но «мы» важнее. Как интеллигент, я старался не быть участником агрессивных акций «мы». Я не клеймил, не участвовал в коллективных проклятиях, не подписывал писем осуждения. Но ответственность за эти деяния я полагал необходимым разделить с «мы». Собственно, в этом ощущении и было для меня доказательство моей интеллигентности как синонима благородства. Я не достиг еще великолепного индивидуализма высокоцивилизованного человека, который отвечает только за себя и является перед Всевышним целым, а не частью чего-то. Впрочем, я и сейчас этого не достиг и вряд ли достигну когда-нибудь. Более того, я стал терять уверенность, что этого следует достигать. Конформизм может являться в разных обличиях и с разными знаками. А как насчет смирения? А оно хорошо или не всегда? А есть ли общая вина? А действительно ли нет наказания без вины? Могу ли я достигнуть той степени индивидуализма, когда говорю только от своего имени и отвечаю только за себя и никто не смеет говорить от моего имени?.. Так я думаю теперь. А тогда мне казалось только, что визжать нельзя!

Движение укачало, и пришел сон. Утро застало нас в Польше. Границы были нарушены, и никто не спрашивал ни виз, ни паспортов. Пришла сила, и все эти строгости, все эти козыряющие козырные тузы в конфедератках — все оказалось мнимым. Старший брат грохнул кулаком по столу, и мой краснокожий паспорт стал PASSE PARTOU — проход повсюду, и он же билет на все транспортные средства — везде, аж до самой жирной границы того, другого, дальнезападного мира.

В Варшаве было солнечно. Мы стояли на открытом пространстве привокзальной площади и ждали, что кто-то спросит нас, кто мы такие и чего нам надо. Меня бесконечно раздражала равнодушная и, как мне показалось, веселая суета этой площади. Город был спокоен. Он смеялся, насвистывал, спешил на работу, покрикивал на детей, кормил их мороженым.

Хотелось крикнуть: «Как вы можете? А Прага? Вы ведь тоже вторглись вместе с нами. Вас там кот наплакал, но ведь тоже вторглись!» Но я заткнул себе рот очередной сигаретой.

Кто-то куда-то пошел выяснять относительно нас.

А мы всё перетаптывались посреди площади. Гриша неловко повернулся, толкнул ногой, и... моя бутылка «Чинзано» ударилась горлышком о край каменной тумбы и разбилась вдребезги.

У меня началось что-то вроде истерики — да что же это такое! И танки в Праге, и мы непонятно где, и денег ни копейки, и «Чинзано» разбилось, да лучше б мы его в поезде выпили!

— Успокойтесь, — сказала Елена Сергеевна. Она держалась великолепно. — Обещаю вам в Москве бутылку «Чинзано». Твердо обещаю.

К вечеру нас отправили самолетом. Было уже совсем темно, когда я добрался до квартиры Симона Маркиша на Плющихе. Я курил, говорил и не мог остановиться. Позвонил в Ленинград — маме. Она сказала: «Не приезжай! Тебя тут ждут из всех газет с рассказами. Тебя замучают».

Позвонил Наташе Теняковой, с которой тогда только начинался роман. По ее первому телефонному вскрику, по ее голосу почувствовал именно в этот момент — она все понимает, без всяких объяснений, хочу с ней быть, c ней хочу прятаться до конца дней.

Наутро позвонил Грише и Елене Сергеевне справиться, как они после нашего путешествия. Елена Сергеевна сказала:

— Заходите ко мне.

Пили чай с коньяком. Потом она протянула мне непонятные чеки:

— Возьмите. Купите «Чинзано» и хороших сигарет, вы столько курите.

— А что это?

— Это сертификаты для магазина «Березка». Это из гонорара за «Мастера и Маргариту» на чешском языке. Так что считайте, что это маленькая компенсация от Михаила Афанасьевича за все неприятности.

«Березка» была на Дорогомиловке. Швейцар со страшными глазами глянул на сертификаты, на загранпаспорт и пропустил нас с Маркишем. Хватило на многое — две бутылки «Чинзано» и два блока «Кента». Рубль, если он «оттуда», тогда стоил дорого.

Мы с Хайченко пошли в СОД сдавать паспорта. Написали отчет о поездке. Мы решили по смыслу одинаково написать: отношение было хорошее. Никаких оснований для вторжения в Чехословакию я лично не видел. Вторжение считаю ошибкой. Дата, подпись.

Равнодушная секретарша швырнула наши отчеты в ящик стола и выкинула наши «внутренние» паспорта. Канула в вечность наша поездка, нещедро оплаченная СОД (или КГБ? Или, как теперь говорят, налогоплательщиками?). Прочел кто-нибудь наше скромное мнение, сделал выводы или вовсе нет?

Никогда не узнал этого друг мой Гриша, Царство ему Небесное!

И я не узнал. Когда позже начались неприятности с обкомом и с органами, этот эпизод никогда не упоминался. А впрочем... кто их разберет!

Меня и в Москве сторожило несколько газет. Понятно было, каких формулировок ждут от меня. А героев с Красной площади уже арестовали и собирались судить «за нарушение уличного движения». А в Праге шла активно та самая подмена, о которой кричали дикторы радио в ту ночь: «Запомните наши голоса!» Я запомнил, и потому другие голоса наводили на меня тоску.

В Питер я по совету мамы и при поддержке Наташи не поехал. Маркиш спрятал меня в Дубне — в ста километрах от Москвы. Мне помогли снять там номер в гостинице. Я спал и купался в Волге. Знакомых в этом городе у меня было мало.

Физики бурлили. Я снова спал и купался. Потом один из знакомых — Саша Филиппов — позвал в компанию послушать песни под гитару. Народу пришло много, было тесно. Певец и слушатели сидели вплотную. Пел Александр Галич. Песня «Облака» мне очень понравилась. Были там и другие песни, сатирические, смешные. Но я что-то никак не мог засмеяться.

Душа закрылась.

Варшава-Франкфурт-на-Одере

Весь день поезд шел через Польшу. Виталий Геннадьевич то спал, храпя и облизываясь, то бегал в соседний вагон, о чем-то договаривался, что-то таскал туда-обратно. Его волновала немецкая граница, и интерес ко мне улетучился. Я пытался читать... пытался заняться французским языком... но это были только благие намерения. На самом деле я час за часом смотрел в окно, курил и ни о чем не думал.

Москва все отдалялась, и московские заботы расплывались. А заботы были, и весьма серьезные. Через три месяца я должен был начать — впервые в жизни — снимать «свой фильм»: «ЧЕРНОВ» — моя постановка и сценарий по моей же повести. Всю осень и зиму я готовился. Писал режиссерский сценарий, договаривался с оператором, с художником, создавал группу. Я знакомился с десятками и даже сотнями людей, составлявшими сложный механизм «Мосфильма».

(Прочитал эти строки и сразу многое вспомнил. Все эти коридоры, где, по выражению Сергея Михайловича Эйзенштейна, не ступала нога человека.

Директорский коридор, отсек главного редактора, производственный отдел, корпуса, тон-ателье (там записывали звук), сад, посаженный А.П.Довженко:

Сергею Юрскому не давали снимать фильм! Самому Юрскому!

А я злился, обижался, огорчался и переживал, когда мне зарубили восемь сценариев, которые хотел поставить. Автором одного из сценариев формально был Виктор Мережко, другой сценарий делался по рассказам Чехова, третий по пьесе А.Вампилова, четвертый по А.Куприну. За меня вступились тогда режиссеры: Михаил Ромм, Григорий Рошаль, Александров Алов и Владимир Наумов, Роллан Быков, Георгий Данелия.

Начальство Мосфильма (на самом деле руководство Госкино СССР) было непробиваемо. А я все надеялся и ждал, верил, переделывал сценарии, вносил поправки, писал режиссерские сценарии.

А тут Сергею Юрскому не давали ставить! Прочел я об этом и о многом вспомнил. Уверен, каждый режиссер и сценарист, читая книгу «Игра в жизнь», может назвать немало подобных примеров из своей жизни. — В.В.)

Шел четвертый год перестройки. Крупнейшая кинофабрика страны доживала свои последние сроки, но все еще производила впечатление мощной и неприступной. То, что я проник сюда со своей повестью, можно было назвать чудом. Десяток лет назад я совершил уже пробег по этим коридорам и кабинетам. Тогда я остро пережил жутковатый эффект внезапного очуждения, эффект «мгновенной смены лица». Мне казалось, что я знаю каждый закоулок «Мосфильма». К тому времени я нашагал по этим коридорам не одну сотню километров, с моим участием были насняты здесь и прокручены тысячи метров пленки. Со мной здоровался каждый встречный, и я здоровался с каждым встречным. Мы все знали друг друга... Так казалось. Казалось, пока я шел в гриме и костюме Бендера или Импровизатора, справа от меня шла ассистентка, слева костюмерша... так казалось, пока я был (довольно долго!) снимаемым, утвержденным актером. Но вот меня вдруг перестали утверждать — это еще только начиналось... еще и слухи не успели расползтись... но запах пошел... И тут уж ничего не поделаешь... большинство лиц стали незнакомыми... оставшихся знакомых захлестнули дела, у многих отшибло память... в самых любимых, самых уютных уголках студии как-то разом везде начался ремонт... в очереди в буфет перестали находиться люди, кричащие: «Сюда, сюда, он передо мной занимал!»

Я принес тогда на студию заявку на постановку фильма по повести Зои Журавлевой «Островитяне». Мне нравилась эта повесть, я «заболел» ею. И вот претендовал на то, чтобы стать режиссером. А как раз в это время меня как актера и раз, и два не утвердили на роли... а я лез в режиссеры, то есть в начальники. Ах, как неосторожно! Ах, какая ошибка! Я ведь уже под колпаком, а вести об этом распространяются быстрее света... Да нет, меня принимали... при некоторой настойчивости принимали даже в самых главных кабинетах, но... уж слишком смело сверкали глаза при словах: «Я-то лично был бы за то, чтобы вы попробовали начать переговоры о возможности встретиться с кем-нибудь в Комитете по этому вопросу». Режиссер-то должность распорядительная, а значит, номенклатурная. Потому и стояло отчаянье в глазах того, кто похлопывал меня по плечу и говорил: «Но во всех случаях не надо отчаиваться!»

Странными рывками дело шло — уже и группа создавалась, и с оператором мы познакомились... экономисты начали обсчитывать экспедицию на Дальний Восток... потом все стопорилось, и со мной говорили в больших кабинетах грустные вежливые люди: «Вы, стало быть, даже и беспартийный? А какие у вас отношения с вашим обкомом?.. Странно... очень странно... Тут, может быть... хе-хе... знаете, пятый пункт... Как? Так вы не... Неожиданно... Что, совсем не... ах, отчасти, все-таки... Тут вопрос внешности может играть роль... ах, да, вы же режиссер в данном случае, ха-ха, при чем тут внешность...»

Опустив глаза в пол, тогдашний директор студии (надо сказать, человек мужественный и прямой, у меня осталось к нему чувство симпатии) вручил мне бумагу: «В настоящее время указанная выше должность предоставлена вам быть не может». И мы расстались.

(Конечно, это Николай Трофимович Сизов. Личность по-своему уникальная. Руководил милицией. Затем назначали заместителем председателя Моссовета и одновременно поручили курировать кинолюбительство (как я понимаю, кинолюбительство поддерживалось официальными органами и силовыми ведомствами — это же удобно для сбора информации: кто и где когда и зачем бывал, что можно посмотреть). Я помню наши встречи с ним — со мной он говорил, не опуская глаз в пол. Он со всеми был на «ты». А режиссеры, убеленные сединами, обращались к нему на «вы».

«Ты понимаешь, я хочу дать тебе съемку, и ты, наверное, справишься. Но ты все время выбираешь материал, который не нужен. — Он поднял глаза к потолку. — Сними что-нибудь бодрое, советское, комсомольское: Фильм для детей, азартный, с хорошими пионерскими песнями. Я поддержу».

Помню знаменитую встречу в его кабинете, где речь шла обо мне. Но то, что там произошло, я узнал от других.

Ситуация такая. Генеральный директор Мосфильма, он был в ранге заместителя председателя Госкино СССР, согласился принять группу режиссеров, решивших ходатайствовать за меня.

Мы с Григорием Львовичем Рошалем договорились поехать на Мосфильм вместе. Я должен был заехать за Григорием Львовичем в 9 утра, и в 10 мы планировали войти в приемную Николая Трофимовича Сизова.

— Вдруг он захочет о чем-то спросить тебя — ты обязательно должен ждать в приемной, — объяснял мне Григорий Львович.

В 9.15 мы поймали такси, а в 9.40 остановились у проходной Мосфильма. Направились в приемную Н.Т.Сизова по многочисленным переходам и коридорам

Г.Л.Рошаля на Мосфильме многие знали, любили, уважали и почитали. Поэтому в пути нас все время останавливали. «Как жизнь? Как дела? Какая радостная встреча!» А время-то шло. Я сквозь зубы повторял:

— Григорий Львович, пойдемте, мы опоздаем.

В 10.10 мы вошли в приемную. Там уже ждали нас Александр Алов и Владимир Наумов. Должен был подойти Роллан Быков: Но он опаздывал и его решили не дожидаться.

Они вошли в кабинет, а я остался в приемной.

Минута, две, пять, десять. Через 15 минут в комнату влетел Роллан Быков.

— Рошаль там? Эти там? Наумов и Саша?

Не дожидаясь ответа, рванулся в кабинет Сизова.

Через полчаса все они вышли. Хитро улыбались. Но тогда никто не рассказал мне, что же там произошло — все торопились по каким-то своим делам.

У Ролана Быкова пробы. У Александра Алова и Владимира Наумова съемки, у Григория Львовича Рошаля худсовет. Со словами «потом расскажем» они буквально растворились.

Пришлось мне каждого позднее расспросить отдельно, и вот что я узнал.

Вошли в кабинет Алов, Наумов и Рошаль. Начал разговор обо мне Владимир Николаевич Наумов.

— Николай Трофимович, современной режиссуре не хватает интеллигентности. Я знаю Владимира Шахиджаняна более пяти лет. Это воспитанный, умный, образованный, благородный, нежный, чуткий человек. Он интеллигент в самом высоком понятии слова.

— Да, да. Володя говорит все правильно, — поддакнул Александр Александрович Алов. — Ему обязательно нужно дать постановку.

Минут пятнадцать В.Наумов и А.Алов говорили обо мне в самых превосходных тонах. В это время влетел Быков. И вот что он выпалил сходу:

— Разговор о Шахиджаняне? Та-ак. Это здорово. Ему надо обязательно дать постановку. Он человек невероятной энергии. Я не могу сказать, что он наглец или нахал. Но он может перевернуть горы. Фантастический напор. Организаторские способности. Умение всех подчинить себе. Подавить. Заставить работать на себя. Это будет новое слово. Он комиссар. За ним пойдут люди. Я знаю. Мы знакомы уже 21 год. Пусть немножко перегибает палку. Но это же не страшно. Такие люди нам нужны.

— Подождите, подождите, — вмешался Н.Т.Сизов. — Вот Володя и Саша только что говорили, что ваш Шахиджанян — интеллигентнейший человек и голоса не повысит. Кому верить? А ты, Ролан, утверждаешь, что он наглец: Кому верить!

Тут слово взял Г.Л.Рошаль.

— Я Володю Шахиджаняна знаю с его 12 лет. Да, он такой, — Рошаль развел руками. — В нем все это сочетается. Но ведь это хорошо.

Все засмеялись. Сизов буркнул:

— Ладно, подумаем. Может быть, и дадим постановку в порядке исключения.

Вот такая история. О ней я вспомнил, читая абзац о Николае Трофимовиче Сизове. — В.В.)



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: