18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Медвежатники (Щенки)

Бойня

Когда Андрей поднялся на чердак, Жорик уже был там. Они вылезли на крышу, закурили.

— Джага велел передать — похороны Костика завтра, в час дня, — сообщил Жорик.

Он уже не скрывал, что шестерит у слободских.

Андрей ничего не ответил.

— Жалко Костика, — заполнил паузу Жорик.

— Знаешь, у меня мало времени, — сухо бросил Андрей.

Жорик сказал, запинаясь на каждом слове:

— Андрюха, только ты можешь меня понять. Я боюсь слободских. Они на все способны.

— Это правда, что они гнут даже своих?

— Еще как! — подтвердил Жорик.

Он хотел еще что-то сказать, но не решался.

— Ну, давай, давай, телись! Мне некогда, — поторопил его Андрей.

Жорика прорвало:

— Они все платят взносы. И кто мотается и кто не мотается. Собирают раз в месяц. Есть специальные сборщики. У них целая бухгалтерия. С первого по пятый класс — рубль. С пятого по восьмой — два. С восьмого по десятый — три. Кто не платит, того не пускают в школу. Или ставят на счетчик. Набегают проценты.

— Зачем ты мне это говоришь?

— У тебя соседка — судьиха. Объясни ей, что происходит. Пусть она их всех пересажает.

Андрей усмехнулся.

— Ладно, скажу, что ты хочешь с ней поговорить.

Жорик отшатнулся.

— Нет! Я ничего говорить не буду.

— Ты не о ребятах заботишься. Ты просто сволочь и предатель. Держись от меня подальше, — сказал Андрей.

Он, конечно, погорячился. Все-таки Жорик искренне хотел сделать доброе дело. Правда, не сам, а с его, Андрея, помощью. Надо было поддержать Жорика, а он оттолкнул, только нажил себе врага.

Андрей полез обратно в чердачное окно. Жорик с ненавистью смотрел ему в спину.

 

Через полчаса Андрей уже перевозил через Иртыш огородников. 300 метров до того берега, 300 метров — обратно. Мозоли начали саднить. Решил передохнуть. Подогнал лодку ближе к пляжу, искупался.

Стояла жара. Центровые нежились на пляже. Они появлялись здесь ближе к обеду, отоспавшись после ночных похождений. Под одним грибком основные — Алихан, Крюк и другие — играли в карты, курили анашу, принимали добычу, которую приносили карманники и те, кто обворовывал загорающих. Под другим грибком в окружении подружек нежилась Анжела Самохина. «У Адама губа не дура», — подумал Андрей. В купальнике пухленькая, похожая на индийскую танцовщицу Анжела была просто класс. Под остальными грибками и на лестнице, ведущей к пляжу, дежурили атасники. Если вдруг на набережной появлялись милиционеры, они давали знак и основные успевали спрятать наркотики и ворованные вещи.

 

Солнце сморило Андрея. Ему грезилось, что он едет с Катей на «москвиче», а за рулем сидит Зван. А он командует Звану с заднего сиденья, куда ехать.

Его разбудил Генка.

— Ты где витаешь? Крюк ждет.

Леня Крюк, которого чаще звали ласково Ленчиком, сидел в прибрежном сквере на самой дальней, скрытой от посторонних глаз скамейке. Он был ниже Андрея на целую голову, но даже сидя смотрел как бы сверху вниз. Зубы у него были в шахматном порядке. Целый — стальной — целый — стальной. Невзрачное, скуластое лицо. Бесцветные глаза, рыжеватые волосы. Но по поводу своей внешности Крюк, похоже, не переживал.

Он заложил за губу щепотку табака и сказал:

— Нормально ты примочил Жгучего. А кенты твои — говно.

— Генка Сорокин — нормальный пацан.

Крюк не согласился.

— Токарь он хороший, а боец — никакой.

Пососал табак и продолжил:

— Буду иметь тебя в виду. А пока гуляй. Можешь в парк приходить. Если кто наедет, поясни: мол, так и так, работаю с Крюком.

— Нас вообще-то трое, — сообщил Андрей.

— Трое так трое, — равнодушно согласился Крюк. — Значит, при случае отработаете втроем.

— Это как? — решил уточнить Андрей.

— Как получится. Свобода, Корень, просто так не дается. А Жгучего бойся. Я его знаю. Кентовались на зоне. Он тебе до конца жизни не простит. Перед ним всегда все виноваты.

— Можешь рассчитывать на нас, не подведем, — заверил Андрей.

Крюк внимательно посмотрел ему в глаза.

— Ладно, чего там, давай пять.

Клешня у него была влажная. Рукопожатие вялое. Пожимая руку, он как бы делал одолжение.

 

Петр Палыч приготовил борщ. Андрей помог накрыть стол. Сели, не дождавшись Толяна. Борщ был невкусный. Положили по столовой ложке горчицы. Стало нормально.

— Тебя раньше в школе хвалили? — поинтересовался майор.

Андрей даже есть перестал.

— Хвалили, когда мы жили на бывшей оккупированной территории. Там учителя были другие, добрые.

— А родители хвалили?

— Что-то не припомню.

— Зря. Тебя хвалить надо. Всех застенчивых надо чаще хвалить.

— С чего вы взяли, что я застенчивый?

— Это не так уж трудно определить.

— А почему надо чаще хвалить?

— Чтобы было больше уверенности в себе.

Помолчали.

— А о рэкете ты что-нибудь слышал? — спросил майор, меняя тему.

— Читал об Аль Капоне.

— Один умник перенес рэкет на нашу почву, — сказал Петр Палыч.

— Вы его знаете? — спросил Андрей.

— Умника? Знаю.

— Что ж его не посадят?

— А он сидит. Он сидит, а дело его живет и побеждает.

Майор говорил вслух как бы для приличия. Неудобно есть молча. А на самом деле был погружен в свои мысли. Так, по крайней мере, показалось Андрею.

Он решил поддержать разговор.

— А чего на юг не едете?

— Я почти всю жизнь провел под северным солнцем. Южное мне противопоказано, — объяснил Петр Палыч. — Всю жизнь, считай, на зоне провел. Двадцать пять лет оттрубил от звонка до звонка. Теперь не знаю, что делать, как жить. Скучаю по лесной колонии. Хорошо там: рыбалка, охота, грибы. А воздух какой! Хочу вернуться. Только в другом качестве. Убью кое-кого и вернусь.

— Шутите? — вытаращился Андрей.

— Может, и шучу, — пробормотал Петр Палыч.

— Так ведь за убийство расстреливают, — сказал Андрей.

Майор усмехнулся.

— Не во всех случаях. Больше червонца, думаю, мне не дадут.

 

...После обеда играли в шахматы. Майор мягко проговорил:

— Анна Сергеевна опять приходила. Просила поговорить с тобой. Может, все-таки вернешься?

— Петр Палыч, я хоть сейчас могу уйти, — отозвался Андрей. — Но только не домой.

— А куда?

— Сейчас тепло. Хоть под кустом спи. И на хлеб можно заработать.

— Это как?

— Я людей перевожу через Иртыш.

— То-то я думаю: откуда у тебя деньги? — пробормотал майор. — А ведь это нелегкий хлеб? Покажи-ка ладони.

Андрей показал.

— Мозоли — это красиво, — кивнул Петр Палыч. — Но при всем к тебе уважении, мат тебе, Корень.

Действительно, Андрей в выигрышной позиции прозевал мат. Петр Палыч потирал руки:

— Запомни, мой друг: хоть жизнь на шахматы похожа, но жить — не в шахматы играть.

 

Петр Палыч завалился спать. Андрей тоже решил вздремнуть. Предстояла бессонная ночь. Надо было побывать возле гороно, разведать обстановку. Но сон не шел. Перед глазами стояла Катя.

Андрей где-то читал, что любовь необъяснима. Что она — газ без цвета и запаха. У него было другое мнение. Он считал, что всегда можно понять, за что любишь человека. И только сейчас начал сознавать, что настоящая любовь — все равно что наваждение или болезнь.

Он совсем не знал Катю как человека. Он только видел ее фигуру, лицо, глаза, волосы, губы. Только к этому его и тянуло. А Кате нужно было выйти замуж, освободиться от приставаний Жгучего и жить в нормальной городской квартире, а не в слободской халупе. Из этого выходило, что Андрей не даст ей того, чего она хочет. И выходит, они друг другу не пара.

 

Андрей встал, подошел к окну. В соседнем доме снова открылся приемный пункт стеклотары. Жители тянулись с авоськами, полными бутылок и банок.

Андрей вышел из дома, дождался, когда очередь иссякнет, и вошел в приемный пункт. Приемщица испуганно уставилась на его фингалы.

— Вчера уже приходили. Я все заплатила, — прошептала она, нервно потирая руки.

Не говоря ни слова, Андрей повернулся и вышел. Неожиданное открытие поразило его. Выходит, слободские обложили данью не только школьников.

Решив проверить свою догадку, он зашел в соседний гастроном. Мясник заприметил его среди других покупателей. А когда Андрей приблизился к прилавку, негромко сказал:

— Вчера рассчитался. Джаге лично в руки отдал. — И, подмигнув, добавил: — Дать вырезки?

Он шустро завернул в толстую бумагу кусок розового мяса и протянул Андрею. «Как же они боятся после убийства хрустальщика!» — удивился Андрей.

Он не взял мясо. Мясник с удивлением посмотрел ему вслед.

 

Потом они встретились втроем на чердаке. Генка пришел с бутылкой вина. Потягивали из горлышка и говорили о смерти Костика, об аресте слободских. Потом начали обсуждать предстоящее дело.

— Я заходил в гороно, посмотрел на этот сейф, — сказал Генка. — Точно такой же стоит у начальника нашего цеха. Механизм замка должен быть похожим. Попробую открыть наш. Если получится, откроется и тот.

Мишка высказал свое мнение:

— Если возьмем только три аттестата, нас с ходу вычислят. Поэтому предлагаю взять все. Их можно будет очень выгодно продать.

Генка фыркнул.

— Размечтался, бляха-муха. Как у тебя все просто!

Мишка ответил:

— Геныч, спокойно! Мы возьмем не только аттестаты. В гороно всего один сейф, и он стоит в кабинете зава. О чем это говорит? О том, что там могут быть денежки. Или тебе и деньги не нужны?

— Мне хватает, — отрезал Генка.

Андрей передал слова Звана: если центровые порежут хоть одного слободского, то ему, Генке Сорокину, придется за это ответить.

Генка взвился:

— По-твоему, я должен отказаться делать выкидухи? Подскажите, если вы такие умные. А то, что я меж двух огней, я и без вас хорошо знаю.

Андрей и Мишка молчали. Они не знали, что посоветовать.

— А я, между прочим, вас не понимаю, — нервно продолжал Генка. — Ну ладно, выкрадем мы эти аттестаты. А дальше что? Ведь к ним нужны печати. Где вы их возьмете? Легче закончить десятый класс в вечерней школе и получить аттестаты законно.

Мишка хмыкнул.

— Ничего себе, легче — еще целый год ботанику читать! Подумаешь, проблема — печать!

Еще немного, и они бы поссорились. Андрей вмешался:

— Мишаня, скажи честно, тебя сводят с ума не аттестаты, а деньги, так?

— Так, — согласился Мишка. — Там должны быть хорошие деньги. И мы должны научиться взламывать сейфы. Мы должны доказать самим себе, что мы кое-чего стоим. Я не прав?

Даже у Генки не было возражений.

 

Они решили пойти на пляж. Вышли из дома и наткнулись на Анну Сергеевну. Кажется, она поджидала Андрея.

— Зайди домой, поговорим.

«А чего не зайти? Пора забрать свои вещи», — подумал Андрей.

— Подождите, — сказал он кентам.

— Сядь, поешь, — предложила мать, когда пришли домой.

— Спасибо, я сыт, — отказался Андрей.

Мать все же завела его на кухню, усадила за стол. Но Андрей не притронулся к еде.

Мать усмехнулась:

— Держишь марку?

— Просто сыт.

— У тебя есть деньги? Откуда?

— Зарабатываю, мама. Ты же знаешь, я умею работать.

После окончания восьмого класса отец определил его в геодезию. Андрей все лето таскал на солнцепеке тяжелые инструменты, изнывая от ненависти к тупой работе. «Не нравится — следующим летом пойдешь путевым рабочим на железную дорогу», — пообещал отец.

Сказано — сделано. Андрей забивал кувалдой костыли, ворочал шпалы, чувствуя себя, как на каторге. Работать летом, когда все ребята отдыхают, было тяжело.

Андрей встал, нервно прошелся по кухне.

— Сядь, давай поговорим по-хорошему, — предложила мать.

Андрей сел.

— Возвращайся, — примирительно сказала мать. — Отец уже остыл. Он тоже переживает. Не враг же он тебе. Он говорит: пусть идет работать, а десятый класс можно закончить и в вечерней школе.

— Он сказал, что у меня больше нет дома, — напомнил Андрей.

— Это он сгоряча. Не будь таким злопамятным.

— Не верю я, что он переживает, — сказал Андрей. — Помнишь, что он со мной делал? Валил на пол, зажимал голову между ног, стаскивал штаны и порол. Знаешь, кто так делает?

Мать вздохнула.

— Ну вот такой он. Его уже не переделаешь. То ли от природы жестокий. То ли на войне ожесточился. Но он меняется. Славик и Валерик спрашивают: где Андрей? А он не знает, что сказать. Он теперь за них боится.

— Значит, он хочет, чтобы я вернулся, но не ради меня, а ради них?

— Ну почему? И ради тебя тоже.

Андрей покачал головой. Он не верил.

— Мне надо переодеться, мама.

— Переоденься.

— Я заберу свои вещи, мама.

— Зачем?

— Чтобы одеваться, мама.

— Возвращайся домой и одевайся.

— Домой я не вернусь.

— Значит, и вещей не получишь, — твердо сказала мать.

Андрей не выдержал, повысил голос:

— Мама, почти все свои вещи я сам заработал. Могу я забрать свое?

— Не можешь.

— Почему? — взвился Андрей.

— Потому. Возвращайся и носи на здоровье. А болтаться неизвестно где мы тебе не позволим.

Андрей распахнул отделение шкафа, где лежали его брюки, висели рубашки. Там было пусто.

— Спрятала? — задыхаясь от обиды, спросил он.

— Спрятала.

— Отдай мои вещи, — потребовал Андрей.

— Отец закрыл их в шифоньер на ключ.

— Дай ключ!

— Нет у меня. Отец куда-то спрятал. И прекрати. Сейчас Славик придет. Еще не хватало, чтобы он увидел, как ты устраиваешь мне сцены.

— Это я устраиваю? — тихо спросил Андрей. — Вы хотите, чтобы я вернулся, но не хотите понять, почему я оказался в таком положении. Вы всегда правы. А я — всегда виноват. Тебе не кажется это странным?

— Ты хочешь в чем-то нас обвинить? — спросила мать.

— Не об этом времени надо говорить, мама.

— Ах, вот ты о чем? Я знала, что рано или поздно ты мне припомнишь.

Андрей сказал запальчиво:

— Когда бабка указала тебе на дверь, ты должна была уйти вместе со мной. Мне было всего несколько месяцев. Как ты могла уйти без меня?

— Бабка тебя не отдавала.

Андрей продолжал лезть в печенки:

— Что значит не отдавала? Ты — мать, разве у тебя не было на меня никаких прав? Признайся, мамочка: просто в тот момент я был для тебя обузой.

— Была война, жилось тяжело, — вздохнула Анна Сергеевна.

— Пусть так, — распалялся Андрей. — Но почему не забрала меня через четыре года, когда отец вернулся с войны, и не один? Тоже тяжело жилось? И почему не забрала еще через два года, от второй мачехи? Скажи уж честно, все эти годы кто-то был тебе ближе, чем я. Я давно это понял. Но ни разу тебя не упрекнул. А теперь вижу: вы хотите всю вину за то, что происходит со мной, взвалить на меня одного. Вы здесь ни при чем?

Анна Сергеевна опустилась в кресло, прижала руки к горящим щекам.

— Видно, мать для того и существует, чтобы говорить ей все. Отцу бы ты побоялся это сказать.

— Он просто заткнет мне рот, — согласился Андрей. — Поэтому я скажу тебе. Его дочь Леночка и сын Вася были его ошибками. И он за них расплачивается алиментами. А что достается мне, хотя я тоже — ошибка? Его злость. Он злится, что сошелся с тобой. Злится, что ему нужно платить алименты. Славику и Валерке повезло больше. Скоро кончит платить и станет добрее. К ним, но не ко мне. Я знал других его жен, других детей. Как можно любить свидетеля?

Мать сокрушенно покачала головой.

— Это тебе бабка говорила? Ее слова повторяешь?

— Я давно уже не ребенок, мама, — сказал Андрей, хотя в глубине души был согласен: бабка действительно страсть как любила открывать ему глаза на родную мать.

 

Вечером Андрей сказал Толяну и Петру Палычу, что идет на ночную рыбалку. Для убедительности надел все старое и взял удочки.

Здание гороно находилось в самом центре города, неподалеку от пляжа. Неказистое, одноэтажное. Окна без решеток.

Андрей перемахнул через палисадник и подобрался к окну заведующего. Старая замазка легко отколупливалась, а внутренняя створка форточки, похоже, вообще не закрывалась. Влезть — раз плюнуть. Андрей посветил фонариком и рассмотрел сейф. У него упало сердце. Е-мое, вот это махина! Неужели Геныч откроет?

Андрей решил на всякий случай понаблюдать и затаился неподалеку от входной двери. Все-таки гороно — учреждение, не может такого быть, чтобы его никто не охранял. И если не видно сторожа, то это не значит, что его нет вообще.

Он не зря проявил терпение. Около двух ночи послышались голоса, мужской и женский. То ли сторожиха пришла в сопровождении мужа, то ли сторож в сопровождении жены. Они проверили замок на наружной двери и ушли. Андрей проследил за ними. Оказывается, пожилая пара жила неподалеку.

 

Андрей пошел в больницу. У Кати было ночное дежурство. Она сидела возле тяжелобольного и читала книгу. Андрей поскреб по стеклу. Катя распахнула окно.

— Можно к тебе? — спросил Андрей.

— Нельзя, — строго сказала Катя. — Я на посту.

— А выйти можешь?

— Нельзя уходить с поста.

— Завтра похороны. Ты придешь?

— Конечно. А почему ты так одет?

— На рыбалку собрался.

— А где удочка?

Андрей почесал в затылке. Черт, забыл удочки возле гороно!

— У другана. Он ждет на берегу.

Катя смотрела с недоверием, но удачи пожелала.

— Меня к тебе тянет, — вырвалось у Андрея.

— Это пройдет, — отозвалась Катя.

— Ты хочешь, чтобы прошло?

— Я тебе уже говорила. Хочу.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Ладно, — как можно равнодушней произнес Андрей.

 

Расстроенный и злой он вернулся к гороно, забрал удочки и двинул на Иртыш. Надо же предъявить Петру Палычу и Толяну хоть какой-нибудь улов. В знакомом месте накопал с фонариком червей, закинул удочки. Леска почти тотчас задергалась. А еще через минуту на берегу билась первая стерлядь. К утру кукан был полный. «Когда кругом не везет, а рыба ловится, то это уже кое-что», — подумал Андрей.

 

Андрей раньше не бывал у Костика. Он знал только, что родители его друга — пожилые люди. Но они оказались совсем старые. Хотя, вероятнее всего, их просто подкосило горе. Они сидели у гроба, как две печальные черные птицы. Рядом стояла женщина, тоже вся в черном, прижимая к губам белый носовой платок. Это была Ленка. Андрей не сразу узнал ее и поразился, как она изменилась.

Было душно, закрытые форточки не пропускали свежий воздух. Пахло валерьянкой, нашатырем и хвоей.

В половине первого слободские подняли гроб на плечи. Процессия тронулась. Пока шли по Слободке, зевак было немного. Основная масса людей собралась в Новостройке, возле школы. Там же стояли центровые. Их было совсем немного, человек двадцать, все русские.

Слободские опустили гроб на табуретки. Директор начал речь. Он говорил о Костике хорошие слова и опасливо косился на слободских. Сказал, что удивился, когда Костик перевелся в его школу после девятого класса. Джага поднял на Карпыча мутные глаза. Директор сбился и передал слово кому-то из спортивных деятелей. Деятель был посмелее. Он вопрошал пространство, куда смотрит милиция и когда кончатся эти странные убийства и самоубийства.

Слушая выступавших вполуха, Андрей наблюдал за слободскими и центровыми. Пытался понять, когда и где начнется разборка. Конечно, не сейчас. И, конечно, не на кладбище. Это было бы уже слишком.

Джага помаячил: подойди. Андрей протиснулся.

— Понесешь гроб? — спросил Джага.

Андрей молча кивнул.

— Тогда стой рядом.

Митинг закончился. Началось прощание с покойным. Мать обхватила голову Костика руками и громко запричитала:

— Деточка моя, кровиночка, сыночек мой ненаглядный, что же ты уходишь раньше нас, на кого нас покидаешь?

Она гладила его волосы, трогала восковые руки. Отец Костика стоял молча, у него все дрожало: губы, руки, все тело. Поникшую Ленку держали под руки Катя и еще какая-то девчонка.

Джага что-то сказал слободским, самым рослым. Те освободили Андрею место возле гроба. Вместе они подняли Костика. Гроб был тяжелый. После бессонной ночи Андрея качало.

Духовой оркестр заиграл «Школьный вальс». В толпе послышался негодующий ропот: «Сами убили — сами хоронят» и что-то еще в том же духе. Слободские делали вид, что не слышат.

Андрей боялся покойников. Но на кладбище заставил себя рассмотреть друга. Лицо восковое, губы синие, волосы редкие. «И я мог бы вот так же лежать», — подумал Андрей.

Он поднял глаза и увидел в толпе Толяна, а рядом с ним Петра Палыча. Майор стоял нахохлившись, в какой-то куцей курточке. «Его-то зачем сюда принесло? — подумал Андрей. — Надо же, все ему интересно».

Наступил момент прощания с покойным. Родственники целовали Костика в лоб, ребята просто склоняли головы.

Неожиданно толпа пришла в легкое движение. Кто-то протискивался к гробу. Люди расступились. Это был Адам. Он сказал, обращаясь к родителям Костика:

— Уважаемые, все мы знали Костика, все мы уважали его. Он был еще молод, но это был настоящий мужчина, настоящий воин. Его убили по-воровски, исподтишка. Прошу вас, не верьте, что к этому имеют отношение чечены. Это не так. Мы знаем, кто убил Костика и какие для этого были причины. Со всей ответственностью заявляю: кара настигнет этих шакалов.

Адам вручил родителям Костика пухлый конверт с деньгами. Джага и все слободские стояли с отрешенными лицами, глядя прямо перед собой. Адам обвел их ледяным взглядом и отступил в толпу. Гроб стали опускать в могилу. Оркестр снова заиграл «Школьный вальс».

 

Поминки проходили в ресторане. Слободских и центровых разделяли только массивные колонны. Ничто не мешало крутой разборке. Но милиционеры контролировали ситуацию. Фойе было забито кокардами. Несколько «воронков» стояло наготове у входа в ресторан.

Андрей, Димка, Толян и Генка сели отдельно от всех, за накрытый служебный столик. Все было ясно: что пить, чем закусывать. Но Любаша все же подлетела. Она оперлась рукой о стул, на котором сидел Андрей. Ее грудь чуть не вывалилась ему на тарелку.

— Мальчики, здравствуйте, меня зовут Люба. Может, еще чего принести?

Генка ответил тоном завсегдатая:

— Люба, если что понадобится, мы тебя позовем.

Димка шепнул Любаше, показывая глазами на Андрея:

— Ну как он тебе?

Любаша томно вздохнула. Андрей чувствовал, как наливается краской.

— Ей уже не нужны подарки, — шепнул Димка. — Она смотрит на тебя, как мужик на юную девственницу.

Любаша сказала Андрею:

— Если хочешь, можешь проводить меня. Мы сегодня за­кроемся раньше. В половине десятого подходи.

— Ладно, — буркнул Андрей.

 

Первые полчаса слободские вели себя так, как и подобает на поминках. Но потом забыли, для чего собрались. Стал слышен смех, мат, пьяные выкрики.

Центровые, как по команде, встали и вышли из ресторана.

— Нам тоже пора, — сказал Андрей.

 

Толян сказал, что Петр Палыч приглашал на стерляжью уху. Друзья пошли в Новостройку. Возле своего дома Андрей увидел младших братьев. Похоже, они его поджидали. Славик, захлебываясь от волнения, сообщил:

— Письмо пришло из Ленинграда. Мы открыли, а там вот что.

Он протянул фотографию. Андрей глянул и обомлел: Леночка! Сомнений быть не могло. Она как две капли воды была похожа на отца. Андрей поскреб в затылке. Ну и дела!

— У нас, оказывается, есть сестренка, — хихикнул Славик, переглядываясь с Валеркой. — А мы и не знали.

— Вообще-то распечатывать чужие письма нехорошо, — строго произнес Андрей.

Мальчишки виновато переглянулись.

— Что думаете делать?

— Мы у тебя хотели спросить, — сказал Славик.

— Заклейте конверт и бросьте в почтовый ящик.

Анна Сергеевна увидела Андрея в окно. Вышла из подъ­езда.

— Зайди, поешь.

— Я сыт, — отозвался Андрей.

— У нас Зинаида Гордеевна. В кинг играем. Может, составишь компанию?

— Нет, спасибо. Ты же знаешь, я не люблю карты.

— Отец хочет уладить отношения, — сказала мать. — Не отказывайся, это нехорошо.

— Пойдем домой, Андрей, — взмолился Славик.

И Валерка повис на руке.

— Пойдем!

 

В семье была традиция — весело проводить выходные дни. Отдыхать после трудовой недели на полную катушку. Мать еще со среды начинала что-то готовить, чтобы в субботу стол ломился. Судья Щукина приходила с бутылкой водки, которую ставила перед собой и сама же выпивала. Она сидела с багровым лицом и отвислыми щеками. Гладко зализанные жидкие волосы со следами перхоти сосульками свисали по вискам. Пепел с папиросы падал прямо в тарелку.

Похоже, отец нервничал не меньше Андрея. Подвинул ему портсигар.

— Кури.

«Что делается!» — подумал Андрей.

Он сбился со счету, сколько раз отец порол его за курение. И вот на тебе, амнистия.

— Спасибо. Ты же знаешь, я курю сигареты.

— Можешь взять портсигар. Дарю, — сказал отец.

Портсигар был серебряный, тяжелый. Таскать его в кармане было неудобно. К тому же сигареты в портсигаре не носят.

— В честь чего такая милость?

Отец насупился. Ему не понравилось, что сын кочевряжится.

— Надеемся, что все поймешь, — сказала мать.

— Что я должен понять?

— Что никто тут не желает тебе зла.

Андрей закурил сигарету. Подумал: как бы не поперхнуться. Образовавшуюся паузу заполнила судья Щукина. Спросила, глядя Андрею в переносицу:

— Небось был на похоронах Громова?

— Был.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— О чем об этом?

— О его смерти. Помнишь, я тебе говорила — не связывайся с ним?

— Костик был нормальный парень, — мрачно бросил Андрей.

— Ну, это на твой взгляд. А у нас на него другая информация. Твой Костик по кличке Гром был такая же шпана, как и другие слободские.

— Но он же отшился от них, — возразил Андрей.

— Отшился, когда замаячил срок. Даже бокс бросил. А до этого что вытворял? Сколько от него пострадавших, знаешь? Перевелся в вашу школу, как агнец невинный. Мол, в старой школе ему мешали учиться плохие ребята. Он — хороший, остальные — плохие, слышали мы эту песню.

У судьи Щукиной был хриплый, прокуренный голос, желтые от табака зубы и злые глаза одинокой, никем не любимой женщины. В кино Андрей видел только красивых судей и не понимал, как могут держать такую мымру, как Щукина.

А родители, видно, попросили Зинаиду Гордеевну, как большого психолога, подействовать на их сына.

Щукина закурила очередную папиросу «Беломор» и продолжила воспитательный момент, глядя Андрею в переносицу:

— Ты ж из интеллигентной семьи. Разве не так?

«Себя ты тоже, наверно, интеллигенткой считаешь», — подумал Андрей. И с издевкой поддакнул:

— Так, конечно, так.

Отец мрачно посматривал на мать. Он жалел, что поддался ее уговорам. Не надо было звать этого паршивца, пусть бы еще пошатался, намотал на кулак соплей.

— Воспитание, Юрий Николаевич, — все равно что борьба с противником, — изрекла судьиха. — Нужны хитрость и дьявольское терпение. Иногда нужно и самолюбием поступиться.

Мать сказала с вздохом:

— Скорее бы ему в армию.

— Видать, понравилась бездомная жизнь, — вставил отец.

Андрей тихо ответил:

— Я хочу жить своей жизнью, понимаете?

Отец усмехнулся.

— То есть ни перед кем ни за что не отвечать?

Андрей встал из-за стола.

— Пойду я, пожалуй.

Отец сдвинул брови.

— Значит, теперь сам решаешь, когда прийти, когда уйти?

— Будем считать, что я и не приходил, — сказал Андрей.

— Н-да, — протянула судьиха. — Ну и гусь!

В дверь позвонили. Славик влетел в комнату:

— Там милиция. Андрей, тебя спрашивают.

 

Это был капитан Досанов. Он сказал родителям, что прокатится с Андреем до отделения.

— Зачем? — с тревогой спросила мать.

— Надо поговорить, — ответил капитан.

В прихожую вышла Щукина. Досанов не ожидал увидеть здесь судью. Сразу смягчил тон, пообещал привезти Андрея обратно.

 

— Первый раз в милиции? — спросил Досанов, когда за­шли в его кабинет.

Андрей кивнул.

— Привыкай.

Капитан поставил стул напротив своего стола. Предложил Андрею сесть. Угостил сигаретой.

— Давай выкладывай.

— Что выкладывать? — не понял Андрей

— Когда и где чечены будут бить слободских?

— А я откуда знаю?

Досанов хитро прищурился.

— А если бы знал?

— Наверное, не вспомнил бы.

— Каждый сознательный гражданин считает своим долгом сотрудничать с органами, помогать бороться с преступностью, — назидательно произнес капитан.

Андрей пожал плечами.

— Значит, я несознательный.

— Ты уже усвоил, что стучать нехорошо, западло. А это уже криминальное, преступное поведение. Ты не с нами, а значит, против нас.

— Я вообще не хочу быть против кого-то или за кого-то, — ответил Андрей. — Я хочу жить спокойно и ни от кого не зависеть.

— Вот-вот, — подхватил Досанов. — Я же говорю: вы хотите, чтобы вас никто не трогал. И при этом не хотите помочь самим себе. Помочь милиции — это и есть помочь себе, понимаешь?

Андрей поморщился.

— Что-то вы меня путаете. Я ничего не знаю и мне нечего сказать.

— Ну ты совсем как слободской. — Досанов поморщился. Помолчав, добавил: — Ладно, сейчас тебя отвезут. Только о нашем разговоре — никому.

Андрей вскочил со стула.

— Не надо меня отвозить. Еще не хватало! Сам дойду.

— Иди, — махнул рукой Досанов.

 

В Слободке уличные фонари были наперечет. Но в эту ночь светила полная луна, круглая и белая, сама как фонарь. Лаяли собаки. Возле Дунькиного клуба слышались пьяные голоса пацанов и визг девок. Звучала песенка:

Как у нас, как у нас

Развалился унитаз,

Будем думать и гадать,

Где теперь мы будем срать.

Ладушки, ладушки, будем срать у бабушки.

 

Любаша занимала половину небольшой хибары рядом с клубом. Андрей ударился лбом о дверной проем и уперся головой в потолок. Огляделся. Небольшая комната была разделена пополам ширмой. Ни ванной, ни теплого туалета. Натуральная лачуга.

— Извини, но музыки у меня нет, — вполголоса сообщила Любаша. — И холодильника нет. Но поесть и выпить я принесла. Я заметила, ты ничего не ел. Ты всегда так пьешь — не закусывая?

Андрей замялся.

— Когда как.

Любаша перешла на полушепот:

— Извини за беспорядок. Не успеваю прибраться. Поэтому от меня и мужья уходят. Я им говорю: порядок в доме — враг жизни. Они не понимают. Думают, я шучу. А ты бы понял?

Андрей пожал плечами.

Любаша вынула из сумки припасы и мигом накрыла на стол. Потом скрылась за ширмой и вышла оттуда в цветастом халате. Она волновалась, но голос ее звучал покровительственно.

— Ты чего такой неразговорчивый? Почему вино не наливаешь? Поухаживай хоть немного.

Андрей трясущейся рукой налил в стаканы вино. Любаша нервно курила и с улыбкой за ним наблюдала.

— За что пьем? Давай за тебя. Чтобы тебе всегда везло. Чтобы от девок отбоя не было. Чтоб ты чего-нибудь сказал. Что у меня, к примеру, ноги не кривые. Они у меня ничего, правда? Я вообще еще ничего, ага?

Андрей согласно кивнул.

— Молодец, — сказала Любаша. — Правильно себя ведешь. Ждешь, когда добыча сама в руки к тебе прыгнет? Ладно уж, иди сюда.

Не дожидаясь, встала и подошла к Андрею вплотную. Ее грудь оказалась на уровне его губ.

— Ну что же ты? Снимай! Да не спереди, а сзади. Не бойся, не укушу. Вот так, смелее!

Андрей довольно быстро сообразил, как расстегивается лифчик, и справился с ним. Мама родная, сколько всего вывалилось. Андрей уткнулся в большие мягкие груши. Любаша задышала неровно.

— Тебе они нравятся?

Андрей закивал головой.

— Тогда целуй. Да не так, а как будто ешь. Только не надо зубами, откусишь.

Чем больше она распалялась, тем Андрей становился спокойней. Сердце колотилось все ровней. Любаша потянула его за ширму.

— Иди сюда.

Они упали в постель. Любаша одним движением стащила с Андрея брюки. А он не знал, что делать с ее корсетом. Она сама расстегнула свою сбрую. Ее тело поползло во все стороны, как тесто из кастрюли. Андрей успокоился еще больше. Хотя желание никуда не делось. Он только не знал, как попасть куда следует. Но ему не пришлось тыкаться на ощупь. Любаша взяла все в свои руки. Через какое-то время тело Андрея будто пронзило молнией. Он корчился в судорогах, познавая потрясающее из ощущений. Только радость открытия тут же сменилась слабостью и опустошением. Но Любаша не отпускала его, дразнила развитыми мышцами. И через минуту Андрей снова готов был пронзать ее до позвоночника. Скоро он потерял счет извержениям своего вулкана.

— У тебя будет много баб. Многих ты забудешь. Но меня будешь помнить всю жизнь, — сказала Любаша, когда они совсем упарились и решили передохнуть.

Андрей молчал.

— Ты когда-нибудь купишь мне цветы? — прошептала Любаша. — Все-таки я первая твоя женщина.

— Куплю, — пообещал Андрей, прикуривая сигарету.

Любаша махнула рукой.

— Врешь! Я у тебя на раз. Будешь домогаться своей немочки.

Андрей удивился, как тонко вычисляет его Любаша. Действительно, мстительное чувство к Кате испарилось. Лежа с горой теста, он мечтал сейчас о тонкой фигуре немочки.

— Дай затянуться, — буднично попросила Любаша. Потом сказала: — Мой тебе совет. Будь всегда такой, как сейчас: ленивый и неторопливый. Все бабы будут твои.

— А кто живет за стенкой? — повинуясь внезапной догадке, спросил Андрей.

— Зван с матерью, — спокойно отозвалась Любаша.

— Ты и у него была первой?

— Он меня кайфовочкой звал. А ты что, ревнуешь?

Андрей рассмеялся.

— Оказывается, мы почти родственники.

— А вы правда чем-то похожи, — сказала Любаша. — Только он по натуре начальник. В школе старостой класса был. В самодеятельности выступал, пел. У него ж отец — артист. Приехал сюда на гастроли, заделал его и укатил.

— Зван злится на отца?

— Не то слово. Зван понимает, что у него в каждом городе то ли брат, то ли сестра. Он своего папашку осеменителем зовет. Ну что мы все не о том? Гаси сигарету, иди сюда, — маняще прошептала она.

И вдруг замерла, насторожилась, вскочила с постели, подбежала к окну, посмотрела в щель между шторами и запричитала:

— Батюшки, что делается! Быстро одевайся!

Андрея как ветром сдуло с постели. Но он никак не мог найти свои штаны. Любаша нашла.

— Вот, надевай.

Они выскочили из дома и обомлели: перед Дунькиным клубом при свете фар шла битва. Слободские с матюгами и воплями отражали чей-то натиск. На рукавах у нападающих были белые повязки. В руках — метровые арматурины. Обычное оружие слободских теперь било по ним самим. Людей в повязках было не меньше сотни, в основном не пацаны, а взрослые мужики.

— Это чечены, — сдавленно проговорила Любаша. — Не выходи из темноты, — предупредила она Андрея.

Показалась белая «Волга». Машина остановилась рядом с домом, где жила Любаша. Из нее вышел Адам. Он что-то говорил своим по-чеченски. Потом вполголоса сказал по-русски:

— Они хотели войны — они ее получили. Война нам только в кайф. Облейте этот гадюшник бензином и сожгите, — приказал он кому-то.

Через несколько минут Дунькин клуб был объят пламенем.

— Давайте по машинам, — скомандовал Адам.

Центровые растворились в темноте. Стали слышны стоны и ругательства слободских. Кто-то вызвал «скорую помощь» и пожарных. Фары высветили место битвы. Одних только лежавших без движения было не меньше полусотни.

Любашу била нервная дрожь. Она сказала сквозь слезы:

— Хоть уезжай из города. Зван выйдет — знаешь что начнется?



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: