18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Лики и маски однополой любви. Лунный свет на заре

Любовь, не смеющая назвать себя

«Любовь, которая не смеет назвать себя» в этом столетии — 

то же самое ве­ликое чувство старшего мужчины к младшему,

какое было между Давидом и Ионафаном, которое Платон

положил в основу своей философии и которое вы найдете в

сонетах Микеланджело и Шек­спира. Эта глубокая духовная

привязан­ность столь же чиста, сколь и совершен­на...

Она красива, утонченна, это самая благородная форма

привязанности. В ней нет ничего неестественного.

 

Оскар Уайльд

 

С переходом правосудия из рук церкви в руки го­сударства костры инквизиции постепенно затухают. За весь XVIII в. во Франции сожгли только семерых содомитов, причем пятеро из них обвинялись также в изнасиловании или убийстве. Содомия превратилась из религиозной про­блемы в социальную. Как сказал один француз в 1783 г., «этот порок, который некогда называли прекрасным пороком, потому что он затрагивал только вельмож, людей духа и Адонисов, стал таким модным, что сегодня во Франции нет такого сословия, от герцогов до лакеев и простонаро­дья, которое не было бы им заражено»1.

Однако его общественная репутация не стала лучше. Мужская и детская проституция, притоны и тайные сооб­щества педерастов существовали всегда. С развитием поли­цейской системы в эпоху абсолютизма информация о них из эпизодической становится систематической. В XVIII в. в парижской полиции был создан специальный отдел для ре­гулярного наблюдения и слежки за «извращенцами». По подсчетам его сотрудников, в 1725 г. в Париже на 600 ты­сяч населения было 20 тысяч содомитов; к 1783 г. их число удвоилось, сравнявшись с числом проституток (разумеется, полицейская статистика никогда и нигде не была достовер­ной, каждый отдел стремился прежде всего доказать свою собственную необходимость). Полиция заводила на них до­сье и периодически устраивала разные провокации, пользу­ясь подсадными утками и т. п. Но ее подход к делу был от­кровенно сословным. Хотя в городе процветала торговля детьми, задержанных покупателей-аристократов большей частью сразу выпускали. Не по зубам полиции было и мас­совое совращение мальчиков в церковных школах и колле­жах. По свидетельству современника, «содомитская прак­тика в коллежах кажется настолько всеобщей, что можно только удивляться, встречая детей, которых их учителя по­щадили», но полиции нравов такие дела были неподвласт­ны, как и взаимоотношения в самой ученической среде.

Вопросом о причинах и возможных способах предотвра­щения «преступлений против естества» серьезно интересова­лись философы эпохи Просвещения.

Шарль Луи де Монтескье (1689—1755) считал их опас­ность сильно преувеличенной: «Преступления против есте­ства никогда не получат большого распространения в обще­стве, если склонность к ним не будет развиваться каким-нибудь существующим у народа обычаем, как это было у греков, где молодые люди совершали все свои гимнастичес­кие упражнения обнаженными; как это есть у нас, где домашнее воспитание стало редкостью; и как мы видим у на-1 родов Азии, где некоторые лица имеют большое количество1 жен, которыми они пренебрегают, между тем как прочие люди не могут иметь ни одной. Не создавайте благоприят­ных условий для развития этого преступления, преследуйте его строго определенными полицейскими мерами наравне с прочими нарушениями правил нравственности, и вы скоро увидите, что сама природа встанет на защиту своих прав и вернет их себе»2.

Вольтер (1694—1778), который в молодости пользовался покровительством влиятельных аристократов-содомитов, но сам был, безусловно, гетеросексуален, не питал к однопо­лой любви ни малейшего сочувствия, тем более что он свя­зывал ее с ненавистным ему католическим духовенством. В статье «Так называемая сократическая любовь» (1764) он даже выражал сомнение в том, что древние греки могли от­носиться к этому пороку терпимо. В полемике со своими врагами, включая Фридриха II Прусского, Вольтер широ­ко пользовался ядовитыми намеками на сей счет. Хотя Вольтер не считал содомию ересью и в более поздней ста­тье высказался против смертной казни за нее, он мотиви­ровал это не гуманитарными, а практическими соображе­ниями: «Эти отбросы лучше было бы похоронить во тьме забвения, чем освещать их в глазах большинства пламенем костров»3.

Кондорсе (1743—1794) сделал к энциклопедической за­метке Вольтера следующее маленькое примечание: «Содо­мия, если она не сопряжена с насилием, не может быть предметом уголовных законов. Она не нарушает прав ника­кого другого человека»4.

Жан-Жак Руссо (1712—1778), который в отрочестве был сильно напуган приставанием взрослого мужчины, отно­сился к педерастии с отвращением. Однако он сознавал, как трудно признаваться в таких вещах даже самому себе. Дени Дидро (1713—1784), у которого было меньше комп­лексов, говорит о содомии спокойно: если нет «естествен­ного сосуда» и нужно выбирать между мастурбацией и одно­полым сексом, то второй способ предпочтительнее. И вообще «ничто существующее не может быть ни противоесте­ственным, ни внеприродным»5. Однако при жизни Дидро этих мыслей не оглашал, а образы лесбиянок у него резко отрицательны.

Итальянский юрист Чезаре Беккариа (1738—1794) в зна­менитом трактате «О преступлениях и наказаниях» (1764) проявил большую смелость, осторожно высказавшись в том смысле, что законы против содомии можно вообще отме­нить, потому что она безвредна и вызывается неправиль­ным воспитанием; кроме того, эти преступления трудно до­казуемы, а их расследование порождает много следственных и судебных злоупотреблений.

Убежденным сторонником полной декриминализации однополой любви, ввиду ее социальной безвредности, был английский философ Иеремия Бентам (1748—1832). В многочисленных заметках и статьях на эту тему Бентам пос­ледовательно, пункт за пунктом, опровергает все ходячие стереотипы, доказывая, что они логически несостоятельны и к тому же безнравственны. «Чтобы уничтожить человека, нужно иметь более серьезные основания, чем простая нелю­бовь к его Вкусу, как бы эта нелюбовь ни была сильна»6. Но опубликовать эти мысли при жизни Бентам не решился.

Тем не менее законодательство постепенно смягчается. В Австрии смертная казнь за содомию была отменена в 1787 г., в Пруссии— в 1794-м. Решающий шаг в ее декримина­лизации сделала Французская революция. В соответствии с принципами Декларации прав человека, французский уголовный кодекс 1791 г. вообще не упоминает «преступле­ний против природы». Кодекс Наполеона (1810) закрепил это нововведение, сделав приватные сексуальные отноше­ния между взрослыми людьми одного пола по добровольно­му согласию уголовно ненаказуемыми. По этому образцу были построены и уголовные кодексы многих других евро­пейских государств. В России, Пруссии, Австро-Венгрии уголовное преследование гомосексуальности продолжалось.

Самой консервативной оказалась Великобритания. В ка­честве реакции на свободолюбивые идеи Французской рево­люции английские власти в конце XVIII в. даже ужесточили уголовные репрессии. В первой трети XIX в. по обвинению в содомии в Англии было казнено свыше 50 чело­век. Уличенных всего лишь «в попытке совершить содо­мию», прежде чем посадить в тюрьму, выставляли к позор­ному столбу на публичное надругательство разъяренной тол­пы, которая оскорбляла, а порой увечила и даже убивала несчастных. На иностранцев это производило удручающее впечатление.

Француз Луи Симон записал в своем дневнике в 1810 г.: «Мы только что прочли во всех газетах полный и отврати­тельный отчет о публичном и жестоком наказании у позор­ного столба нескольких несчастных, уличенных в грязных непристойностях. Я не могу себе представить ничего более опасного, оскорбительного и неразумного, чем грубость и неограниченная публичность такого наказания. Выставле­ние на показ уродств, о существовании которых лучше во­обще не подозревать, загрязняет воображение. И что думать о людях, включая женщин, которые могут часами наслаж­даться трусливым и жестоким нанесением побоев и увечий привязанным к столбу и совершенно беззащитным мужчи­нам!»7

В отличие от прежних времен, когда высокое обще­ственное положение давало иммунитет против судебных преследований, во второй половине XVIII в. обвинение в «неназываемом пороке» стало опасным для людей любого социального статуса. Основанное в 1691 г. Общество для реформы нравов, которое поддерживали влиятельные цер­ковные деятели и несколько монархов, за 46 лет своего су­ществования сумело «разоблачить», обвинив во всевозмож­ных сексуальных грехах, свыше 100 тысяч мужчин и жен­щин. Тем же занималось созданное в 1802 г. Общество для подавления порока.

Самый богатый человек в Англии, талантливый 24-лет­ний писатель Уильям Бекфорд, обвиненный в 1784 г. в сек­суальной связи с 16-летним Уильямом Куртенэ, был вы­нужден на десять лет покинуть Англию, а по возвращении пятьдесят лет жил затворником в своем поместье Фонтхилл. В 1822 г. бежал из Англии застигнутый на месте преступления с молодым солдатом епископ ирландского города Клогер Перси Джослин. Гомосексуальному шантажу при­писывали и самоубийство в августе того же года министра иностранных дел лорда Кэстльри.

Те же причины удерживали за границей лорда Байрона (1788—1824). Любовная жизнь Байрона была очень запутан­ной и сложной. Наряду с увлечением женщинами, с кото­рыми поэт обращался крайне жестоко (по его собственному признанию, его единственной настоящей любовью была дво­юродная сестра Августа), он еще в школе испытывал нежные чувства к мальчикам. «Школьная дружба была для меня страстью (я был страстен во всем), но, кажется, ни разу не оказалась прочной (правда, в некоторых случаях она была прервана смертью)»8. Его отношения с лордом Клэром и Эд­вардом Лонгом оставались, по-видимому, дружески-роман­тическими. Страстная любовь 17-летнего Байрона к 15-лет­нему певчему из церковного хора Джону Эдлстону, которо­му он посвятил свои первые стихи, была одной из самых сильных привязанностей поэта. Смерть юноши была для Байрона тяжелым ударом. Посвященные Эдлстону элегии он зашифровал женским именем Тирзы. В произведениях Бай­рона есть и другие гомоэротические намеки и образы.

Неудачный брак и слухи о его гомосексуальности сдела­ли Байрона парией в лондонском высшем свете и заставили покинуть Англию. В Греции он чувствовал себя во всех от­ношениях свободнее. Его последней любовью был 15-лет­ний грек Лукас, о котором Байрон всячески заботился, хотя не видел с его стороны взаимности. После смерти Байрона его друзья и душеприказчики сожгли некоторые личные документы, которые могли бы скомпрометировать его в английском общественном мнении. Тем не менее, слу­хи ходили, а некоторые реальные гомоэротические приклю­чения Байрона использованы в опубликованной под его именем в 1853 г. якобы автобиографической поэме «Дон Леон» (автор этой подделки до сих пор неизвестен).

Смертная казнь за содомию была в Англии заменена 10-летним тюремным заключением только в 1861 г. (в 1841 г. парламент это предложение отклонил).

Почему же, несмотря на либерализацию законодательства, буржуазное общество оказалось в этом вопросе столь нетерпимым? Рыночная экономика и политическая демок­ратия требуют, чтобы социальное поведение людей было организованным, предсказуемым, рациональным, в чем-то единообразным. В отличие от феодального общества, оно держится не на сословных привилегиях, а на одинаковом для всех праве. Сексуальность, которая по определению спонтанна, изменчива и непредсказуема, в эту систему взглядов не вписывается. Любовь кажется буржуазному со­знанию опасной и разрушительной силой, которую вводят в приемлемые рамки только узы законного брака (узы = цепи, нечто противоположное свободе).

Хотя само гомосексуальное желание не зависит от со­словной и классовой принадлежности, оправдать и принять его могли только стоявшие выше закона аристократические верхи, либо, наоборот, самые низы, деклассированные люмпены, у которых закона вообще не было.

Воспитанному в духе сословных привилегий аристократу чужда идея равенства: я буду делать, что хочу, а другим нельзя. Буржуа спрашивает: «А что, если так будут посту­пать все?» и, естественно, приходит в ужас: люди переста­нут рожать детей, исчезнут брак и семья, рухнет религия и т. д. и т. п. До признания индивидуальных различий, ко­торые, не будучи сословно-классовыми, могут, именно в силу своей индивидуальности, относительно мирно сосуще­ствовать с другими стилями жизни, буржуазному обществу XIX в. было еще очень далеко. Его сексуальная мораль была прокрустовым ложем для всех, но особенно плохо приходи­лось тем, кто «отличался».

Христианское противопоставление возвышенной духов­ной любви и низменной чувственности было возведено в абсолют. В системе викторианских представлений сексу­альная близость, независимо от обстоятельств и мотива­ции, безнадежно снижала моральный уровень взаимоотно­шений. Утратившая невинность женщина переставала быть не только уважаемой, но зачастую и желанной. Один анг­лийский пастор рассказывал, что когда однажды мальчиком он подумал, что невинная чистая девушка станет его женой, он испытал не вожделение, а чувство жалости по по­воду ее унижения9.

Применительно к однополым отношениям, которые нельзя было освятить браком, это означало, что ради сохра­нения самоуважения люди вынуждены были обманывать не только других, но и самих себя, представляя свое влечение исключительно духовным и бестелесным. Однополая лю­бовь была обречена оставаться неназываемой, выступать под чужим именем и не иметь права на телесную реализацию.

Могут ли мужчины любить друг друга? Да, но только если эта любовь несексуальна и называется дружбой. Но сентиментально-романтическая дружба очень часто, особен­но у молодых людей, имеет гомоэротическую подоплеку. «Что такое дружба или платоническая любовь, как не сла­достное слияние двух существ? Или созерцание себя в зер­кале другой души?»10—вопрошал юный Фридрих Шиллер. Дружеские письма немецких романтиков неотличимы от любовных. Клемент Брентано и Людвиг фон Арним, Фрид­рих Шлегель и Фридрих Шлейермахер даже называли свои отношения «браком». Вплоть до середины XIX в., когда та­кие чувства стали вызывать подозрения, философы не боя­лись говорить даже, что дружба между мужчинами имеет не только духовный, но и телесный характер.

Эта эпоха была по-своему наивной и целомудренной. В первой половине XIX в. друзья могли жить в одной комна­те, даже спать в одной постели, и их никто не в чем не по­дозревал. В одних случаях это способствовало телесному сближению. В других случаях соблазн героически преодо­левали. А третьи ни к чему «этакому» и не стремились.

Второй способ оправдания однополой любви — ее элли­низация. Не имея идейной опоры в христианской культу­ре, гомосексуалы находили ее в античности. Примеры муж­ского воинского братства были веским аргументом против представлений о «женственности» однополой любви, а дос­тижения античной культуры, считавшей мужскую любовь нормальной, доказывали ее нравственное величие и твор­ческий потенциал. Гомоэротические интересы стимулировали изучение античности и одновременно черпали в ней поддержку и вдохновение. Немецкий археолог и историк искусства Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768) всегда был неравнодушен к красивым юношам, писал им пламен­ные любовные письма (и был убит пригретым им случай­ным попутчиком), изучение античности открыло ему новый эстетический и моральный идеал мужской красоты, кото­рый он сделал достоянием своих образованных современни­ков.

Но хотя классическая филология и история искусства сделали «греческую любовь» респектабельной, они были вынуждены, вольно или невольно, интеллектуализировать и десексуализировать ее, доказывая, как знаменитый Окс­фордский профессор Уолтер Патер (1839—1894), что красо­та греческих скульптур была бесполой и неэротической. А уж что делали древние греки в постели, и вовсе оставалось загадкой.

Греческие и римские тексты, изучавшиеся в английских школах и университетах, подвергались жесткой цензуре и даже фальсификации. Упоминания о мужской любви ис­ключались, а дружба рисовалась исключительно духовной. Слово «любовник» переводилось как «друг», «мужчина» — как «человек», «мальчик» — как «молодой человек». «Пир» Платона не изучали вовсе. Цензурные ограничения созда­вали у юношей ложные, идеализированные представления об античной культуре и одновременно стимулировали инте­рес к тому, что от них так тщательно скрывали. Английс­кий поэт Перси Биши Шелли, переводивший греческую классику, искренне не мог поверить, что обожаемые им древние греки любили друг друга не только духовно, но и телесно. Подобные предположения казались ему «смешны­ми и оскорбительными».

Еще труднее было осознать собственные чувства и склон­ности. Отпрыски аристократических фамилий, где гомосек­суальность была семейной традицией, рано научались жить двойной жизнью, понимая, что если ты сумеешь избежать скандала, делать можно все, что угодно. Выходцам из сред­него класса и духовного сословия, которые всерьез принимали внушенные им ценности и нравственные принципы, было гораздо труднее. Многие из них не могли ни лицеме­рить, ни принять собственную сексуальность. Отсюда — трагическая разорванность и противоречивость их самосоз­нания и поведения.

Знаменитые английские мужские аристократические школы (Итон, Харроу и др.) были интернатами, мальчики не только учились, но и жили вместе. Раздельное обуче­ние, тем более разновозрастное и интернатное, всегда бла­гоприятствует однополым влюбленностям и сексуальным контактам. В этих «сексуальных концлагерях» гомоэротические традиции и нравы передавались из поколения в по­коление".

Первый приказ, который получил от одного из своих со­учеников в 1817 г. будущий писатель Уильям Теккерей, как только он появился в школе, был: «Приди и трахни меня»12. Жалобы на «грубость и животность в спальнях» — общее ме­сто школьных воспоминаний. Писатель Робин Моэм (1916—1981) рассказывает, что едва он устроился в своей комнате в Итоне, как пришел одноклассник, спросил, ма­стурбирует ли он, ощупал его половые органы, объяснился в любви и мгновенно уговорил отдаться; связь эта продол­жалась два года13.

Сексуальным контактам между мальчиками способство­вала не только сексуальная депривация, но и многое дру­гое: общие постели (в Харроу мальчики спали по двое до 1805 г.), отсутствие возможностей для уединения (в некото­рых школах туалеты не запирались, а то и вовсе не имели дверей), публичные порки, которые осуществляли не толь­ко учителя, но и старшие ученики, и конечно же абсолют­ная власть старших над младшими. Эта власть была одновре­менно групповой (в школе всем распоряжался старший, шестой класс, и каждый старшеклассник мог приказывать любому младшекласснику) и индивидуальной. Старшек­лассник мог сделать младшего своим «фагом» (fag), слугой, который беспрекословно обслуживал хозяина, чистил его обувь, убирал постель и т. п. и за это пользовался его по­кровительством. Быть фагом авторитетного шестиклассника было почетно, а красивый фаг, в свою очередь, повы­шал престиж хозяина.

Мужские, тем более подростковые, сообщества всегда отличаются жестокостью и повышенной сексуальностью. Английская школьная система, ориентированная на воспи­тание будущих лидеров, сознательно культивировала агрес­сивную маскулинность. Центром всей школьной жизни были соревновательные спортивные игры (регби, футбол и т. д.), участие и успех в них определяли статус мальчика в школе и отношение соучеников значительно больше, чем учебные успехи. В спортивных играх была и своя эротика, удовлетворявшая мальчишескую потребность в телесных контактах. Силовые атлетические контакты считались не­сексуальными, но кто мог это гарантировать?

Культ групповой солидарности, товарищества и дружбы, часто имеющий неосознанную гомоэротическую окрашен­ность, красной чертой проходит через английскую, да и всякую другую, школьную повесть. Если первые влюблен­ности в девочек, возникновению которых благоприятствует совместное обучение, в дальнейшем перекрываются более серьезными взрослыми романами и становятся для юноши только вехами взросления и роста, то гомоэротические влюбленности, именно потому, что они большей частью остаются невостребованными и нереализованными, сохра­няются в памяти как нечто совершенно особенное и нево­образимо прекрасное, по сравнению с чем взрослая любовь к женщинам иногда кажется ничтожной.

Самый яркий человеческий документ викторианской го­мосексуальности — автобиография уже знакомого нам Джо­на Аддингтона Саймондса (1840—1893)14. Сын богатого и властного лондонского врача, рано потерявший мать, бо­лезненный и нежный мальчик, Саймондс с раннего детства чувствовал свою сексуальную необычность. В 8 лет ему ча­сто снилось, что он сидит на полу, окруженный голыми матросами, которые делают с ним что-то сексуальное, а он с удовольствием называет себя их «грязной свиньей» (на са­мом деле он никогда не видел голого мужчины). Миловид­ный мальчик, Саймондс считал себя уродливым и непривлекательным, его учебные успехи в начальной школе были посредственными, тем не менее он верил, что должен со­вершить что-то великое.

В Харроу он чувствовал себя одиноким, сторонился со­ревновательных силовых игр, не мог ни бросать мяч, ни свистеть, как другие мальчики, и мучительно им завидо­вал. Хотя его неудержимо привлекали большие и сильные мальчики, грубая чувственность одноклассников его оттал­кивала: «Каждый симпатичный мальчик имел женское имя и был либо публичной проституткой, либо «сукой» (bitch) одного из старших учеников. «Сукой» назывался мальчик, отдававшийся другому для любви. Разговоры в спальнях и в классах были невероятно грязными. Там и сям можно было видеть онанизм, взаимную мастурбацию, возню голых мальчиков в постели. Во всем этом не было ни утонченно­сти, ни чувства, ни страсти, одна только животная по­хоть»15. С греческой любовью, о которой грезил Саймондс, тут не было ничего общего.

Когда в январе 1858 г. его одноклассник Альфред Пре­тор в доверительном письме похвастался Саймондсу, что стал любовником директора школы доктора Вогэна и в до­казательство показал любовную записку последнего, Сай­мондс почувствовал себя задетым. Дождавшись окончания школы, чтобы самому остаться в стороне, он передал до­веренные ему интимные письма своему отцу, который уг­розой позорного разоблачения заставил Вогэна уйти в от­ставку и отказаться от предложенного ему епископского сана. Причины внезапного крушения блестящей карьеры Вогэна стали известны лишь много лет спустя, после его смерти. Одноклассники, знавшие о грязной роли Саймондса в этом деле, навсегда порвали с ним отношения.

Донести на учителя было гораздо проще, чем совладать с собой. Весной 1858 г. во время церковной службы Сай­мондс был поражен голосом и внешностью мальчика-пев­чего Уилли Дайера. Утро своей первой встречи с Уилли Саймондс считал днем рождения своего подлинного Я. Но что он мог сделать? За все время их романа застенчивый Саймондс лишь дважды поцеловал мальчика в губы, причем в первый раз едва не потерял сознание от страсти. Сре­ди его оксфордских профессоров и товарищей было много открытых приверженцев «греческой любви», с которыми он мог говорить, не боясь разоблачения. Но совместить любовь с чувственностью он не мог. Узнав о дружбе сына с Уил­ли, Саймондс-старший потребовал прекратить компромети­рующие отношения, и тот послушно пожертвовал своей первой любовью, хотя несколько лет тайно переписывался с Уилли и оплатил его профессиональное обучение.

Расставшись с Уилли, Саймондс влюбился в другого мальчика-певчего Альфреда Брука. Это увлечение было го­раздо чувственнее первого. Сильное тело Альфреда терзает воображение Саймондса, лишает его покоя и сна. В своих дневниках он описывает не только легкие волосы, блестя­щие темно-синие глаза и вибрирующий голос юноши, но и его мускулистые бедра и «большие похотливые яйца»16. Казалось бы, дебют состоялся? Альфред, поддерживавший небескорыстные отношения с богатыми оксфордскими сту­дентами, готов отдаться Саймондсу, но тот среди ночи от­сылает его: он мечтает о мужском теле, но не может уни­зиться до физического контакта.

Сексуальная неудовлетворенность вызывает нервное пере­напряжение. Чтобы избавиться от гомоэротических наваж­дений, Саймондс старается увлечься женщинами. Врач, к которому его направил отец, рекомендует завести любовни­цу или жениться. В 1864 г. 23-летний Саймондс женился. Он уважает и, как ему кажется, любит свою жену. В пер­вую брачную ночь его половой орган оказался достаточно мощным и готовым к работе, хотя, как и его хозяин, не знал, что нужно делать: «природа отказалась показать мне, как осуществлять акт»17. Через несколько дней все налади­лось и Саймондс с женой в положенные сроки произвели на свет четырех дочерей. Но в первые же дни брака Саймондс обнаружил, что, хотя физический контакт с женщиной не вызывает у него отвращения, он оставляет его холодным.

Путешествуя по Европе, Саймондс завязывает дружеские отношения с юношами из простонародья, которые позво­ляют странному англичанину трогать их и любоваться их нагими телами; они пошли бы и на большее, но Саймондс не знает, что ему нужно. Платный, коммерческий секс для него морально и психологически неприемлем.

Осенью 1868 г. знакомый директор школы пригласил Саймондса встретиться с группой старшеклассников, и тот сразу же влюбился в 17-летнего Нормана Мура. Мур был сексуально искушеннее Саймондса, спать с мужчинами ему было не в новинку, он благосклонно принял объяснение Саймондса в любви и стал его учеником и другом. Норман часто бывает у Саймондса в доме, вызывая ревность его жены (после объяснения с мужем она поняла и приняла эти отношения). Саймондс водит его по театрам, берет с со­бой в поездку по Европе, они живут вместе, спят в одной постели, предаются любовным ласкам, Саймондс говорит о нем с друзьями, посвящает ему стихи. Но постоянные романы Мура с младшими мальчиками вызывают у него ревность.

В феврале 1877 г. Саймондс впервые в жизни провел ночь с молодым солдатом в лондонском мужском борделе и его поразила спокойная простота молодого человека, для которого в сексе не было ничего позорного или противоес­тественного. После этого, читая лекцию о ренессансной Флоренции в рафинированной аудитории, Саймондс вдруг почувствовал, что душа его не здесь, она «жаждет солда­та»18. Он завязывает интимную дружбу с 19-летним швей­царцем Христианом Буолем, который спит с ним в одной постели, позволяя любоваться «нагим великолепием своего совершенного тела»19. «Он принимал меня таким, какой я есть, а я не просил ничего, кроме его близости. Для меня было достаточно просто быть с ним»20. Когда Буоль, при материальной поддержке Саймондса, женился на любимой Девушке, ему наследовали другие молодые крестьяне, по­чтальоны, лесорубы, ремесленники и т. д. Последней лю­бовью Саймондса был 24-летний венецианский гондольер Анджел о Фусато, которому он помог жениться на любимой Женщине и посвятил несколько стихов.

Современным людям, выросшим в атмосфере сексуаль­ной свободы, поведение и рассуждения Саймондса могут показаться странными: он смущается, стыдится телесной стороны секса, ищет оправданий своей «извращенности». Но именно это и делает его типичным викторианцем.

Конечно, не все викторианцы были такими закомплек­сованными. Тем не менее выбор, не всегда сознательный, между принятием или подавлением своей гомоэротики, или ее сублимацией в творчестве или переводом в другой соци­альный контекст (коммерческий секс или «дружба» с юно­шами из народа) мало кому давался легко.

Первоначальное викторианское понимание однополой любви было аристократически-эстетским. Постепенно ее образ демократизируется. Причины этого были довольно прозаическими. Поскольку гомосексуальные отношения с людьми собственного круга жестко табуировались, для удов­летворения сексуальных потребностей нужно было спускать­ся по социальной лестнице вниз («натуральные» джентльме­ны тоже начинали сексуальную жизнь с проститутками или с прислугой). В рабочей среде на эти вещи смотрели про­ще. Из-за жилищной скученности мальчики часто спали в одной постели, им не приходилось стесняться друг друга. Кроме того, им нужны были деньги. Принимая ухаживания богатого покровителя, юноша из рабочей среды, даже если однополый секс ему самому доставлял удовольствие, не должен был задумываться, не является ли он извращенцем. У него был ясный мотив — деньги, который безусловно пе­рекрывал все остальное. На одном из судебных процессов 1890-х годов семнадцатилетний лондонец Чарльз Сикбрум показал: «Меня спросили, согласен ли я лечь в постель с мужчиной. Я сказал «нет». Он сказал: «Ты получишь за это четыре шиллинга» — и убедил меня»21.

Для представителей средних слоев все было сложнее. В обществе королевских гвардейцев, матросов и молодых ра­бочих, они чувствовали себя в большей безопасности, чем в собственной среде: тут все было анонимно, а от неприят­ностей можно было откупиться. Но кроме секса, викторианцам были необходимы иллюзии. Образы сильных, мас­кулинных и потенциально опасных молодых самцов особен­но волновали их эротическое воображение по контрасту с их собственной, и всего своего класса, изнеженностью. Со­блазн брутального пролетарского секса в противоположность импотенции господствующего класса отлично выражен Дэ­видом Генри Лоуренсом в «Любовнике леди Чаттерли». В гомоэротическом варианте это выражалось еще сильнее (Лоуренс и сам был не чужд подобных чувств).

Писатель Э[двард] М[орган] Форстер (1879—1970) мечтал «любить сильного молодого мужчину из низших классов и быть любимым им»22. Его первым настоящим сексуальным партнером стал в 1915—1919 гг. молодой трамвайный ваго­новожатый в Александрии Мохаммед эль Адл, а самой боль­шой и длительной любовью Форстера был полицейский Боб Бэкингем, их отношения продолжались и после женитьбы Боба (его жена приняла старого писателя, Форстер даже умер у них дома). В представлении младшего современни­ка и друга Форстера Джозефа Рэндольфа Аккерли (1896— 1967), «идеальный друг» должен быть «животным челове­ком. Совершенное тело самца, всегда готовое к услугам с преданностью верного и не рассуждающего зверя»23.

Поскольку большинство этих рафинированных интеллек­туалов придерживались левых политических взглядов, эро­тическая романтизация дополнялась социально-политичес­кой идеализацией «простого человека». Юноши из рабочей среды казались им воплощением цельности, моральной чи­стоты, отзывчивости и эмоционального тепла, а их соб­ственные сексуальные отношения с ними выглядели прояв­лением демократизма, нарушением сословных и классовых границ. Отдаваясь пареньку из низов, которого он содер­жал и старался окультурить, рафинированный интеллигент не просто удовлетворял свой сексуальный мазохизм, но символически отказывался от классовых привилегий, вос­станавливал социальную справедливость и равенство. Вле­чение к молодому рабочему выражало любовь к рабочему классу и готовность служить ему. Роман с юным пролета­рием был чем-то вроде социалистической революции в од­ной отдельно взятой постели.

Это переплетение сексуальной потребности с интелли­гентским социальным мазохизмом, чувством вины перед обездоленными и их идеализацией (народничество, маркси­стская утопия рабочего класса) существовало и в гетеросек­суальном варианте (идея женитьбы на проститутке для спа­сения «падшей женщины»), но среди гомосексуалов оно было значительно сильнее. Хотя эти иллюзии постоянно разрушались жизнью — «простые» юноши при ближайшем рассмотрении оказывались, как правило, примитивными, интеллектуально неразвитыми и к тому же меркантильны­ми, воспринимавшими своих покровителей как дойных ко­ров, — сентиментальным интеллигентам было трудно изба­виться от стереотипов, в которых сексуальная утопия так красиво сливалась с социальной, а их собственные, не до конца принятые, сексуальные потребности возводились в ранг «миссии». Гонимая эротика порождала властную по­требность добиваться освобождения не только себе подоб­ных, но и вообще всех угнетенных. Среди гомосексуалов первой половины XX в. были чрезвычайно сильны левора­дикальные, марксистские и анархические идеи. Именно это помогло в 1930-х годах ГПУ практически бесплатно за­вербовать в свои агенты молодых кембриджских интеллекту­алов Кима Филби, Гая Берджесса и их друзей.

Новые социальные контексты рождали потребность в но­вом самосознании и новом определении сущности однопо­лой любви. Религиозное понятие «порока» давно уже себя исчерпало. Понятие «преступления» также вызывало возра­жения, при наличии добровольного согласия тут нет жерт­вы. Новую парадигму для объяснения, а фактически — для социального конструирования однополой любви дали сексо­логи, которые не только прорвали завесу молчания и спо­собствовали либерализации законодательства, но и дали гомосексуалам новый стержень для самосознания и социаль­ной идентичности.

Быть больным неприятно, но лучше, чем преступником и вообще «неназываемым». В жизни Оскара Уайльда был период, когда он постоянно говорил о «Сексуальной пси­хопатии» Крафт-Эбинга. Марсель Пруст читал Крафт-Эбинга и Эллиса. Французский писатель американского происхождения Жюльен Грин (р. 1900) с детства влюблялся в мальчиков, но понятия не имел, что это значит, пока в студенческие годы такой же закомплексованный приятель не дал ему книгу Эллиса: «Оставшись один, я открыл кни­гу, и она меня потрясла...В течение нескольких минут весь мир изменил свой облик в моих глазах, стены моей тюрь­мы исчезли, как туман под дуновением ветра. Оказывает­ся, я не один»24.

Сексологические идеи и понятия быстро стали достоя­нием массовой прессы и художественной литературы. Ли­тературные персонажи и их авторы приняли предложенные медициной образы и стали разыгрывать предусмотренные сценарием роли. Однако медикализация однополой люб­ви, как и сексуальности вообще, будучи исторически не­избежной, означала также большие социальные и психо­логические издержки. Не уничтожая старой стигмы, меди­цинская концепция гомосексуальности придала ей необы­чайную стабильность. Если человеку говорили, что он преступник, он мог протестовать, доказывая чистоту своих намерений. Против врачебного диагноза он был бессилен: доктор знает лучше. Максимум, на что могли рассчиты­вать больные люди, — снисходительное и подчас брезгли­вое сочувствие: да, конечно, это не их вина, но все-таки...

Неоднозначными были и сдвиги в общественном созна­нии. Психологизация гомосексуальности сделала видимыми такие ее признаки, которым раньше не придавали значе­ния. Сверхбдительные викторианцы, по невежеству, мог­ли не замечать даже самых очевидных проявлений гомоэротизма. Это распространялось и на искусство. Известный английский художник Генри Скотт Тьюк, «Ренуар мальчи­шеского тела», рисовал очаровательных нагих мальчиков, но поскольку их гениталии были прикрыты, никаких про­блем у художника не возникало. Не видели гомоэротических мотивов в творчестве Редьярда Киплинга, любимого поэта королевы Виктории лорда Альфреда Теннисона (1809—1892) или Уолтера Патера.

В хвалебной рецензии на сборник стихов преподобного Эдвина Эммануила Брэдфорда (1860—1944) в журнале«Westminster Review» говорилось: «Дружба между двумя мужчинами и особенно дружба между мужчиной и мальчи­ком — главная тема многих стихов доктора Брэдфорда. Он, как Платон, чувствителен к красоте незагрязненной юности». Между тем некоторые стихи Брэдфорда, мягко говоря, наводят на размышления. В стихотворении «На­конец!» тринадцатилетний мальчик по дороге из церкви форменным образом объясняется своему наставнику в любви, и тот с восторгом ее принимает: «Что я сказал или сделал — абсолютно неважно; я видел, что нравоучения не нужны. Наверное, мы вели себя как пара глупцов, но никто этого не видел и не слышал... Я никогда не забуду ту июньскую ночь, когда запах сена или свет луны заста­вили застенчивого мальчика сломать лед — в конце кон­цов, пора это было сделать»25. Позже, когда блаженное неведение сменилось опасливым полузнанием, такая, в самом деле невинная, педофильская лирика могла бы до­рого обойтись автору.

Еще тщательнее маскировались гомоэротические чувства в пуританской Америке. Как и в Европе, единственным морально приемлемым контекстом для выражения этих чувств была дружба между мужчинами, в которой чувствен­ность оставалась неосознанной или сублимированной. Та­кие отношения ярко описывали философ-неоплатоник Ральф Уолдо Эмерсон (1803—1882), переживший в годы своей учебы в Гарварде сильную влюбленность в однокласс­ника, и его друг и единомышленник писатель Генри Дейвид Торо (1817-1862).

Хотя Герман Мелвилл (1819—1891), в отличие от одино­кого Торо, был женат и имел четверых детей, он не мог найти человека, который бы удовлетворил его потребность в любви26. В юности Мелвилла одолевала романтическая тяга к южным морям и приключениям, он побывал юнгой, матросом и китобоем, прожил несколько месяцев среди полинезийцев. Море для него — совсем особая стихия. Главное очарование мореплавания — принадлежность к зам­кнутому мужскому сообществу, В сложной форме философско-приключенческого романа Мелвилл описывает мужскую дружбу, которая преодолевает все границы повседнев­ного быта, включая социальное и расовое неравенство. Эти отношения не лишены и телесности. Лирическому герою «Моби Дика» юному Измаилу приходится из-за отсутствия в гостинице отдельного номера провести ночь в одной по­стели со страшным гарпунщиком Квикегом. «Назавтра, когда я проснулся на рассвете, оказалось, что меня весьма нежно и ласково обнимает рука Квикега. Можно было по­думать, что я — его жена»27. В «Моби Дике» много фалли­ческих символов. Выдавливание спермы кита доставляет китобоям особое удовольствие. Мелвилл различает мужс­кую дружбу и обычное корабельное мужеложство, которое просто воспроизводит существующую в гетеросексуальных отношениях структуру власти. Противопоставляя совмест­ную или взаимную мужскую мастурбацию содомии, он ви­дит в этом не только эротический, но и социальный смысл: вместе «кончать» — нечто совсем другое, чем драться друг с другом или сообща охотиться на китов28. Многие гомоэро­тические образы и аллюзии Мелвилла, как и его младшего современника, классика американской литературы Генри Джеймса (1843—1916), расшифрованы только в последние десятилетия.

Достаточно зашифрован и самый знаменитый из амери­канских «голубых» классиков Уолт Уитмен (1819—1892). Уитмена привлекали юноши из рабочей среды, в которых он видел воплощение мужественности и нравственных дос­тоинств, и раненые мальчики-солдаты (некоторым из них было по 13—15 лет), за которыми поэт ухаживал в госпита­ле в годы Гражданской войны и потом обменивался нежны­ми письмами. «Я люблю мальчиков, которым нравится, что они мальчики, и мужчин, которые остаются мальчика­ми. С какой стати мужчина должен отказываться быть маль­чиком?» — писал он в старости29. Один из друзей поэта на­зывал его «великой нежной матерью-мужчиной»30. Хотя на прямой вопрос Карпентера о природе его чувств поэт отве­тил уклончиво, в «Листьях травы» и в сборнике «Каламус» (от греческого calamos — тростник, от которого произошло название свирели, распространенного символа любви между мужчинами) Уитмен любовно воспевает мужское брат­ство, говорит об объятиях и поцелуях между мужчинами и употребляет слова «друг» и «любовник» как синонимы.

 

Мужчина или женщина, я мог бы сказать вам, как я люблю вас, но я не умею,

Я мог бы сказать, что во мне и что в вас, но я не умею, Я мог бы сказать, как томлюсь я от горя и какими пульсами бьются мои ночи и дни31.

 

Поэзия Уитмена не была исключительно гомоэротической, и это сделало ее достоянием широкого круга людей, но подготовленные личным опытом читатели чувствовали ее скрытый подтекст.

Чтобы индивидуальные психосексуальные особенности превратились в социальную идентичность, нужна была глас­ность. И она действительно пришла в конце XIX в. в виде серии отвратительных скандалов и судебных процессов.

Героем одного из них был Оскар Уайльд (1852—1900). Гомоэротизм знаменитого драматурга не был в Англии боль­шим секретом. Его манеры и дружеские связи вызывали пересуды еще в студенческие годы в Оксфорде. Уайльд пе­реписывался с Саймондсом, во время поездки в США встречался с Уитменом. Увлечения красивыми мальчиками оставались эстетски-платоническими и не помешали Уайль­ду жениться и произвести на свет двоих сыновей. Впервые Уайльда в 1886 г. соблазнил 17-летний студент Роберт Росс,«маленький Робби».Их недолгая связь открыла Уайльду его подлинную сущность, он перестал жить с же­ной (та не догадывалась об истинной причине охлаждения мужа), зато его стали постоянно видеть в обществе юных проститутов. Главной любовью Уайльда в начале 1890-х го­дов был 25-летний Джон Грэй, фамилию которого он дал своему знаменитому литературному герою; имя Дориан вы­зывало в памяти дорическую любовь.

«Портрет Дориана Грея» (1890), подобно пьесам Уайль­да, стал знаменем эстетизма и раздражал консерваторов яз­вительными нападками на обыденную мораль, скепсисом и идеей вседозволенности. Это было также первое изображение однополой любви в серьезной английской литературе. Хотя прямо о ней ничего не сказано, подготовленному чи­тателю все достаточно ясно. Лорд Генри женат, но жена его оставила. Он снимает для себя и Дориана домик в Алжире (любимое место отдыха английских гомосексуалов) и стре­мится духовно оплодотворить молодого человека. Сесиль Холуорд откровенно влюблен в Дориана, сравнивая его лицо с лицом Антиноя. Дориан понимает, что чувство ху­дожника к нему — из той же категории любви, какую ис­пытывали Микеланджело, Монтень, Винкельман и Шекс­пир. Подозрительно выглядело и любование автора красо­той своего героя, хотя его отношение к нему неоднознач­но — повесть могла читаться и как история развращения юноши опасными идеями лорда Генри. После публикации книги крупнейший английский книгопродавец отказался распространять ее, считая «грязной», однако она имела шумный успех среди молодежи и за рубежом.

К несчастью Уайльда, среди его страстных поклонников оказался начинающий поэт, 21-летний красавец лорд Аль­фред Дуглас (1870—1945). Перечитав «Портрет» не то 9, не то 14 раз, он написал Уайльду письмо, они встретились и вскоре стали любовниками. Юный Бози, как называли его друзья, по-своему любил Уайльда, но это был типич­ный Нарцисс, который может только брать. Он разоряет и компрометирует Оскара, втягивает его в отношения с мальчиками-проститутами, они соперничают между собой из-за этих мальчиков. Бози забывает в карманах любовные письма Уайльда, и тот вынужден выкупать их у шантажис­тов. Оскар и Альфред живут вместе, показываются в све­те, давая пищу сплетням. Буйный и вздорный характер Бози провоцирует частые ссоры, Уайльд несколько раз пытается порвать отношения, но у него не хватает характе­ра, — как только Бози просит прощения, Уайльд сдается.

В дело вмешивается отец Бози, старый маркиз Куинсбери. Не найдя общего языка с сыном, который его нена­видит, Куинсбери послал Уайльду открытую записку, в ко­торой назвал его «сомдомитом» (именно так). Благоразум­ные друзья советовали Уайльду пренебречь оскорблением или на время уехать за границу, но под нажимом Бози Уайльд возбуждает дело о клевете. Это была большая глу­пость. Литературные обвинения и буквальное истолкование любовных писем к Бози Уайльду удалось отвести, но когда адвокаты маркиза предъявили суду список из 13 мальчиков, с указанием дат и мест, где писатель с ними встречался, он стал из обвинителя обвиняемым.

На первом суде Уайльд держался героически, защищал чистоту своих отношений с Дугласом и отрицал их сексуаль­ный характер. Его речь, из которой взят эпиграф к этой главе, произвела на публику впечатление. Доказать «чисто­ту» отношений с юными проститутами было сложнее. Уайльд и тут был блестящ.

 

– «Почему вы общались с этими юношами?

– Я люблю юность (смех).

– Вы возводите юность в ранг божества?

– Мне нравит­ся изучать молодых во всем. В молодости есть что-то чару­ющее»32.

 

Но дело было заведомо безнадежным. Куинсбери был оправдан, а против Уайльда возбуждено уголовное дело. Друзья советовали ему бежать во Францию, он отказался, был арестован и посажен в тюрьму (Бози благоразумно ук­рылся во Франции). В итоге нового процесса Уайльд и один из проститутов были приговорены к двум годам катор­жной тюрьмы. Началась дикая травля в печати.

«Никогда еще нам не преподавался более драматичный и своевременный урок попусту растраченной жизни, — писа­ла «London Evening News». — Англия терпела этого Уайльда и ему подобных слишком долго. Прежде чем он нарушил законы своей страны и оскорбил человеческое достоинство, он был социальной чумой, центром интеллектуальной кор­рупции. Он был одним из верховных жрецов той школы, которая атакует все здоровое, мужское, простые идеи анг­лийской жизни, противопоставляя им ложных богов дека­дентской культуры и интеллектуального разврата... Ему и таким, как он, мы обязаны распространением морального разложения среди молодых людей, чьи способности могли бы сделать честь их стране... Судьба Уайльда научит их, что талант не оправдывает пренебрежения ко всем моральным запретам...»33

За этим — два года тюремного заключения (Уайльд рас­сказал о них в «Балладе Редингской тюрьмы»), отягощен­ные напряженными отношениями с Дугласом, которого Уайльд продолжал любить и в то же время считал виновни­ком своих несчастий. В обращенной к Альфреду исповеди De Profundis (1897) он не только сводит их личные счеты, но и защищает свою любовь против жестокого общества и несправедливых законов. Однако силы Уайльда были подо­рваны. После освобождения в мае 1897 г. он живет во Франции, снова сходится с Бози, они не могут жить ни вместе, ни друг без друга («Я люблю его, как любил все­гда, с чувством трагедии и гибели»34). Опять непосильные расходы, общие мальчики, безденежье, отвернувшиеся друзья. Самым верным оказался «маленький Робби», кото­рый после смерти Уайльда как его литературный душепри­казчик расплатился с долгами писателя и помогал его детям; после смерти его прах захоронен в могиле Уайльда на клад­бище Пер Лашез.

Процесс Уайльда многих напугал, но в его лице геи при­обрели символическую фигуру мученика, очень важную для их будущего освободительного движения.

Другая серия скандалов, с явной политической подопле­кой, разразилась в Германии. В ноябре 1902 г. покончил самоубийством богатейший промышленник, глава знамени­того концерна Фридрих Крупп, после того как левая пресса разоблачила гомосексуальные оргии на его вилле на острове Капри. Вскоре затем журналист Гарден разоблачил гомо­сексуальные связи нескольких лиц из ближайшего окруже­ния Вильгельма II, включая личного друга кайзера князя Эйленбурга-и-Хертфельда и племянника знаменитого фель­дмаршала графа Куно фон Мольтке.

Подобно Уайльду, оскорбленные аристократы обрати­лись в суд и категорически отрицали свою гомосексуаль­ность. Да, говорил Эйленбург, «я был в юности востор­женным другом и горжусь этим... Одна из тончайших не­мецких добродетелей — способность к дружбе. У меня были глубокие отношения с мужчинами, которым я писал вос­торженные письма, и я не жалею об этом. Мы знаем, что наши великие герои, Гете и другие, тоже писали своим друзьям нежные письма»35. Но перед свидетельством бавар­ского рыбака Эрнста, сексуальными услугами которого он пользовался в своем родовом замке, князь был бессилен.

Для Эйленбурга эти услуги не имели абсолютно ничего общего с его отношениями с Мольтке. Для молодого Эрн­ста эпизодические сексуальные контакты с князем были не только выгодны, но и почетны. Националистически на­строенная буржуазия не желала понимать этих тонких разли­чий. Для нее гомосексуальность была просто знаком и сим­волом социального разложения.

Скандальные процессы начала XX в. показали европей­ским гомосексуалам, что их судьба — всего лишь разменная монета в политической борьбе, и, если они не хотят оста­ваться вечными жертвами, им нужно стать борцами. Но и сами они, и условия их жизни были такими разными...

В Англии между двумя мировыми войнами главными рассадниками и духовными центрами однополой любви ос­тавались Оксфорд и Кембридж. Именно в Кембридже воз­ник кружок так называемых «Кембриджских апостолов», позже получивший название группы Блумсберри (по имени района в Лондоне, где они с 1904 г. регулярно собирались в доме сестер Стивен на Гордон-сквер). Наиболее известны­ми членами этого интеллигентского кружка-салона были популярный романист Литтон Стрэчи (1880—1932), эконо­мист Джон Мейнард Кейнз (1883—1946), историк Голдсуорси Дикинсон (1862—1932), писатель Э.М.Форстер (1879—1970), писательница Вирджиния Вулф (1882—1942). Свободная дружеская атмосфера благоприятствовала воль­ным разговорам и шуткам, в традициях Уайльда. Некото­рые члены кружка были связаны любовными отношениями. Хотя никто из них, за исключением Форстера, не выступал публично в защиту однополой любви, они язвительно вы­смеивали викторианское ханжество и не стеснялись собст­венной гомосексуальности, причем их высокая интеллекту­альная репутация придавала респектабельность и ей.

 

Во Франции необходимости в политическом движении в защиту гомосексуалов не было. Общественное мнение здесь также было терпимее, пока речь шла только о частной жиз­ни. Многие английские и американские гомосексуалы, подвергавшиеся травле у себя на родине, находили убежи­ще в Париже. Не особенно волновала французов и мужс­кая проституция. Тем не менее, открыто защищать и пропа­гандировать гомосексуальность было нельзя. Два гомоэротических журнала «Inversions* (1924) и «Amitie» (1926) были сразу же запрещены полицией.

Главную роль в «респектабилизации» однополой любви во Франции сыграла художественная литература. Ни в од­ной национальной литературе XIX—XX вв. эта тема не за­нимает такого большого места, как во французской.

Гомоэротические сюжетные линии присутствуют у О. Бальзака (1799—1850) в описании отношений между бег­лым каторжником Жаком Колленом (он же — Вотрен) и молодым Люсьеном де Рюбампре.

Громким событием окололитературной жизни начала 1870-х годов был роман Поля Верлена (1844—1896) и Артюра Рембо (1854—1891). Любовь с первого взгляда возникла в 1871 г., когда женатому Верлену было 26, а Рембо— 16 лет, продолжалась два года и стала достоянием гласности из-за своей горячности и драматизма (неуравновешенный Верлен даже стрелял в Рембо, за что попал на два года в тюрьму). Ее поэтическим выражением стали несколько гомоэротических стихотворений обоих поэтов и совместно на­писанный порнографический «Сонет о заднем проходе».

Гюстав Флобер (1821—1880) в своем ироническом слова­ре определил педерастию как «болезнь, которая поражает всех мужчин определенного возраста» (сам Флобер, как видно из его писем друзьям из Туниса и Египта, также был ей подвержен). «Цветы зла» Шарля Бодлера (1821 — 1867) первоначально назывались «Лесбиянки». Тема мужской любви звучит в «Песнях Мальдорора» графа де Лотреамона (псевдоним Исидора Дюкасса, 1846—1870).

В начале XX в. художественным исследованием гомосек­суального желания занялись признанные классики. Причем, если для Ромена Роллана и Роже Мартен дю Гара, посвя­тивших проникновенные страницы подростковой дружбе-любви, эта тема была важной, но проходной, то для Мар­селя Пруста, Андре Жида, Анри де Монтерлана и Жана Кокто это главный экзистенциальный стержень всей их жиз­ни и творчества.

Марсель Пруст (1871—1922)36 с детства испытывал влече­ние к мальчикам. Одинокий и болезненный ребенок, про­водивший время преимущественно среди женщин, он меч­тал, что когда-нибудь будет жить вместе со своим лучшим другом, которого никогда не покинет. В десять лет он объяснился в возвышенной любви старшему мальчику. В 12 лет, «в поисках удовольствия», начал мастурбировать, запираясь в уборной родительского дома. Несколько лет спустя, застав его за этим занятием, отец прочитал ему лекцию о вреде онанизма и дал деньги на посещение бор­деля. Этот визит закончился фиаско. Сохранилось порази­тельное по своей прямоте и наивности письмо Марселя к деду: «Мне было нужно увидеть женщину, чтобы покончить с дурной привычкой мастурбации, и папа дал мне 10 фран­ков на бордель. Но 1) от волнения я разбил ночной гор­шок, 3 франка, 2) по той же причине, у меня ничего не получилось (je n'ai pas pu baiser). Так что теперь мне, как и прежде, срочно нужны 10 франков, чтобы освободиться (pour me vider), и 3 франка за горшок»37.

Таким же беспредельно откровенным 16—17-летний Пруст был и со своими соучениками в лицее Кондорсэ. Ра­улю Версини он признался, что имел сексуальный опыт с каким-то старшим мальчиком, и, хотя тот овладел им от­части с помощью силы, Марсель не скрыл, что его слабость не была случайной и что он не испытывает по поводу этой «большой гнусности» ни грусти, ни угрызений совести38.

Подобные признания в мальчишеской среде невероятно опасны, но Марсель страшно нуждается в любви и дружбе. Он завязывает дружеские отношения с тремя младшими мальчиками — пятнадцатилетними Жаком Визе (сыном композитора), его кузеном Даниэлем Галеви и 14-летним Робером Дрейфюсом. Хотя каждый из членов этого «маленького общества четырех друзей» был по-своему замеча­телен, все они признавали интеллектуальное превосходство Пруста. Беда, однако, заключалась в том, что они были Марселю нужны, а он им — нет. В незаконченном авто­биографическом романе «Жан Сантей» Пруст рассказал, каким одиноким он чувствовал себя в лицее.

Зимой 1887/88 г. Марсель написал Визе: «Я очень нуж­даюсь в твоей дружбе... Мое единственное утешение, когда я действительно грустен, это любить и быть любимым»39. Мы не знаем, что ответил Жак, но матери Пруста привя­занность Марселя показалась чрезмерной и она запретила ему встречаться с Визе. В письме Жаку от 14 июня, «кото­рое мне было написать труднее всего в жизни», Марсель рассказал ему обо всем (включая то, как отец просил его хотя бы 4 дня не мастурбировать!) и безуспешно умолял продолжить их отношения. В дневнике Галеви письмо Марселя, адресованное Визе, сопровождается пометкой: «Этот бедный Пруст абсолютно сумасшедший — посмотри­те это письмо»40.

Марсель в отчаянии пишет Галеви, объясняя ему харак­тер своей привязанности к Визе: «...Есть молодые люди... и особенно типы от восьми до семнадцати лет, которые лю­бят других мальчиков, всегда хотят видеть их (как я — Визе), плачут и страдают вдали от них, которые не хотят ничего другого, кроме как целовать их и сидеть у них на ко­ленях, которые любят их за их тело, ласкают их глазами, называют их «дорогой» и «мой ангел», вполне серьезно, пишут им страстные письма и ни за что на свете не заня­лись бы педерастией.

Однако зачастую любовь их увлекает и они совместно ма­стурбируют. Но не смейся над ними.... В конце концов, это же влюбленные. И я не знаю, почему их любовь недо­стойнее обычной любви»41.

Не найдя отклика у Визе, Марсель влюбляется в Даниэ­ля, надоедает ему, посвящает любовные стихи. Гетеросек­суальным мальчикам эти чувства были смешны и даже ос­корбительны. В дневнике Галеви по поводу стихотворения Пруста записано: «Какое несносное существо!»42

Влюбленный Пруст ведет себя поразительно глупо. Он не хочет, чтобы мальчики считали его педерастом, но посвя­щенный Галеви сонет назывался «Педерастия». При всем его уме и таланте, Пруст казался одноклассникам стран­ным, манерным и скучным. «Бедный, несчастный маль­чик, мы были грубы с ним...»— писал впоследствии Гале­ви43.

Оскорбленное самолюбие сделало молодого человека чрезвычайно скрытным. Отныне и до конца жизни он ка­тегорически отрицал свою гомосексуальность. Слово «педе­растия» вызывало у него непреодолимое отвращение, он никогда не применял его к себе (и был прав: если педерас­тия — анальный контакт, то он этого не хотел и не делал). Страх прослыть педерастом был у Пруста настолько силен, что летом 1908 г. он вызвал на дуэль отца 19-летнего Мар­селя Плантевиня, с которым писатель в это время интен­сивно, но вполне платонически общался, за то, что юно­ша не опроверг достаточно жестко высказанную кем-то сплетню-намек о природе их отношений. Искреннее раска­яние и извинения молодого Плантевиня разрядили этот конфликт44.

Пруст постоянно влюблялся в юношей и молодых муж­чин, писал им нежные письма и поддерживал теплые отно­шения, которые большей частью оставались платонически­ми, а потом перерастали к дружеские. Гомоэротизм не ме­шал Прусту поддерживать также дружеские отношения с женщинами, ухаживать за ними и даже пользоваться у них успехом. Писатель хорошо понимал и чувствовал женщин, и они отвечали ему взаимностью.

Самой сильной и длительной любовью Пруста был моло­дой автогонщик Альфред Агостинелли, который вместе со своей любовницей Анной (Пруст считал ее женой Альфре­да) несколько лет жил в доме Пруста на правах его шофе­ра, а затем секретаря. Пруст старался удовлетворять малей­шие желания Альфреда. Внезапный и загадочный уход Аго­стинелли от Пруста 1 декабря 1913 г. и затем его гибель в авиационной катастрофе 30 мая 1914 г. вызвали у писателя отчаяние и сильное потрясение. «Я действительно любил

Альфреда, — писал он через полгода после гибели Агости­нелли. — Мало сказать — любил, я обожал его. И я не знаю, почему я пишу это в прошедшем времени, я буду любить его всегда»45. Хотя со временем Альфреда заменили другие молодые секретари, Агостинелли не был забыт.

Почти все биографы Пруста убеждены, что Агостинелли был его любовником. Но в одном из писем Пруст настоя­тельно просит своего старого друга Намья избегать разгово­ров об Альфреде: «Люди настолько глупы, что могут увидеть в этом, как то было с нашей дружбой, нечто педерастичес­кое. Мне это все равно, но я ни в коем случае не хочу при­чинить неприятность этому мальчику»46. То есть Пруст ста­вит свои отношения с Агостинелли в тот же ряд, что и от­ношения с Намья, и категорически отрицает их гомосексу­альность (или только педерастичность?). Биограф Пруста замечает по этому поводу: «Не будем обманываться, он не отрицает «педерастического характера» этой дружбы, толь­ко не хочет, чтобы об этом говорили»47. Мне кажется, что как раз отрицает, причем обращаясь к человеку, обмануть которого было невозможно.

Озабоченный собственными проблемами, Пруст испы­тывал постоянную потребность говорить о гомосексуально­сти с друзьями и в литературном творчестве и в то же время был не способен к прямому самораскрытию. Это заставля­ло его лицемерить. Когда в 1921 г. Поль Моран, зная, что Пруст пишет «Содом и Гоморру», привез ему из Берлина новую книгу Хиршфельда, Пруст с наигранным отвращени­ем, не взглянув, отбросил ее. Единственным человеком, в разговоре с которым Пруст однажды снял привычную маску, был Андре Жид. Когда 14 мая 1921 г. Жид принес ему рукопись «Коридона», Пруст без всякого стеснения и угрызений совести, даже с некоторым хвастовством, при­знался ему в своей педерастии и даже рассказал о своих «эк­спериментах по вызыванию оргазма», но тут же заметил, что в литературе об этом можно говорить только косвенно: «Вы можете рассказывать все, что угодно, но только при условии, что вы никогда не скажете «Я»48.

Трагедия Пруста заключалась в том, что нежные любовные чувства, которые он испытывал к молодым мужчинам, были несовместимы с его темными садомазохистскими фан­тазиями. Это усугубляло двойственное, амбивалентное от­ношение к гомосексуальности в его литературных произве­дениях.

Творчество Пруста зашифровано так же тщательно, как и его личная жизнь. Его первый рассказ на гомосексуаль­ную тему «Перед ночью» («Avant la nuit», 1893) формально представляет собой исповедь лесбиянки, но на самом деле Пруст обсуждает свои собственные проблемы. Хотя однопо­лая любовь представляется ему следствием болезненной нервной инверсии и в силу этого имманентно неполноцен­ной, всей логикой своего рассказа Пруст подводит читате­ля к мысли, что в этой инверсии нет ничего предосудитель­ного ни с социальной, ни с моральной, ни с эстетической точки зрения. Это та же самая мысль, которую Пруст не­сколькими годами раньше пытался объяснить своим лицей­ским товарищам.

Процесс Уайльда и неудачи собственных попыток само­раскрытия сделали Пруста более скрытным. В своей вели­кой эпопее «В поисках утраченного времени» «великий ма­стер притворства», как назвал его Андре Жид, разделил свои эротические переживания на две части. Все красивое, нежное и изящное, что было в его гомоэротических воспо­минаниях, Пруст отдал «девушкам в цвету», оставив на долю «Содома» все темное и гротескное. Превратив Альф­реда Агостинелли в Альбертину (именно совпадение некото­рых конкретных ситуаций подсказало литературоведам раз­гадку образа Альбертины еще до того, как стали известны многие факты), Пруст описал свои любовные переживания и размышления о них так, как если бы они были адресова­ны и вдохновлены женщинами.

Но «Альбертина» — не просто маска «Альфреда», а нечто гораздо большее. Бисексуальная Альбертина приоткрывает женственную, «гоморрскую» сторону самого Рассказчика. А описывая реальную или воображаемую вину Альбертины, Пруст получает возможность выразить свои угрызения по поводу своих отношений с матерью и ее смерти.

 

Столь же многогранен образ барона Шарля де Шарлю (в его образе современники обычно узнавали писателя графа Робера де Монтескью, но это образ собирательный). Шар­лю умен и эрудирован, но одновременно безжалостен и ко­варен, причем Пруст связывает эти черты с его феминизированностью. Писатель подчеркивает, что Шарлю не толь­ко выглядит неприятно-женственным, но по сути своей «является женщиной». Мало привлекательны и другие гомо­сексуальные персонажи — музыкант Морель готов за деньги отдаться кому угодно, Жюпьен содержит мужской бордель и т. д.

По словам лирического героя «Потерянного времени», от лица которого ведется повествование, педерасты — насквозь лживая и, подобно евреям (между прочим, мать Пруста — еврейка), «проклятая раса», представители которой мечтают о вирильности и стараются казаться вирильными именно по­тому, что их темперамент остается женственным. Походя на мужчин только внешне, эти люди лживы, скрытны, неиск­ренни, стараются развратить не похожих на себя молодых людей и всячески привлекают их к себе. В «Содоме и Гоморре» Пруст ярко описывает тоску и одиночество этих лю­дей, но в его рассказе нет жалости, только отвращение.

Значит ли это, что «В поисках утраченного времени» — гомофобская пародия, персонификация всем известных от­рицательных стереотипов, рассчитанная на то, чтобы скрыть собственные слабости автора? Некоторые современ­ники Пруста, прежде всего Андре Жид, восприняли книгу именно как недостойный камуфляж, лицемерие и потакание ложным стереотипам, плюс — нелестное и не всегда объективное освещение личной жизни хорошо знакомых Прусту людей.

Пруст действительно боялся открыто затрагивать жгучую для него тему. Хотя для современного читателя в «Содоме и Гоморре» нет абсолютно ничего непристойного и даже эротического, читателям начала 1920-х годов некоторые эпизоды казались скабрезными. Пруст очень беспокоился по этому поводу и заранее предупреждал об опасности будущих издателей. Некоторые критики действительно обвиняли писателя в том, что он сделал педерастию респекта­бельной. После Пруста она перестала быть неназываемой, о ней стало можно не только сплетничать, но говорить на философском и эстетическом уровне.

Отрицательное изображение гомосексуальности у Прус­та — его социальная и психологическая самозащита. Но писатель не просто сводит счеты с окружающими его людь­ми и своей собственной проблематичной сексуальностью. Он все время играет с читателем, загадывает ему загадки, заставляет думать. Хотя Рассказчик, которого читатель склонен принимать за автора, гетеросексуален, он постоян­но напряженно думает о гомосексуальности и в высшей сте­пени чувствителен к мужской красоте. Альбертина, в кото­рую Рассказчик влюблен, также, по-видимому, бисексу­альна. И даже у прочно гетеросексуального Свана когда-то в детстве, кажется, что-то такое было: «Может быть, дав­но, в коллеже, как-нибудь случайно»49.

Пруст заставляет читателя все время находиться в атмос­фере чего-то неясного, неопределенного, недосказанного. Ему говорят, но недоговаривают, показывают, но не объясняют. Простой и надежный мир, где мужчина — все­гда мужчина, женщина — всегда женщина, а у гомосексуала нет ничего общего с гетеросексуалом, утрачивает при­вычные четкие очертания. И если почти о каждом персо­наже возникает вопрос: «Так он все-таки — да или нет?», то и читатель невольно задумывается о себе: «А я кто такой?» В этом смысле «В поисках утраченного времени» — более современная книга, чем многие новейшие тексты, где о каждом точно известно, кто есть who.

В отличие от Пруста, Андре Жид (1869—1951) выступил в защиту гомосексуальности с открытым забралом50. Рано потеряв отца, маленький Андре жил под опекой любящей, но излишне доминантной матери. С раннего детства он чув­ствовал себя непохожим на других мальчишек, которые ча­сто били его и издевались над ним. Эротическое воображе­ние Жида было двойственным. В 9 лет на костюмирован­ном балу в школе он влюбился в одетого чертенком маль­чика немного старше себя и не мог оторвать глаз от его изящного тела, по сравнению с которым он казался себе смешным и безобразным. В то же время эмоционально ему было гораздо легче в обществе девочек, подростком он был особенно дружен со своей кузиной Мадлен Рондо, на ко­торой женился в 1895 г. Однако глубокая любовь, которую Жид испытывал к жене, была исключительно духовной; сексуально его волновали мальчики-подростки.

Несмотря на легкий и общительный характер, юный Ан­дре мучительно переживал раздвоение собственных чувств. Центральная тема юношеских дневников Жида — конфликт между моралью и искренностью: «Имей смелость быть са­мим собой. Я должен подчеркнуть это также в своей голо­ве» (10 июня 1891). «Страх не быть искренним мучил меня несколько месяцев и не давал писать» (31 декабря 1891). «Меня волнует дилемма: быть моральным или быть искрен­ним» (И января 1892). «Я всего лишь маленький мальчик, который забавляется под надзором надоедливого протес­тантского пастора» (22 июня 1907).

Важную роль в сексуальном раскрепощении Жида сыграл Уайльд. Их первая встреча состоялась в Париже в 1891 г. Уайльд, в то время преуспевающий писатель, со свойствен­ным ему веселым цинизмом попытался «деморализировать» своего молодого французского почитателя, освободить его от слишком жестких моральных представлений. Это поку­шение на его душу испугало Жида и вызвало у него острый кризис. Он даже вырвал из своего интимного дневника от­носившиеся к этому эпизоду страницы. Когда в январе 1895 г. он случайно встретился с Уайльдом и Альфредом Дугла­сом в Алжире, первым побуждением Жида было убежать, но он не сделал этого. Уайльд пригласил его в кафе, и там он увидел юного флейтиста Мухаммеда, который с первого взгляда очаровал его. Жид и раньше увлекался арабскими мальчиками, ради них он, собственно, и ездил в Алжир, но никогда не осмеливался довести свое увлечение до фи­зической близости. На сей раз с ним рядом был циничный Уайльд. Выходя из кафе, он спросил Жида: «Вы хотите этого музыканта?» Превозмогая себя, срывающимся от стыда и волнения голосом Жид ответил «да», Уайльд сказал несколько слов проводнику, победно расхохотался, и эту ночь Жид провел с Мухаммедом. Она стала его вторым рождением:

«Теперь я нашел наконец то, что для меня нормально. Не было больше ничего принудительного, вымученного, сомнительного; в моей памяти об этом не сохранилось ни­чего неприятного. Мое блаженство было безмерно, я не могу вообразить более полного счастья, даже если бы сюда примешивалась любовь. Как могло это быть вопросом люб­ви? Как я мог позволить желанию овладеть моим сердцем? Мое удовольствие было свободно от каких бы то ни было задних мыслей и не должно было сопровождаться никакими угрызениями. Но как в таком случае я должен назвать тот страстный порыв, с которым я сжимал своими голыми ру­ками это совершенное маленькое тело, дикое, страстное, чувственное и смуглое?..

После того как Мухаммед ушел, я еще долго находился в состоянии дрожащего ликования, и, хотя уже рядом с ним я пять раз пережил чувственный восторг, это повторя­лось еще несколько раз, и, вернувшись в свой гостиничный номер, я до самого утра испытывал его отголоски»51.

Теперь он точно знал, что ему нужно. Однако это не по­мешало ему жениться на Мадлен. Сексуальная жизнь Жида ограничивалась краткосрочными приключениями с 15—18-летними рабочими-подростками и юными арабами. Это влечение, а иногда и самих мальчиков, он разделял с близ­кими друзьями. В отличие от Пруста, Жид признавал себя педерастом, но не содомитом («Мне, не понимающему удо­вольствия иначе, как лицом к лицу, на началах взаимнос­ти и без насилия, часто, как Уитмену, достаточно самого мимолетного контакта»)52. Жена писателя, имевшая, по­добно Софье Андреевне Толстой, доступ к его интимному дневнику, относилась к этим похождениям и увлечениям терпимо, благо они оставались поверхностными, а их «объекты» быстро менялись.

Гораздо серьезнее был роман 47-летнего писателя с его 16-летним племянником Марком Аллегрэ. Жид знал Мар­ка с раннего детства, и, когда тот превратился в обаятельного подростка, страстно влюбился в него, заботился о его развитии, возил с собой в Швейцарию, Англию, Тунис и Конго. О силе этой любви говорят многочисленные днев­никовые записи. Жид любуется стройным телом и нежной кожей мальчика, «томностью, грацией и чувственностью его взгляда» (21 августа 1917). «Мысль о М. поддерживает меня в постоянном состоянии лиризма... Я не чувствую больше ни своего возраста, ни ужаса времени, ни погоды» (15 декабря 1917). «Я уже не могу обходиться без М. Вся моя молодость, это он» (4 мая 1918).

Но роман был скорее платоническим. Несмотря на при­вязанность к знаменитому дядюшке, Марка больше интере­совали девушки. Жид уважал и поощрял любовные связи племянника и в дальнейшем их взаимоотношения перерос­ли в прочную дружбу.

Роман с Марком Аллегрэ активизировал потребность Жида открыто рассказать людям об однополой любви. Эта идея жила в нем давно. Первым шагом к самораскрытию была во многом автобиографическая повесть «Имморалист» (1902), лирический герой которой, Мишель, мучительно освобождается от традиционных протестантских ценностей, открывая подлинную сущность своей сексуальности. В ко­нечном счете он делает это с помощью непосредственных и сердечных арабских мальчиков, для которых нагота и сексу­альные отношения с мужчинами вполне естественны. Сек­суальное освобождение приносит Мишелю также и духов­ную свободу. Но за это приходится заплатить высокую Цену, причем расплачивается не столько сам Мишель, сколько его жена Мадлен, на которой он женился без люб­ви и которую обманывал.

Вслед за «Имморалистом» появилась книга из четырех «сократических диалогов» под многозначительным названи­ем «Коридон», которую Жид считал важнейшим из своих сочинений. В ней он не только открыто провозгласил себя «Уранистом», но и выступил с историко-философской апо­логией однополой любви, объявив педерастию главным ис­точником достижений античной цивилизации. Публикация «Коридона» в католической Франции, тем более — после процесса над Уайльдом, была мужественным поступком. Первый вариант «Коридрна» Жид выпустил в 1911 г. ано­нимно, тиражом всего 12 экземпляров, для ближайших дру­зей.

Первое открытое издание книги вышло в 1924 г. и вос­принималось как ответ на карикатурный образ гомосексуала, нарисованный Прустом в «Содоме и Гоморре». В пре­дисловии Жид писал, что некоторые книги уже приучили публику спокойно относиться к однополой любви. Но эти книги одновременно вводят публику в заблуждение, отож­дествляя гомосексуальность с феминизацией и интерсексу­альностью. Между тем эта теория «третьего пола» не объяс­няет того феномена, который называют греческой любовью или педерастией, когда ни один из партнеров не фемини­зирован. «Нормальный гомосексуал» Коридон, каким счи­тал себя и сам Жид, противопоставляется феминизирован­ному инверту типа прустовского Шарлю.

Философские трактаты мало кто читает. Жид продолжил тему в романе «Фальшивомонетчики» (1926). Основная сю­жетная линия романа — история любви молодого писателя Эдуарда и его 15-летнего племянника Оливье. Их неудержи­мо влечет друг к другу, Эдуард хочет помогать духовному развитию юноши, а Оливье нуждается в его жизненном опыте и эмоциональном тепле. Однако робость и страх быть непонятыми мешает обоим открыто выразить свои чувства. Эдуарду кажется, что он не нужен мальчику, а Оливье, принимая сдержанность Эдуарда за холодность, едва не ста­новится добычей светского циника графа де Пассавана. В конце концов дядя и племянник обретают друг друга и даже мать Оливье благословляет их отношения.

В своей автобиографии (1926) Жид расставил все точки над i. Гомосексуальные чувства и отношения, которые раньше можно было считать художественным вымыслом, теперь стали фактами его биографии. Это, естественно, вызвало скандал. Отдельные критики обвиняли Жида в раз­вращении детей, в его откровенности увидели проявления эксгибиционизма и нарциссизма. Даже некоторые из дру­зей писателя были шокированы. Но со временем люди привыкли. В 1947 г. Андре Жид даже получил Нобелевскую премию по литературе.

От Андре Жида эстафета художественной гомоэротики протянулась к драматургу, поэту, режиссеру и художнику Жану Кокто (1889—1963). Как и Жид, Кокто был мамень­киным сынком (его отец покончил с собой, когда Жану было 8 лет) и всегда любил женское общество. В лицее Кондорсэ он страстно влюбился в старшего по возрасту, сильного и необузданного одноклассника Даржелоса, не мог спокойно видеть его голых ног в коротких шортах и от­крытого ворота рубашки, но при встрече с ним наедине ра­стерялся и попал в неловкое положение. Через несколько дней после этого Даржелос заболел и умер, оставшись в па­мяти Кокто символом агрессивной маскулинности. Свои ранние эротические чувства и переживания Кокто описал в анонимно изданной «Белой книге» (1928), к которой позже написал игривое предисловие — дескать, может быть, эта книга моя, а может быть, и не моя, и в романе «Ужасные дети» (1929).

Сбежав из лицея, Кокто некоторое время жил в Марсе­ле, среди матросов и проституток, пристрастился к нарко­тикам, потом погрузился в мир парижской богемы, сотруд­ничал с Дягилевым, Модильяни, Аполлинером, Пикассо, Стравинским. Отношения Кокто с Жидом, как личные, так и идейные, были натянутыми и порой враждебными. «Белая книга» была в каком-то смысле написана как анти­теза «Коридону». Если в «Коридоне» гомосексуальный рас­сказчик читает гетеросексуальному собеседнику серьезные лекции, то «Белая книга» — серия забавных приключений и образов, которые не нуждаются в оправдании и привлека­тельны сами по себе.

Человек разнообразных талантов и огромного личного обаяния, Кокто много лет стоял в самом центре французс­кого художественного авангарда вырастил нескольких талан­тливых учеников (некоторые из них были его любовниками) и способствовал освобождению из тюрьмы Жана Жене. Он стал первым открытым гомосексуалом, избранным — с пер­вой же попытки — членом Французской академии.

Подлинным центром европейской гомосексуальной куль­туры в первой трети XX в., до прихода к власти Гитлера, была Германия. Гомоэротизм имел глубокие исторические корни в немецкой культуре XVIII—XIX вв.53 Я уже упоминал имя Винкельмана. Сильные гомоэротические тона ощуща­ются в немецкой поэзии эпохи «бури и натиска», с харак­терным для нее восторженным культом юности и дружбы и в произведениях ряда немецких романтиков.

Самым известным (и откровенным) немецким гомоэротическим поэтом эпохи романтизма был граф Август фон Платен (1796—1835). Большую часть жизни фон Платен про­жил в Италии и, как видно из его автобиографии, не ук­лонялся от телесных радостей. Однако его поэзия исклю­чительно целомудренна и посвящена преимущественно теме неразделенной любви к молодым мужчинам. Сентименталь­ную гомоэротику фон Платена язвительно высмеивал Ген­рих Гейне, но его охотно читали гомосексуалы и высоко ценил Томас Манн.

В начале XX в. эта традиция была продолжена. Веймар­ская республика была периодом относительной терпимости. Хотя гомосексуальность оставалась уголовным преступлени­ем, в Берлине, Гамбурге, Кельне и других немецких горо­дах открыто существовало множество гомосексуальных ба­ров, кафе и дансингов, в которых посетители без труда на­ходили партнеров на любой вкус. Английские и американ­ские гомосексуалы слетались в Берлин, как в Мекку. В ра­зоренной войной Германии для них все было дешево, не­мецкие мальчики казались менее закомплексованными, а полиция — более снисходительной. Эта среда и ее нравы подробно описаны в воспоминаниях и повестях Ишервуда, Аккерли, Одена и Спендера и в знаменитом фильме Боба Фосса «Кабаре».

Наряду с бытовой гомосексуальной субкультурой, в Гер­мании была и развитая идеология, точнее — идеологии.>| Социал-демократические теоретики добивались декриминализации гомосексуальности, упирая на то, что гомосексуалы — жертвы ошибки природы. Аристократы-эстеты дока­зывали возвышенно-духовный характер однополой любви, требуя не снисхождения, а преклонения. Агрессивные ми­литаристы одинаково отвергали и медикализацию, и интел­лектуализацию гомоэроса, считая его воплощением мужс­кой силы и мужества. Соответственно различались и обра­зы «истинного гомосексуала». У одних это был женствен­ный андрогин, полумужчина-полуженщина, у других — изящный эфеб, у третьих — сильный мужчина-воин.

Первая позиция была представлена Хиршфельдом. Осно­ванный им в мае 1897 г. Научно-гуманитарный Комитет составил специальную петицию за отмену дискриминацион­ного 175-го параграфа имперского уголовного кодекса, ко­торую подписали в числе многих других выдающихся деяте­лей немецкой культуры Август Бебель, Карл Каутский, Альберт Эйнштейн, Мартин Бубер, Карл Ясперс, Альфред Деблин, Герхард Гауптман, Герман Гессе, Томас и Генрих Манны, Райнер Мария Рильке, Стефан Цвейг.

В отличие от Хиршфельда, Адольф Бранд (1874—1945), издатель первого в мире гомосексуального журнала «Особен­ный» («Der Eigene»), выходившего с 1896 по 1931 г., не просил о снисхождении, а доказывал, что мужская друж­ба-любовь — самое благородное и высшее человеческое чув­ство. «Der Eigene» первоначально возник как анархический журнал, но скоро стал авторитетным научно-художествен­ным изданием, с сильной политической струей. Он имел около 1500 подписчиков и резко критиковал медицинские теории о «женственности» гомосексуалов. По мнению мно­гих авторов журнала, однополая любовь, которую они пред­почитали называть дружбой, не только не женственна, но воплощает лучшие традиции древних немецких мужских со­юзов. В 1920-х годах нападки на Хиршфельда с их стороны стали откровенно расистскими и антисемитскими, прямо смыкаясь с фашистскими.

Сходные идеи, но без фашистского привкуса, распрост­ранялись в окружении знаменитого поэта Стефана Георге (1868—1933), возродившего гельдерлиновский образ «гре­ческих немцев» и противопоставлявшего «вечную весну гомоэротической дружбы» и воинственного мужского эроса «женственным» идеям семьи и домашнего очага. Предметом мистического обожания Стефана Георге был начинающий поэт, мюнхенский гимназист Максимилиан Кроненберг, которого Георге форменным образом обожествил под име­нем Максимина. Чем бы ни вдохновлялся Георге (в начале XX в. оккультизм был моден не только среди гомосексуалов), созданный им культ юности оказал большое влияние на психологию и педагогику, способствуя пониманию юно­шеского возраста как самостоятельной и самоценной фазы жизни, а не просто периода «подготовки к взрослости». «Педагогический эрос», требовавший духовной близости между учеником и учителем, выше всего ставил благород­ство. Между прочим, один из учеников Георге, Клаус фон Штауфенберг, который в 1933 г. стоял в траурной вахте у гроба умершего в Швейцарии поэта (гитлеровцы, которым импонировал национализм Георге, предлагали ему высокие посты, он им даже не ответил), в 1944 г. совершил поку­шение на Гитлера.

В реальной жизни все было сложнее. Культ мужской дружбы и «педагогического эроса» получил широкое распро­странение среди лидеров и идеологов немецкого молодеж­ного движения. Некоторые руководители так называемых «Перелетных птиц» (Wandervogel) не скрывали своего гомоэротизма. Обращаясь к родителям своих воспитанников, Вильгельм Янсен писал: «Вы должны привыкнуть к тому, что в ваших рядах есть так называемые гомосексуалы, лишь бы только их поведение по отношению к вашим сыновьям оставалось безупречным»54. Но туристские походы, культ наготы и совместная жизнь в палатках облегчали не только духовное, но и сексуальное общение вожатых с воспитан­никами, периодически вызывая скандальные разоблачения (в 1910 г. одно из них коснулось Янсена, в начале 1920-х годов разразился скандал вокруг знаменитого педагога Гус­тава Вюнекена), имевшие, как правило, политическую по­доплеку.

Гомоэротизм вандерфогелей часто переплетался с идея­ми ультраправого, шовинистически-милитаристского по­рядка. Самым известным идеологом таких настроений был Ганс Блюер (1888—1952), автор популярных книг «Немецкое молодежное движение как эротический феномен» (1912) и «Роль эротизма в мужском обществе» (1917)55. На­чав свою научно-публицистическую деятельность как по­клонник и последователь Фрейда, Блюер затем круто свер­нул вправо. По его словам, существует три совершенно разных типа носителей мужской однополой любви: муже­ственные «героические мужчины», феминизированные из­вращенцы и скрытые гомосексуалы. Два последних типа заслуживают осуждения, зато первый является «истинно-арийским». Агрессивные мужчины-арии постоянно воева­ли, покоряли другие народы и основывали империи. В по­ходах они, наряду с женами, рожавшими им детей, часто имели любовников-мужчин, и эти связи укрепляли их во­инское братство. В основе современных молодежных со­юзов и движений также лежит гомоэротическая дружба, в сочетании со строгой половой сегрегацией и беспрекослов­ным повиновением вождю. Принцип элитарных мужских гомоэротических союзов открыто противопоставлялся идеям женского равноправия и политической демократии. Идеи Блюера смущали лидеров социал-демократических молодеж­ных организаций, зато весьма импонировали гитлеровским штурмовикам.

В начале XX в., в какой-то степени — под влиянием фрейдизма, психологией гомосексуальности заинтересова­лись крупнейшие немецкие прозаики. В повести Роберта Музиля «Смятение воспитанника Терлеса» (1906) рассказы­вается, как в закрытой мужской школе двое мальчиков раз­девают догола и подвергают сексуальным унижениям слабо­го и женственного Базини. У юного героя повести, оказав­шегося невольным свидетелем этой сцены, она вызвала от­вращение, но потом он сам почувствовал влечение к Ба­зини и преодолел соблазн лишь усилием воли. Стефан Цвейг в новелле «Смятение чувств» (1927) описал, сквозь призму восприятия молодого студента, переживания уни­верситетского профессора, который не может преодолеть своих гомоэротических влечений, несовместимых с его мо­ральным Я. Вопрос о соотношении двух видов любви и о характере эмоциональных привязанностей между мужчинами обсуждается в романах Германа Гессе «Демиан» (1919) и «Нарцисс и Гольдмунд» (1930).

Появляются и литературные произведения, показываю­щие гомоэротику изнутри, в свете собственного опыта ав­тора. Джон Генри Маккей (1864—1933) опубликовал под псевдонимом «Сагитта» несколько произведений под общим названием «Книги безымянной любви». Лучшая из них, роман «Мальчик за деньги» («Puppenjunge», 1926) рассказы­вает о трагической влюбленности наивного молодого чело­века в 15-летнего берлинского проститута. Герой романа искренне любит мальчика и готов ради него на все. Но мальчик, который приехал в Берлин на поиски лучшей жизни и, не имея средств к существованию, легко принял необходимость заниматься сексом за деньги, не в состоянии понять, что кто-то может любить его бескорыстно. Два че­ловека, которые могли бы быть счастливы вместе, не могут понять друг друга и становятся жертвами полицейских реп­рессий.

Один из величайших писателей XX в. Томас Манн (1875—1955), счастливо женатый мужчина и отец шестерых детей, считался сексуально благонадежным и в высшей сте­пени организованным человеком. Его интерес к однополой любви казался чисто интеллектуальным. Но когда была опубликована его огромная переписка и дневники (большую часть их писатель сжег), оказалось, что эта заинтересован­ность была также глубоко личной56.

Первой безответной любовью 14-летнего Томаса был его любекский одноклассник, голубоглазый блондин Арним Мартене. «...Его я любил — он был в самом деле моей пер­вой любовью, и более нежной, более блаженно-мучитель­ной любви мне никогда больше не выпадало на долю. Та­кое не забывается, даже если с тех пор пройдет 70 содер­жательных лет. Пусть это прозвучит смешно, но память об этой страсти невинности я храню как сокровище. Вполне понятно, что он не знал, что ему делать с моей увлеченно­стью, в которой я как-то в один «великий» день признался ему... Так эта увлеченность и умерла... Но я поставил ему памятник в «Тонио Крегере»57.

Два года спустя, когда Манн учился в Англии, он влю­бился в сына своего учителя, рыжеволосого Вильри; чтобы увидеть его, он даже ходил на ненавистные уроки физкуль­туры. Эта влюбленность также осталась платонической.

В 1899—1904 гг. Манн пережил свой первый и един­ственный «взрослый» мужской роман с художником Паулем Эренбергом, на год моложе писателя. Томас был безумно счастлив, он не ждал от судьбы такого подарка. «Речь идет не о любовном приключении, во всяком случае не о любов­ном приключении в обычном смысле, а о дружбе, о — диво дивное! — понятой, не безответной, вознагражденной дружбе... Граутхоф утверждает даже, что просто-напросто влюблен, как старшеклассник...»58 Но отношения с Эрен­бергом были сложными. Помимо разницы характеров, Манн не мог принять однополую любовь за единственно для себя возможную. Он хотел иметь семью, детей, нормаль­ную жизнь. После женитьбы в 1905 г. на Кате Принсгейм отношения с Эренбергом прекратились.

В человеческом отношении брак был счастливым, писа­тель глубоко уважал и любил свою красавицу жену и честно выполнял свои супружеские обязанности. «Что касается лично меня, то мой интерес в какой-то мере делится меж­ду двумя... принципами, принципом семьи и принципом мужских союзов. Я по инстинкту и убеждению сын семьи и отец семейства... Но если речь идет об эротике, о небюр­герской, духовно-чувственной авантюре, то дело представ­ляется немного иначе»59.

В 1911 г., отдыхая с женой в Венеции, 35-летний писа­тель был очарован красотой польского мальчика барона Вла­дислава Моеса. Манн ни разу не заговорил с мальчиком, но описал его под именем Тадзио в повести «Смерть в Ве­неции» (1913). Когда десять лет спустя Моес прочитал по­весть, он удивился, как точно писатель описал его летний полотняный костюм. Моес хорошо запомнил «старого гос­подина», который смотрел на него, куда бы он ни пошел, его напряженный взгляд, когда они поднимались в лиф­те; мальчик даже сказал своей гувернантке, что он нравит­ся этому господину.

Летом 1927 г. 52-летний писатель влюбился в 17-летнего Клауса Хойзера, сына своего друга, дюссельдорфского про­фессора-искусствоведа. Мальчик ответил взаимностью и некоторое время гостил у Маннов в Мюнхене. Несколько лет спустя писал: «Это была моя последняя и самая счаст­ливая страсть»60. 20 февраля 1942 г. писатель снова возвра­щается в дневнике к этим воспоминаниям: «Ну да — я лю­бил и был любим. Черные глаза, пролитые ради меня сле­зы, любимые губы, которые я целовал,— все это было, и умирая, я смогу сказать себе: я тоже пережил это».

Это увлечение было не последним. 80-летний Гете испы­тывал страсть к 17-летней Ульрике фон Леветцов, 75-летне­го Манна по-прежнему волнует юношеское тело: «Боже мой, как привлекательны молодые люди: их лица, даже если они наполовину красивы, их руки, их ноги» (Днев­ник, 18 июля 1950 г.). В курортном парке он любуется си­лой и грацией молодого аргентинского теннисиста. Но оча­рование юности лишь подчеркивает бессилие старости. «Я близок к тому, чтобы пожелать смерти, потому что не могу больше выносить страсть к «божественному мальчику» (я не имею в виду конкретно этого мальчика)» (6 августа 1950 г.).

Последней страстью 75-летнего писателя был 19-летний баварский кельнер Франц Вестермайер. «Постоянно думаю о нем и стараюсь найти повод для встречи, хотя это может вызвать скандал» (8 июля 1950 г.). «Засыпаю, думая о лю­бимом, и просыпаюсь с мыслью о нем. «Мы все еще боле­ем любовью». Даже в 75. Еще раз, еще раз!» (12 июля 1950 г.). «Как замечательно было бы спать с ним...» (19 июля 1950 г.)61. Этой мечте Томаса Манна не суждено сбыться, но он превратит кельнера Франца в лукавого авантюриста Феликса Круля.

Гомоэротические увлечения Томаса Манна были несов­местимы с его нравственными воззрениями, и его отноше­ние к однополой любви оставалось настороженным и двой­ственным. Он считал, что это красивое чувство приносит главным образом страдания.

«...Тонио любил Ганса Гансена и уже немало из-за него выстрадал. А тот, кто сильнее любит, всегда внакладе и должен страдать, — душа четырнадцатилетнего мальчика уже вынесла из жизни этот простой и жестокий урок...

Он любил его прежде всего за красоту; но еще и за то, что Ганс решительно во всем был его противоположностью. Ганс Гансен прекрасно учился, был отличным спортсме­ном, ездил верхом, занимался гимнастикой, плавал, как рыба, и пользовался общей любовью...

«Ну у кого еще могут быть такие голубые глаза; кто, кро­ме тебя, живет в таком счастливом единении со всем ми­ром?» — думал Тонио... Впрочем, он не делал попыток стать таким, как Ганс Гансен, а может быть, и не хотел этого всерьез. Но, оставаясь самим собою, он мучительно желал, чтобы Ганс любил его, и на свой лад домогался его любви: всей душой, медлительно, самозабвенно, в печали и томлении — томлении, что жжет и гложет больнее, чем буйная страсть, которую можно было бы предположить в нем, судя по его южному облику»62.

Однако эта любовь обречена остаться невостребованной, гомоэротизм Тонио Крегера — знак его посторонности, не­способности органически войти в обыденный мир. Он реа­лизует себя только в искусстве.

Та же коллизия — в «Смерти в Венеции», которая, по словам автора, «не что иное, как «Тонио Крегер», расска­занный еще раз на более высокой возрастной ступени»63. Знаменитый писатель Густав Ашенбах всю жизнь строго кон­тролировал свои чувства, но, оказавшись после болезни на отдыхе в Венеции, он невольно расслабился, поддавшись очарованию 14-летнего Тадзио. Ашенбах, как и его прооб­раз, не посмел ни подойти, ни заговорить с мальчиком, но он «знал каждую линию, каждый поворот этого прекрасно­го, ничем не стесненного тела, всякий раз наново привет­ствовал он уже знакомую черту красоты, и не было конца его восхищению, радостной взволнованности чувств... Одурманенный и сбитый с толку, он знал только одно, только одного и хотел: неотступно преследовать того, кто зажег его кровь, мечтать о нем, и, когда его не было вбли­зи, по обычаю всех любящих нашептывал нежные слова его тени»64.

 

Эта одинокая немая страсть разрушает упорядоченный внутренний мир и стиль жизни писателя. Ашенбах не мо­жет работать, старается выглядеть моложе, унижает себя использованием косметики и в конечном итоге заболевает и умирает, глядя на играющего вдалеке Тадзио. Запретная любовь не может кончиться счастливо. Сам писатель разли­чал в «Смерти в Венеции» три слоя. В символическом ис­толковании, мальчик— это посланник богов Гермес, кото­рый должен увести Ашенбаха к высшим формам духовной жизни. В натуралистическом истолковании, чувство Ашенбаха— болезненное, патологическое влечение, свя­занное с чумой и нездоровыми испарениями. Третье истол­кование, коренящееся в протестантски-бюргерских убежде­ниях Манна, выражает недоверие ко всякой страсти, кото­рая всегда действует разрушительно и подрывает человечес­кое достоинство личности. Неоднократно возвращаясь к этой теме, Манн подчеркивал, что, хотя дионисическое, чувственное начало, предполагающее раскрепощение всех и всяческих инстинктов, на первый взгляд кажется жизнеут­верждающим, на самом деле, разрушая порядок и нрав­ственность, оно неизбежно влечет за собой смерть.

Двойственное отношение к однополой любви, которой он любуется и которую одновременно осуждает, сквозит в других произведениях Томаса Манна. Главный reрой «Волшебной горы» (1924) молодой инженер Ганс Касторп преодолевает наваждение своей подростковой — все те же 14 лет! — влюбленности в одноклассника в осуществленной любви к похожей на этого мальчика женщине. В «Докторе Фаустусе» (1947), осмысливая уроки германского фашизма, Манн опять обращается к природе гомоэротического жела­ния, персонализированного похожим на Пауля Эренберга Руди Швердтфегером, и снова видит в нем деструктивное начало, подрывающее стабильность общества.

Не в силах ни побороть, ни принять свои гомоэротические желания, Манн говорит намеками и загадками. «Хоро­шо, конечно, что мир знает только прекрасное произведе­ние, но не его истоки, не то, как оно возникло; ибо зна­ние истоков, вспоивших вдохновение художника, нередко могло бы смутить людей, напугать их и тем самым уничто­жить воздействие прекрасного произведения»65. Интерпрета­ция этих образов и вытекающей из них морали в конечном счете остается за читателем и во многом зависит от его соб­ственного жизненного опыта. Одним переживания манновских персонажей близки и понятны, а двадцатилетний мос­ковский студент, посмотрев фильм «Смерть в Венеции», презрительно сказал: «Какой странный этот Ашенбах — хо­чет, но не смеет! Разве так можно жить? А Тадзио — это же прирожденная проститутка».

Вся жизнь Германии 1920 — начала 1930-х годов протека­ла под знаком фашистской угрозы. Как политически вели себя немецкие гомосексуалы и как относились к ним левые партии, претендовавшие на роль альтернативы фашизму? И то и другое было неоднозначно.

В отличие от анархистов, признававших полную сексу­альную свободу, основоположники марксизма не видели в однополой любви ни революционного потенциала, ни гума­нитарной проблемы и охотно использовали соответствую­щие обвинения против своих политических противников.

Примитивный взгляд на однополую любовь унаследовали и германские социал-демократы. Для Бебеля, Каутского и Бернштейна половой вопрос сводится к тому, что по вине капитализма молодые люди не могут позволить себе рано жениться и содержать семью, что порождает безнравствен­ность, проституцию и т. д. Гомосексуальность Бебель объяснял исключительно пресыщенностью и сексуальными излишествами господствующих классов. Хотя Бебель подпи­сал хиршфельдовскую петицию и стал в 1898 г. первым по­литиком, выступившим в рейхстаге с речью за отмену дис­криминационной 175-й статьи, отношение социалистов и коммунистов к однополой любви всегда оставалось враждеб­ным. Лицемерно-пропагандистская, ради приобретения респектабельности у средних слоев, защита семьи и «мо­ральной чистоты» переплеталась с искренним «классовым» возмущением гедонизмом и эстетизмом, а многие вопросы, связанные, в частности, с контролем над рождаемостью, просто не были как следует продуманы. Вместо того чтобы разоблачать буржуазную респектабельность и буржуазный канон маскулинности как идейную опору милитаризма, со­циалисты и коммунисты их фактически поддерживали. В скандалах с Крупном, Эйленбургом, а позже — с Ремом, они вели двойную игру: используя их в политических целях для разоблачения правящих кругов, они в то же время не умели или не желали отмежеваться от гомофобии. Ученые до сих пор спорят, была ли в этом вопросе какая-нибудь разница между фашистами и коммунистами66. Но даже если такие различия были, «отвращение левых к гомосексуально­сти было не только выражением политического оппортуниз­ма. Предубеждения против гомосексуальности были состав­ной частью социалистического мышления, и они еще глуб­же укоренились в нем в результате идеологической и мо­ральной конфронтации с национал-социализмом. Антифа­шисты противопоставляли предполагаемой аморальности и извращенности нацистов собственную рациональность и чи­стоту»67.

Некоторые социалистические теоретики (Вильгельм Райх) считали гомосексуальность имманентно правым, на­ционалистическим и специфически фашистским извраще­нием. Сходные идеи исповедовала и влиятельная Франк­фуртская школа (Эрих Фромм, Теодор Адорно), пытавша­яся соединить марксизм с психоанализом. По теории Адор­но, всякий гомосексуал — патологический девиант, кото­рый может реализовать себя только в патологическом и девиантном обществе. Типичная авторитарная личность, со­ставляющая социально-психологическую базу фашизма, — садомазохистский гомосексуал, испытывающий потребность в том, чтобы беспрекословно подчиняться вождю. Един­ственный представитель Франкфуртской школы, который был готов теоретически принять гомосексуальную любовь, — Герберт Маркузе. Именно им увлекались в 1960-х годах бун­тующие американские студенты.

Эта концепция оказала влияние и на левое искусство. В фильме Лукино Висконти «Сумерки богов» (1969) один из главных героев приходит к фашизму не столько вследствие жажды власти, сколько из-за своей сексуальной ущербности. Героя фильма Бернардо Бертолуччи «Конформист» (1971, по роману Альберто Моравиа) делает фашистом скрытая гомосексуальность: символическое приобщение к власти позволяет ему преодолеть чувство собственной не­полноценности и слабости. В советском фильме «Борцы» Густава фон Вангенхайма (1936) также подчеркивалась го­мосексуальность поджигателей рейхстага (после подписания пакта Молотова — Риббентропа фильм был в СССР запре­щен).

Враждебность собственных политических единомышлен­ников заставляла левых интеллектуалов особенно болезнен­но переживать свою гомосексуальность. Одни, как Клаус Манн, считали свою сексуальную ориентацию политически неправильной, другие, как Андре Жид, предпочитали рас­статься с компартией.

На самом деле немецкие гомосексуалы никогда не были идеологически едины. Хотя некоторым из них фашистский культ маскулинности, дисциплины и силы действительно импонировал, они голосовали за нацистов и охотно шли в штурмовые отряды как воплощение «истинного мужского сообщества», их общий удельный вес среди штурмовиков был невелик. Тоталитаризм всегда предпочитает настоящих «мачо» тем, кто только притворяется таковыми.

Нацистская партия с самого начала относилась к однопо­лой любви враждебно, отождествляя ее с еврейством, жен­ственностью и «моральным вырождением»68. В программной декларации нацистов избирательной кампании 1928 г. гово­рилось: «Те, кто допускает любовь между мужчинами или между женщинами — наши враги, потому что такое поведе­ние ослабляет нацию и лишает ее мужества». Гитлер, разу­меется, знал о гомосексуальности предводителя штурмови­ков Эрнста Рема, но пока тот был нужен, Гитлер защищал его от антифашистской прессы, говоря: «Его частная жизнь меня не интересует». Когда же мавр сделал свое дело, гомо­сексуальность стала удобным предлогом для его физического устранения, что и было сделано 30 июня 1934г.

После «ночи длинных ножей» в Германии начались мас­совые репрессии против гомосексуалов. Особенно патологической гомофобией отличался Гиммлер, утверждавший в своих секретных докладах, что все гомосексуалы — дегене­раты, трусы и прирожденные преступники, что в гомосек­суальных организациях состоит от 1 до 2 миллионов мужчин и т. д.

В отличие от евреев, подлежавших поголовному унич­тожению, независимо от их поведения, гомосексуалов формально преследовали только за конкретные действия, и официальной целью было не уничтожение, а «перевос­питание». Соответственно их делили на преступников и жертв, совратителей и совращенных. Тем не менее, пре­следования гомосексуалов в фашистской Германии были беспрецедентными по масштабам и жестокости. Уже в де­кабре 1934 г. Министерство юстиции выпустило директи­вы, сделавшие наказуемыми не только поступки, но и на­мерения. В гестапо существовал особый отдел по борьбе с гомосексуальностью. Заодно с гомосексуальностью фа­шисты запретили издавна популярный в Германии нудизм. В 1935г. совместное купание голышом людей одного пола было приравнено к попытке гомосексуального контакта. Позже суды считали достаточным основанием для обвине­ния даже «похотливый взгляд». Хотя официальное фашис­тское искусство поддерживало культ обнаженного тела в скульптуре и живописи, это тело должно было быть спортивным, воинственным, чистым, лишенным волося­ного покрова, демонстрирующим силу и игру мускулов, но без всякой эротики.

Впрочем, преследования были избирательными. Руково­дитель Гитлерюгенда Бальдур фон Ширах беспрепятственно занимался педерастией. Видные актеры и художники могли быть арестованы только с личного согласия Гиммлера. По­кровительство Геринга помогло уцелеть известному артисту , Густаву Грюндгенсу (его судьбе посвящен роман Клауса Манна «Мефисто» и одноименный фильм).

Поскольку ловлей гомосексуалов занималось не столько гестапо, сколько полиция и органы юстиции, в их сети чаще всего попадались не умевшие скрываться простые мужчины от 20 до 30 лет. Сфабрикованные обвинения использовались также в политических целях в от­ношении молодежных организаций, католической церкви и военных. Например, главкома вооруженных сил барона Вернера фон Фрича, который возражал против расправы с генералами и спорил с Гитлером о сроках начала вой­ны, в 1938 г. осудили по обвинению в гомосексуальных связях. Дело было состряпано настолько топорно, что ге­нерала потом пришлось оправдать, но в должности его не восстановили.

Дополнительным доводом против гомосексуалов была за­бота о «повышении рождаемости». Лесбиянок по закону не преследовали, предложение дополнить параграф 175 не про­шло, но отношение к ним было также враждебным.

В целом это был самый настоящий геноцид. Только между 1937 и 1939 гг. по обвинению в гомосексуальных связях были арестованы полицией и гестапо 95 тысяч муж­чин, из которых 25 тысяч были осуждены. Общее число осужденных по параграфу 175 с 1933 по 1944 г. состави­ло, по разным подсчетам, от 50 до 63 тысяч человек, из них 4 тысячи несовершеннолетних. В концентрационных лагерях, где гомосексуалы должны были носить на одежде в качестве опознавательного знака розовый треугольник, погибло от 5 до 15 тысяч мужчин. В тюрьмах и лагерях с ними обращались с особой жестокостью, использовали для вредных медицинских экспериментов, садисты-тю­ремщики часто насиловали их и т. д.Социальная разно­родность гомосексуалов и презрение к ним со стороны других заключенных делали их особенно беззащитными. Но и в таких нечеловеческих условиях многие люди сохра­няли свою любовь. Комендант Захсенхаузена и затем Ос­венцима Рудольф Гесс написал в своем дневнике: «Для таких натур в таких обстоятельствах «друг» означал все. Во многих случаях «друзья» даже совершали совместные самоубийства»69.

Этого трагического опыта геи не забыли. Первый памят­ник жертвам антигомосексуальных репрессий был поставлен в Амстердаме. В 1995 г. его примеру последовал Франкфурт-на-Майне.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: