Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Медвежатники (Щенки)

Жара

Андрей попятился от Крюка, как от привидения, и чуть не упал. В спину что-то больно кольнуло.

— Ш-ш-ш, — прошептал сзади Прыщ.

Крюк подошел совсем близко. От него несло блевотиной. Видимо, когда выбрался из воды, его сильно рвало.

— Зря успокоился. Смерть тебя только пописать отпустила, — икая, сказал Крюк.

Он сделал движение рукой. В тусклых отсветах фонаря блеснуло длинное лезвие ножа. Андрей снова попятился и снова наткнулся на нож Прыща. Положение было хуже некуда.

Но Крюк не торопился с расправой.

— Где пушка, Корень? Отдашь пушку — будешь жить.

Пистолет лежал в подвале дома, совсем рядом. Пожалуй, его стоило отдать. Все-таки жизнь дороже. Но Андрей кожей чувствовал: как только он это сделает, Крюк тут же его зарежет. Подвал для этого самое подходящее место.

Андрей молчал, и Крюк рассвирепел. Он ударил сверху. В последний миг Андрей подставил руку, успел защититься, но только отчасти. Рука повисла плетью. Мышца возле локтя была перерезана.

Длинное лезвие исчезло из поля зрения, ушло в темень. Крюк занес руку для удара снизу. Реакция Андрея была чисто инстинктивной. Он отпрянул назад и вобрал в себя живот. Но на этот раз Крюк попал. Точно в солнечное сплетение.

Он приблизил лицо почти вплотную к лицу Андрея.

— Провернуть?

Андрей часто со всхлипами дышал. Крюк вытащил лезвие.

— И так подохнешь.

— Он готов, — сказал Прыщ.

— Сваливаем, — сказал Крюк.

Они побежали. Андрей постоял несколько секунд и вдруг тоже побежал. Он не кричал, не звал на помощь. Он просто бежал вокруг дома, тяжело дыша, держась за живот, истекая кровью. Кровь лилась не столько из раны в животе, сколько из перерезанной на руке вены. Он обежал дом и пошел на второй круг. Он плохо соображал. У него был сильнейший болевой шок.

Але не спалось. Она вышла на балкон, увидела бегущего Андрея. Он упал под фонарем и остался лежать без движения. Аля сбежала вниз прямо в ночной рубашке.

Андрей прерывисто дышал. При свете фонаря было видно, как белеет его лицо.

— Помогите! — завопила Аля. — Помогите!

На балкон выскочил Петр Палыч. Он тут же вызвал «скорую».

 

«Скорая», сигналя, мчалась по городу. Андрей лежал на носилках, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Его бил озноб. Врач сделал укол и кричал в телефон, что пациент уходит. «Это обо мне, — понял Андрей. — Это я ухожу. Вот как, оказывается, это бывает!» Ему стало жалко себя до слез.

В больнице его переложили с носилок на каталку и повезли в операционную. Раздели догола и стали брить низ живота. «Что они делают?» — со стыдом подумал он. Услышал голоса медсестер:

— Он при памяти?

— Конечно. Смотри, прикрывается!

— Хулиган небось?

— Конечно, хулиган.

— Будет вам. Никакой он не хулиган.

Это был голос Кати. Она склонилась над Андреем и сделала ему какой-то укол. Ее глаза были совсем близко.

— Расслабься, — сказала Катя. — Закрой глаза и считай до десяти.

Наркоз подействовал на счете «шесть».

Андрей пришел в себя через сутки. Перед ним на постели сидел мужчина в белом халате. Кажется, это был хирург, который     его оперировал. Рядом стояла Катя.

«Вроде, буду жить», — подумал Андрей и закрыл глаза.

— Знаешь, сколько из тебя вытекло? — сказал хирург. — Литра три. Считай, половина. Везунчик.

Андрей с усилием открыл глаза и снова закрыл. Тяжело было держать веки.

— Вколи ему димедрольчика, — сказал Кате хирург. — Пусть спит дальше.

 

Андрей проснулся ночью. В палате стояла еще одна койка. На ней прямо в одежде лежал Генка.

— Что ты тут делаешь? — удивился Андрей. Он говорил в полный голос, а получался шепот.

— Караулю твой сон, — коротко ответил Генка, вынимая из-за пояса пистолет.

— Новый сделал? — удивился Андрей.

— Нет, это тот. Обшарил подвал и нашел.

Генка положил пушечку на ладонь, полюбовался.

— Вообще-то обещал отдать Досанову. Но теперь вот ему! — Он сделал неприличный жест.

— А я обещал Алихану, — прошептал Андрей.

— Вот ему! — повторил свой жест Генка.

Андрей смотрел на него и не узнавал.

— Всем им теперь — вот! — зло повторил Генка. — Их надо мочить, как бешеных собак.

— А потом? — спросил Андрей.

— А потом я уеду. Я уже решил.

— Куда?

— Страна большая.

— Думаешь, Крюк хочет меня добить? — спросил Андрей.

— Сто процентов. Фурик в соседней палате, понимаешь? — горячо проговорил Генка.

— Может, тебе показалось?

— Я своими глазами видел здесь Крюка. А потом Фурик заглянул. Он уже ходячий. И Катя сказала, что они чего-то затевают.

Пришла Катя. У нее были усталые глаза. Она сказала, что приходил Досанов и очень разозлился, когда ему не разрешили пройти в палату.

— Кто-нибудь еще приходил? — спросил Андрей.

— Какой-то мужик. И твоя девушка, — сказала Катя.

— Палыч был и Аля, — уточнил Генка.

— Я рада за тебя, — сказала Катя. — Хорошая девочка. Может, что-нибудь поешь? Тебе тут нанесли всего. Хочешь яблочное пюре?

— Давай, — согласился Андрей.

Ему захотелось, чтобы Катя покормила его.

Генка вышел во двор покурить.

— Тебе надо уехать из города, — сказала Катя, открывая банку с пюре. — Так будет лучше. Я уже говорила с твоей мамой. Но она почему-то против.

Андрей сказал:

— Хочешь, я поеду с тобой в Семипалатинск? Кстати, как твои экзамены?

— Меня не приняли. — Катя поправила ему подушку. — Вообще бы слинять отсюда. У меня в ФРГ есть родственники.

— Постой, у тебя ж мама жива. Или нет? 

Катя печально улыбнулась.

— Мама умерла недавно.

— Адам об этом знает?

— Да, он меня жалеет.

— Он не может на тебе жениться, — сказал Андрей.

Катя поднесла к его рту ложку пюре.

— Не может и не надо.

— А ты бы вышла за него?

Катя пожала плечами.

— Что об этом говорить?

— Тогда в чем дело? Поехали. Страна большая.

— Мне нельзя. Я — дочь ссыльных. Могу переехать только в другой город Казахстана. Но какой смысл? Везде одно и то же.

Андрей равнодушно глотал ложку за ложкой. Пюре было кислое, противное. Но он понимал, что надо набираться сил.

— Алька мне как сестра, — пояснил он.

— Хорошая девочка, — снова сказала Катя.

— Она мне просто как сестра, — повторил Андрей. — Уедем отсюда.

— Мама твоя против. Она считает, что тебе надо взяться за ум. Вот и все.

— Она ничего не понимает.

— Родители вообще мало что знают о детях, — задумчиво проговорила Катя. — Если бы знали все, пришли бы в ужас.

«Многие ребята живут спокойно. А я всю дорогу нарываюсь. Не понимаю, почему так получается», — хотел сказать Андрей, но язык его не слушался. Глаза сами закрывались. Он устал.

Пришел Генка, предложил Кате:

— Иди, поспи.

Катя вышла.

Она недолго дремала в ординаторской. Ее разбудил Петр Палыч. Он пришел с незнакомым милиционером. Тот предъявил удостоверение и попросил показать, где лежит Фурик.

 

Фурик делал вид, что спит. Его обыскали, нашли нож.

— Мы увозим его, — сказал милиционер.

— А что я скажу главврачу? Больной исчез… — заволновалась Катя.

— Мы это уладим, — успокоил майор.

Катя вернулась в палату Андрея. Сказала, что Фурика увезли.

— Все равно я никуда не уйду! — Генка был настроен решительно.

 

Утром Катя впустила в палату Анну Сергеевну. Та медленно подошла к постели, села на краешек. Ее лицо сморщилось, она поднесла к глазам платочек, хотя слез не было.

— Как там ребята? — спросил Андрей. Он имел в виду братьев.

— Просились со мной. Привет передавали.

— Как отец?

— Переживает.

— Как? — спросил Андрей.

Мать смотрела непонимающим взглядом.

— Как переживает? — повторил Андрей.

— Курит, молчит, думает.

— О чем думает?

— Почем я знаю?

— Ну что-то, наверное, говорит.

— Перед людьми стыдно, сынок. Соседи спрашивают, что случилось. Не знаешь, что сказать.

Андрей молчал. У него не было больше вопросов. Анна Сергеевна спросила:

— Сколько тебя еще будут держать? Врачи не говорили?

— Не спрашивал.

— Недели две продержат. А потом дома будешь лежать. Будет время подумать, как дальше жить.

— Уеду я, мама, — сказал Андрей.

— Куда? На какие деньги?

— Страна большая... — Андрею понравились эти слова. — А деньги заработаю.

— Ты теперь месяца три будешь нетрудоспособный.

— А ты разве не дашь? Я верну.

— Откуда у меня? Отец только на питание дает. — Анна Сергеевна вздохнула. — Никуда он тебя не отпустит.

Андрей усмехнулся.

— Я — его собственность, что ли?

Говорить расхотелось.

— Я устал, мама, извини.

Анна Сергеевна открыла тумбочку, проверила, что ел, чего не ел, вынула из сумки банку с компотом, посмотрела на Андрея, опять вздохнула и поднялась. В дверях она столкнулась с Катей. Несколько секунд женщины смотрели в глаза друг другу.

— До свидания, — сухо попрощалась Анна Сергеевна.

— Всего хорошего, — вежливо ответила Катя.

Катя заменила в капельнице банку с глюкозой. Потом присела на край постели, улыбнулась:

— У тебя такая строгая мама.

Андрею стало обидно. Он закрыл глаза.

— Температуры нет? — Катя положила ладонь ему на лоб.

— Все нормально, — сказал Андрей. — Что ни делается, все к лучшему.

— Тебя чуть не убили. Это, по-твоему, к лучшему?

— Ты любила свою мать? — спросил Андрей.

Катя ответила после короткого раздумья:

— Мама была моим богом. Она держала меня в строгости, но постоянно говорила, что очень меня любит.

— Постоянно — это как?

— Каждый день. Тебя Анна Сергеевна тоже любит.

— О да, — сказал Андрей. — Вколола бы ты мне еще димедрольчика.

 

На другой день пришел Мишка. Он, как и Генка, был какой-то дерганый. Совсем как Андрей после ранения Костика. Сказал без рисовки:

— Если бы у меня был настоящий пистолет, я бы прикончил Крюка.

— И получил бы лет десять.

Мишка покачал головой.

— Я бы все сделал чисто. Понимаешь, Крюк — псих. Он не успокоится, пока не пришьет тебя. А потом возьмется за нас с Генкой. Его надо остановить.

— Мишаня, остынь, — попросил Андрей. — Убийство — это не твое. Расскажи лучше, что новенького придумал.

Мишка сидел с обиженным видом:

— Зачем тебе знать? Ты ж в завязке.

Андрей рассмеялся.

— Может, развяжу, если дело стоящее.

— Знаешь новый дом, который недавно сдали? Там на первом этаже открыли ювелирный, — с воодушевлением сообщил Мишка.

Андрей округлил глаза.

— Умереть не встать! И что?

— На ночь все драгоценности убирают в сейф.

— Значит, можно только днем?

— Днем тоже — никак. Там сигнализация.

— И чего тогда облизываешься?

— Знаешь, что такое гениальность? — важно произнес Мишка. — Человек обдумывает решение с утра до вечера. Даже когда спит, его мозг работает. Это называется терпение мысли. Рано или поздно идея созревает. И все удивляются: надо же, такой, как все, а придумал!

— Мишаня, ты у нас, конечно, умнявый, — поддразнил его Андрей. — Только без меня и Геныча все равно ничего не сделаешь.

Мишка развел руками: мол, кто спорит?

— Мы с Генычем уедем, наверное, — сказал Андрей. — А как ехать без бабок?

— Молодцы, — обиделся Мишка. — А как же я?

— Ты ж не можешь ехать.

Глаза у Мишки подозрительно заблестели. Он с усилием выдавил:

— Скоро, наверное, смогу. У мамы, оказывается, рак. Ей осталось не больше месяца.

Оба долго молчали. «Вот и о жизни Мишки я ничего не знал, — думал Андрей. — И я ему о своей жизни ничего не говорил. Почему так?»

В дверях нарисовался Досанов. Мишка вышел из палаты.

Капитан держался как ни в чем не бывало. Положил на тумбочку лист бумаги, достал авторучку и приготовился записывать показания Андрея: как все произошло, кто его порезал и так далее.

— Темно было, — сказал Андрей.

Другого ответа капитан не ожидал. Спросил:

— Ну сам-то что думаешь: кто мог бы напасть на тебя?

— Плохие ребята.

Досанов хитро сощурился.

— И нечем было защититься?

— Нечем, но больше этого не повторится, — пообещал Андрей.

— Каждый имеет право защищать свою жизнь и достоинство. Но — в пределах допустимой самообороны, — назидательно сказал капитан.

— Спасибо, я помню все ваши уроки.

— Сорокин кое-что мне обещал. Скажи ему, слово надо держать. Иначе у вас снова будут неприятности.

— Не понимаю, о чем вы, — насторожился Андрей.

Капитан усмехнулся.

— Все ты понимаешь, Корнев. И все соображаешь. Сообрази и здесь. Не могу я спокойно жить и трудиться, пока ваш ствол где-то лежит. Вдруг снова выстрелит… Сотрите отпечатки пальцев и подбросьте. Не мне вас учить, как это лучше сделать.

Андрей лежал с отсутствующим видом. Капитан заполнил протокол.

— Прочти и подпиши.

— А что подписывать? Я ничего не говорил.

— Что ничего не видел и никого не подозреваешь.

Андрей пробежал глазами текст и поставил закорючку.

— Поправляйся, — сказал Досанов.

Дверь за ним закрылась. Вошла Катя. В ее руках был сверток.

— Будь с этим казахом осторожней. Он очень хитрый.

— Откуда знаешь? — спросил Андрей.

Катя замялась.

— От Адама?

Катя кивнула. Андрей хмуро глянул на нее. Катя положила сверток на тумбочку.

— Адам передал, — сказала Катя. — Чеченские лепешки, фрукты.

Андрей вспыхнул:

— Еще чего!

— Если не возьмешь, очень обидишь. А тебе и твоим ребятам нужна защита. Сами себя вы не защитите.

— Защитим, — глухо произнес Андрей.

— Завтра начинается суд над слободскими, — сказала Катя. — Адам говорит, все потерпевшие и свидетели отказались от показаний. Слободских могут выпустить. Они все равно не дадут вам спокойно жить. Не будь таким гордым, возьми лепешки.

— Лепешки у них вкусные, — согласился Андрей.

Его терзала ревность. Но он и без Кати понимал, что единственной его опорой, как ни крути, могут быть только чеченцы.

— Они ищут Крюка. Они умеют искать не хуже милиции. Ему не жить, — сказала Катя.

— Не любишь ты русских, — утвердительно произнес Андрей.

Катя усмехнулась.

— А тебя кто предал? Кто тебя чуть не зарезал? Адам жестокий. И все его ребята — головорезы. Но они живут по каким-то правилам. Они знают, где остановиться, потому что дальше начинается подлость. А для Крюка и слободских нет никаких границ. Это и не люди и не звери, потому что звери тоже живут по своим правилам. Они что-то другое.

Андрей слушал молча. Он был согласен. Только не мог согласиться, что Катя принадлежит Адаму, а не ему. Но он понимал также, что по-другому и быть не может. У него одни задатки. А у чеченца — сила, власть, деньги. Все при нем.

 

Вечером пришел Петр Палыч, принес сногсшибательные новости. Убит Феликс и еще двое русских центровых. Майор не назвал имен, но Андрей понял: нет больше тех, кто принимал участие в суде над Крюком и кто бросал его в Иртыш.

— Завтра заберем тебя отсюда, — сказал майор. — Толян — за. Главврач не против. Но у него условие. Тебе требуется постоянное медицинское наблюдение. Договорились, что Катя будет приходить.

— Давно мы с вами не сражались, — вздохнул Андрей.

— Ну противник из тебя пока никакой.

— И охота вам со мной возиться?

— Это моя работа.

— Вы ж на пенсию вышли.

— В нашей профессии пенсия — понятие растяжимое. Понадобился — и рука под козырек. Сложная ситуация в городе, Андрюха. Просто вы, пацаны, многого не знаете. Хотя… мы не знаем того, что знаете вы.

Они закурили. У Андрея после первой затяжки все поплыло перед глазами. Петр Палыч прокашлялся и вкрадчиво заговорил:

— Ты заметил, я ни о чем тебя не спрашивал? Кое-что про тебя понимал, но молчал? А сейчас скажу. Обидно будет, если оклемаешься и снова вляпаешься. В твоем возрасте трудно самому остановиться. Но ты все же попробуй.

— Вопрос можно?

— Давай, — отозвался майор.

— За что вы хотите кого-то убить?

Петр Палыч тяжело вздохнул.

— Долго рассказывать, Андрюха. Есть одна тварь, которая не заслуживает жизни.

— Но вы ж за эту тварь сами сядете.

— А что делать, если система бессильна?

— Какая система?

— Правоохранительная. Какая же еще? Эта тварь сидит тут, совсем рядом, и вот-вот освободится. Вообще-то ему бы еще сидеть и сидеть. Но слишком много стали значить у нас денежки. Выкупится эта тварь и начнет распространять вокруг себя заразу.

— У него на ключицах не выколоты звезды? — спросил Андрей.

— Выколоты.

— А на спине — распятая женщина?

— Точно. Ты что, знаешь его? — удивился Петр Палыч.

— По-моему, да. Я видел его с крыши дома. Коньяк ему перебрасывал. Он меня дружком называл.

Петр Палыч оживился.

— Точно! Его словцо. Понравился он тебе?

Андрей молча пожал плечами.

— Ничего не предлагал? — спросил майор.

— Сказал, что он — мой счастливый лотерейный билет.

— Значит, и насчет тебя у него есть планы.

— Как его зовут? — спросил Андрей.

— Алмаз. В Союзе вор в законе номер один Бриллиант. А этот назвался Алмазом. Мол, жемчужина преступного мира.

Петр Палыч нахмурился.

— Знаешь, Андрей, тебя могут втянуть в очень опасную игру. Причем так это сделают, что у тебя дыхание будет спирать от восторга. Этот Алмаз отнял у меня сына. Обидно будет, если и тебя уведет.

 

Следующей ночью Петр Палыч и Толян перевезли Андрея к себе. Катя установила капельницу и уехала отсыпаться.

А утром пришла Аля, обиженная с головы до ног. Оказывается, она приходила в больницу, но Катя не пустила ее в палату.

— Она будет приходить сюда? — спросила Аля.

Андрей ничего не ответил.

— Ну и черт с ней, — сказала Аля. — Тогда я буду тебя кормить.

— Все равно не она меня спасла, а ты, — сказал Андрей.

— Вот-вот, никогда этого не забывай.

Аля пошла на кухню готовить: Андрею — кашу, Петру Палычу и Толяну — яичницу.

Здоровые ели за столом, Андрей — в койке. Все были довольны, шутили, любовались Алей. Она была в центре внимания.

Толян блеснул банальной шуткой:

— Пусть к сердцу мужчины лежит через желудок.

— К кому через желудок, а к кому — через капельницу, — мгновенно отозвалась Аля. — Кстати, физраствор кончается. У вас есть запасная банка?

— Есть. Катя оставила. Что-то она задерживается, — пробормотал Петр Палыч. — А ты в этом что-то понимаешь? Можешь заменить?

— Конечно, у меня мама — фельдшер, — отозвалась Аля.

— А отец?

— Вообще-то он военный, но сейчас работает в ДОСААФ.

Аля меняла физраствор. Пришла Катя, удивленно спросила:

— Может, ты и перевязывать умеешь?

Аля подняла подбородок.

— И перевязывать.

Катя собиралась идти в ванную мыть руки. Но теперь передумала.

— Покажи, как умеешь.

Аля делала все, как надо, только медленно, неуверенно. Катя не вмешивалась. Сказала, когда Аля закончила перевязку:

— Теперь я спокойна. Есть кому заменить.

Катя подошла к Андрею.

— Имей в виду. Тяжелые ножевые ранения сопровождаются психической травмой.

Андрей слабо улыбнулся.

— Совсем дураком стану?

— Ну куда уж больше-то?

Катя сухо попрощалась. Вместе с ней ушли Петр Палыч и Толян. Они хотели побывать на суде над слободскими.

Аля сказала Андрею:

— Ко мне подошел какой-то парень, сказал, что он Джага. Передал тебе привет от Звана.

— Больше ничего не говорил?

— Нет. А кто такой Зван?

Андрей понял, что лучше рассказать Але все. Пусть держит ушки на макушке.

 

Петр Палыч и Толян пришли во второй половине дня. Андрей никогда еще не видел майора таким накаленным.

— Все разыграно как по нотам: свидетели отказываются от показаний, потерпевшие забирают заявления. Бабу ограбили, вырвали вместе с серьгами мочки ушей, а она говорит: не помню такого. Черт знает, что творится! А судья Щукина, по-моему, не боится выложить партбилет! Значит, получила такие деньги — до конца жизни хватит.

— Но ведь судью можно заменить, — заметил Толян.

Петр Палыч разбушевался еще больше:

— Она председатель областного суда! Кем ее заменить? Простым судьей? И какие для этого основания? Формально Щукина действует в рамках закона: если свидетели и потерпевшие так себя ведут, а обвиняемые признательных показаний не дали, какой тут может быть приговор? Дело разваливается. Ах, сука! Что происходит? Куда мы катимся?

Из кухни пришла Аля. Принесла борщ, начала разливать по тарелкам. Андрей лежал, принюхивался. Пахло вкусно.

— Я тут ругнулся, — виновато произнес Петр Палыч.

Аля отмахнулась.

— Сука — ругательство литературное. Мне в таких случаях только за собачек обидно. — И добавила: — Ну и жизнь тут у вас — что зря. Даже судьи продажные. У нас такого нет.

Петр Палыч возразил:

— Не все такие и здесь. В основном судьи у нас неподкупные. Хотя… Неподкупность можно расценивать по-разному. Например, когда просто не пробовали купить.

— По-вашему, честных людей вообще нет? — спросил Толян.

— Мы говорим о судьях, — отвечал Петр Палыч. — Что касается людей вообще, то и здесь все относительно. В одних обстоятельствах человек честный. В других…

— В общем, идеально честных нет? — спросил Толян.

— Если хочешь, чтобы я сказал «да», хорошо, скажу «да». Хотя, наверное, есть и редкие исключения, — терпеливо ответил Петр Палыч.

— А вы согласны, что в нашей стране создан новый человек? — не унимался Толян.

Петр Палыч закашлялся.

— В том-то и дело, что создан.

Толян подумал и спросил:

— Считаете, советский человек — как бы искусственный?

Петр Палыч пожал плечами.

— Война показала, что нет.

— А мирное время что показывает?

— А то и показывает. Еще недавно это было невозможно: чтобы бандиты запугивали потерпевших и свидетелей, чтобы судья плясала под дудку бандитов. Ты этот цирк своими глазами видел. Вот и делай выводы.

Петр Палыч пошел курить на кухню. В дверях обернулся и сказал Толяну:

— Не обижайся, но есть у меня сомнение в вашем поколении. Видел я сегодня твоих сокурсничков. Есть что-то в их глазах… А может, наоборот, чего-то в их глазах нет. Они, конечно, тоже будут сажать. Но не так, как мы.

Толян обиженно вздохнул и уткнулся в учебник.

Он читал недолго. Петр Палыч вернулся с кухни.

— А ты заметил, как вели себя чечены? Как они смотрели на судью?

Толян поднял глаза, он не понял вопроса.

Майор объяснил, понизив голос:

— Если слободские выйдут, снова будет рубка. Значит, чечены заинтересованы в том, чтобы они не вышли. Если допустить, что Щукина берет взятки, то первыми, от кого она взяла, почти наверняка были чечены. Короче, исход суда зависит от того, кто больше дал и кого судья больше боится.

 

Прошло две недели. Андрей поправлялся быстро. Раны затягивались, как на собаке. Уже вытащили нитки. Шрамы были безобразные. Левая рука от пореза стала тоньше правой. В ней не чувствовалось силы. От пресса на животе осталось одно воспоминание. Сильными остались только ноги. «Чтобы убегать», — невесело думал Андрей.

Последнее время пацаны общались без него. Сказали, что готовят сюрприз. И однажды ночью привели его в подъезд нового дома.

Они спустились втроем к двери бомбоубежища. Перед ними была тяжелая металлическая дверь. На ней висел огромный замок. Мишка с торжественным видом вынул из кармана ключ и прошептал:

— Геныч у нас все-таки мастер. Сделать ключ по слепку… Я не подтачивал, не подгонял. Я просто подошел и открыл. Как сейчас.

Мишка снял замок и с трудом повернул два засова, обеспечивавших бомбоубежищу герметичность. Потом с еще большим трудом открыл тяжеленную дверь и сказал:

— Геныч, мы с Андрюхой зайдем, а ты закрой за нами дверь, повесь замок и погуляй.

— Замок закрыть? — удивленно спросил Генка.

— А как же? Вдруг из гражданской обороны придут проверять?

— Ночью?

— Они когда хочешь могут прийти.

Генка рассмеялся.

— Ну, предположим, пришли, а вы там: здравствуйте!

— Там есть где спрятаться, — успокоил Мишка. — Откроешь ровно через десять минут.

Мишка повел Андрея по бомбоубежищу. В каждой комнате он включал свет. Везде стояли темно-зеленые армейские ящики и какие-то приборы, на стеллажах лежали противогазы, медицинские сумки, носилки. Помещение наполовину было складом гражданской обороны.

— Сечешь, куда идем? — спросил Мишка.

— Давай без загадок, — проворчал Андрей.

Они пришли в совершенно пустой отсек, где не было освещения. Мишка включил фонарик.

— А теперь слушай.

Он начал простукивать потолок. В углу отсека был пустотный звук.

— Здесь не сплошной бетон, — сказал Мишка, переходя на шепот. — А что над нами, догадываешься?

— Ювелирный?

— Точно, — торжествующе произнес Мишка.

— Странно, — пробормотал Андрей. — Как ты нашел это место?

— Нарисовал чертеж, сделал замеры, а потом простукал потолок.

Мишка повел Андрея дальше. В конце бомбоубежища была еще одна металлическая дверь, закрытая на засовы изнутри.

— Снаружи замка нет, — сказал Мишка. — В случае чего можно смыться через эту дверь.

Он посмотрел на часы. Десять минут истекали. Они пошли обратно. Генка ждал. Теперь была его очередь. Он вошел вместе с Мишкой в бомбоубежище, а Андрей закрыл за ними дверь на замок.

 

Потом они сели на скамейку в сквере напротив ювелирного и начали обсуждать план более детально.

— Главное препятствие — арматура в бетонной плите, — с важным видом объяснял Генка. — Специальные ножницы я достану. Найду арматурную сетку, засеку, сколько на нее понадобится времени. В общем, за мной работа по металлу.

Мишка продолжил:

— За мной остальное. Главное — правильный хронометраж. На то, чтобы забрать драгоценности, нужно минут десять. На отход — минут пять. Значит, на подготовку отверстия должно уйти минут пятнадцать-двадцать. Нужно уложиться минут в сорок. Тогда все пройдет без осложнений.

— Я так понял, вы снова решили поставить меня на стреме? — хмуро спросил Андрей.

— По состоянию здоровья, — сказал Мишка.

Генка добавил:

— Андрюха, неважно, кто где, главное — результат. Все равно все делим поровну.

— Может, когти рвать придется, ну как ты побежишь? — спросил Мишка.

— Черт с вами, — подумав, согласился Андрей.

 

На другой день Андрей решил провести свою разведку. Нужно было установить, когда продавцы уходят на обед и когда возвращаются. Сел на скамейку напротив ювелирного и начал наблюдать.

Неожиданно кто-то свистнул. Это был Джага. Калмык делал знак: подойди. Андрей подошел. Рядом с Джагой на скамейке сидел Расписной. Вблизи он выглядел моложе. Ему было не больше сорока. Он протянул руку.

— Как делища, Корень?

Голос у него был хрипловатый, прокуренный.

— Нормально, — отозвался Андрей, отвечая на рукопожатие.

— Давай знакомиться, — сказал Расписной. — Можешь звать меня Алмазом. Садись слева, чтобы я лучше тебя слышал. Ты легок на помине. Я только что Джаге сказал: как там, говорю, золотой пацан Корень? Говоришь, дела идут нормально? Брось, нет человека без проблем. Давай выкладывай.

Глаза у блатного были цепкие, ощупывающие, но глядели весело. Андрей сел, смущенно кашлянул. Он не знал, что сказать.

Расписной усмехнулся, показал желтые от чифира зубы.

— Ты, я вижу, не в настроении? Это поправимо. — Он поднялся. — Пошли.

Андрей встал следом.

— Куда?

— В кабак, куда ж еще? К Любаше. Заждалась небось.

Странное дело, Андрей тут же забыл, зачем пришел в сквер. Пошел за Алмазом, как баран на веревочке. Даже самому смешно стало. Блатной был ниже Андрея на полголовы. Он шел заметно прихрамывая и говорил Джаге, продолжая незаконченный разговор:

— Все, кто ставит нам шлагбаум, должны быть аннулированы. Эти твари не заслуживают жизни. Ты обзвонил братву?

Джага кивнул.

— Ну вот и хорошо. Через пару дней будем встречать. Мы покажем хаволям их место в стойле.

Он имел в виду чеченцев. А сам между тем шел в ресторан, который они контролировали.

В дверях их остановил Гасан.

— Ты Алмаз?

Блатной сузил глаза.

— Ну.

— Ты можешь войти. И Корень может. А этому, — Гасан показал глазами на Джагу, — здесь делать нечего.

Алмаз очень удивился:

— Ты мне указываешь?

Гасан кивнул на Джагу:

— Я ему указываю.

— Но он со мной!

Гасан примирительно развел руками:

— Извини, Алмаз. Мы — солдаты. Нам сказано не пускать — мы не пускаем. Вы с Адамом — генералы. Решите этот вопрос между собой.

— Адам здесь? — спросил Алмаз.

— Он будет позже.

— Ладно, погуляй пока, — сказал Алмаз Джаге.

 

Любаша встретила Алмаза, как родного. Мигом принесла две бутылки холодного пива. Алмаз сделал глоток и блаженно зажмурился.

— Хорошо!

— Что будем кушать? — спросила Любаша.

— Принеси-ка мне борщеца, — сказал Алмаз. — Да со сметанкой. Да вчерашнего. А остальное — на свой вкус. Всего понемногу. А если не успеем все сметать, мало ли чего, то до­едим у тебя, попозже. Примешь?

Любаша зарделась.

— Обслужу по высшему разряду.

Она убежала на кухню. Алмаз посмотрел вслед. Хитро подмигнул Андрею:

— Не приревнуешь? — Добавил, глядя на смущенного пацана. — Это я должен ревновать. Я у нее был первым. Хороша была мармеладка.

 

Неожиданно он переменился в лице. Он кого-то увидел. Андрею хотелось обернуться. Но он пересилил себя. А взгляд Алмаза поднимался. Человек, на которого он смотрел, подходил все ближе.

— Если Алмаз откинулся утром, то где его можно найти вечером? Конечно, в кабаке. Праздник у человека. С освобожденьицем, Алмаз!

Это был Петр Палыч. Он подошел к столику и сел на свободный стул.

Алмаз сделал глоток пива, отер у рта пену и хрипло сказал:

— Сел бы ты, начальник, за другой столик, а? Ну, неудобняк мне. Что люди скажут? Алмаз с мусором воркует.

— У тебя свидетель есть! — Петр Палыч показал глазами на Андрея. — В случае чего подтвердит, что мусор уселся внагляк, без приглашения. Хотя свидетели тебе уже не понадобятся.

Алмаз скривил губы.

— Ну, ты прямо как кот ученый, загадками говоришь.

— Где Вилен? — спросил Петр Палыч.

Алмаз усмехнулся, пожал плечами.

— На югах, наверно. А ты, я вижу все квасишь. Тебе сколько сейчас? О, так ведь тебе, как дедушке Ленину в год его смерти, 54 года! Ты ж на шесть лет меня старше. Но выглядишь хреново. Водочка еще никого не красила. А я вот, как дедушка Ленин, пивко попиваю.

Петр Палыч прикрыл ладонями глаза. По его щекам ходили желваки. Алмаз тоже переменился в лице.

— Давай кончим этот базар, а то у меня от тебя изжога.

— Знаешь мой принцип? — спросил майор. — Если закон бессилен, мы вправе пойти на риск.

— Это не твой принцип, а Шерлока Холмса. Но он был честный сыщик. А ты всегда был преступником в погонах, — отчеканил Алмаз.

Петр Палыч покачал головой.

— Освобождать мир от таких, как ты, — не преступление.

— Ты от меня никогда не избавишься. Я — твое порождение, — улыбнулся Алмаз.

— Избавлюсь.

Майор сунул руку в боковой карман пиджака и вытащил «тэтэшник». Это было так неожиданно. Андрей невольно отпрянул и бросил взгляд на Алмаза. Блатной со вкусом отхлебнул пива и рассмеялся:

— Безумник! Спрячь, не позорься. Перебори свой аффект. Ты ж мусор, а не баклан.

Алмаз собирался еще что-то сказать, но осекся. С майором происходило что-то неладное. Он побледнел, схватился правой рукой за сердце, пистолет с глухим стуком упал на пол. Алмаз сделал Андрею знак глазами: подними! Андрей подгреб ногой «тэтэшник» поближе к себе, как бы нечаянно уронил пачку сигарет, нагнулся и подобрал с пола пистолет.

Алмаз приподнялся с брезгливой гримасой и крикнул:

— Вызовите «скорую»! Старику плохо.

К столику поспешили метрдотель, официантки. Кто-то побежал за нитроглицерином.

В дверях зала показался сержант милиции.

— Что тут происходит? — спросил он, подойдя к столу.

— Кажется, инфаркт, — сказал метрдотель.

— Аптечка есть?

— Сейчас дадим нитроглицерин.

Сержант, метрдотель и Андрей вынесли Петра Палыча в вестибюль, положили на диван.

Вскоре приехала «скорая» и увезла майора. Алмаз и Андрей снова сели за свой столик. Гасан не сводил с них взгляда. Появился Адам. Гасан шепнул ему что-то на ухо. Адам кивнул и начал задумчиво цедить пиво.

Алмаз приказал Андрею:

— Пойди и скажи Адаму, что базар будет не здесь. И с его стороны чтоб был только Гасан.

Андрей подошел к Адаму и передал ему слова Алмаза.

— Идите к моей машине, — приказал чеченец.

 

Впереди была полная неизвестность. Когда имеешь дело с чеченцами, нельзя быть уверенным ни в чем. Сидя с Алмазом на заднем сиденье, Андрей искоса посматривал на него. У блатного даже лоб не вспотел. Хотя в машине была страшная духота. «А я боюсь», — признался себе Андрей. «Тэтэшник», как ни странно, не прибавлял уверенности.

— Алмаз, ты правильно сделал. Никто нас не разведет, только мы сами, — прервал молчание Адам. Он сидел на переднем сиденье справа от Гасана.

— Споры — вещь естественная, — отозвался Алмаз. — Главное — не доходить до крайностей.

— В городе сложная обстановка, но мы заинтересованы в спокойствии. Любой вопрос можно решить без кровопролития, — согласился Адам.

Машина выехала за город. Андрей заметил, что они едут в знакомом направлении. Этим маршрутом везли Крюка. Стало не по себе. Андрей осторожно вынул из-за пояса пистолет и осмотрел обойму. Она была полная — восемь патронов. Алмаз протянул растопыренную пятерню. Андрей отдал пистолет.

Гасан остановил «Волгу» в том же месте, где судили Крюка. Адам открыл дверцу, собираясь выйти. Алмаз сказал:

— Давай не будем выходить, здесь перетрем наши проблемы.

Адам подумал и закрыл дверцу.

— Я не буду говорить о Варфоломеевской ночи, которую ты устроил слободским… — начал Алмаз.

Адам тут же прервал его:

— Угу, только до этого слободские грохнули приемщика стеклотары, потом своего пацана, который с ними расплевался, и пытались свалить это на нас.

— Адам, — сказал Алмаз, — во всем надо разобраться досконально. Не буду скрывать, я вызвал из других городов наших лучших людей. За ними тьма братвы. Поимей это в виду. Теперь о Зване. Ты знаешь, он временно поставлен на положение. Он пока в городе смотрящий. А ты его ни во что не ставишь. Думаешь, братва это поймет?

Адам весело оскалился.

— Перед вами вся страна открыта, а мы — ссыльные. Нам тут надо как-то выживать. Если вы будете настаивать на Зване, нам придется воевать.

— Вы это уже порешили?

— Порешили, — передразнил Адам.

— Лады! — Алмаз сделал вид, что не заметил издевательского тона чеченца. — Перейдем ко второму вопросу. Вы не гоните грев, не помогаете томящейся братве. Братва недовольна.

— А разве мы когда-то это делали? — невозмутимо спросил Адам. — Ты знаешь, у нас своя община. Мы друг с другом делимся. Мы не можем делиться еще и с вами. Мы другие, Алмаз. Пора бы привыкнуть к этому.

— Я и говорю: братва недовольна, что вы считает себя особенными, — мрачно произнес Алмаз.

— Но мы и есть особенные. Разве не так?

— В смысле, никого не празднуете?

— В смысле, не любим ультиматумов. И в туалет ходим с водой, а не с газеткой. Жопу моем, а не подтираем. И своих не обираем, не насилуем, не истребляем. И Бог у нас другой. Нужно согласиться, что у нас много различий, Алмаз.

Адам говорил спокойно, как бы стараясь не спровоцировать Алмаза на взрыв ярости. Но его слова были оскорбительны сами по себе, независимо от интонации.

— Ты резал наших людей в Карлаге, Алмаз, — продолжал Адам. — Но здесь не зона. Так что давай договариваться.

— На твоих условиях?

Адам усмехнулся и покачал головой.

— Я понимаю, чего ты хочешь. Сломать чеченов в одном городе, вырастить на этом авторитет. Смотри, не промахнись, Алмаз. Нас истребили немало, но мы выжили и когда-нибудь предъявим счет. Нас Сталин с Берией не сломали. Неужели думаешь, у тебя это получится?

— Когда вас привезли сюда в сорок четвертом, — ответил на это Алмаз, — никто вас не пытался ломать, пока вы не начали наглеть. Мы берем все, что хотим, — чье это понятие?

— Ну и что дальше? — спросил Адам.

— Все торговые базы — ваши. Все крупные магазины — под вами. Драмтеатр — ваш. Горсад с танцплощадкой — ваши. Хороший кинотеатр для Новостройки соорудили, а чей он теперь? Ваш. Новостроевские кабак с гостиницей — чьи? Ваши. Еще немного — и вы весь город к рукам приберете. Так что не ломаем мы вас, а бьем по рукам. Чтобы не захапали всего. Вам давно уже разрешили вернуться в вашу Чечню. Что ж не возвращаетесь? Что вас тут, на чужбине, держит? Мало наворовали?

— Не хочешь ты договариваться, Алмаз, — заметно раздражаясь, отвечал Адам. — Непонятно, на что рассчитываешь. Ну прикатит твой десант. Так ведь нас все равно больше раз в сто. Не смешил бы ты людей, Алмаз. Свалил бы лучше отсюда.

— Не забывайся, парень, — с угрозой произнес Алмаз.

Адам рассмеялся.

— Это ты не забывайся. А то мы с Гасаном — обидчивые.

Рассмеялся и Алмаз.

— Ладно, Адам, моя душа чиста. Я сделал попытку. Но ты так ничего и не понял. Давай как приехали сюда, так и уедем. Подобру-поздорову.

— Даже отлить нельзя? — с иронией спросил Адам. — Нет, Алмаз, мы все-таки отольем.

Чеченцы вышли из машины, справили малую нужду и вернулись. В руке у Гасана неожиданно появился знакомый, похожий на кортик, нож. Чеченец был настроен очень решительно. Он дернул на себя дверцу, за которой сидел Алмаз, и остолбенел. На него глядело дуло пистолета.

Гасан вытаращился на Адама. Взглядом спрашивал, что делать.

— Адам, — со смешком произнес Алмаз, — тебе не жалко твоего народного чеченского автомобиля? Я ведь могу выйти и шмальнуть в бензобак.

— Поехали, — сказал Адам.

 

Всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Злой Гасан гнал с бешеной скоростью.

Перед тем как выйти из машины, Алмаз сказал Адаму:

— Мы говорили друг другу неприятные вещи. По-моему, у вас даже были планы вернуться в город без нас с Корнем. Но мы не дошли до прямых оскорблений. Значит, шанс договориться остается. Думайте, представители маленького, но гордого народа. Время еще есть.

Ругаясь на своем языке, чеченцы высадили Алмаза и Андрея в Слободке и укатили к себе в Гусинку. Алмаз повернулся к Андрею:

— Смотрю на тебя, Корень, и себя вижу. Давай теперь к Любаше. Она скоро придет.

— Я лучше домой, — сказал Андрей.

— Какой домой? Не допили, не доели. Обсудить надо кое-что. Есть идея на миллион денег. Ты ведь любишь большие деньги, Корень. Так вот, считай, они у тебя в кармане. Есть одно место. Там все подготовлено. Залезай и забирай.

— Почему я? Кто я вам? — спросил Андрей.

Алмаз хотел сплюнуть, но передумал.

— Ну, во-первых, ты свои интеллигентские привычки брось. У нас все на «ты». Во-вторых, я вижу цвет твоей печени, Корень. Пацан ты порядочный, нам такие нужны.

— У меня мать болеет, — соврал Андрей.

Глаза у Алмаза стали холодными.

— Перехвалил я тебя?

Андрей пожал плечами.

— Ладно, топай, — согласился Алмаз. — Свидимся. Джага тебя найдет.

 

Андрей шел по улицам Слободки. Еще не было темно. Местная шпана смотрела исподлобья, но никто не задевал, даже словом.

У себя в Новостройке он собрал кентов, рассказал о последних новостях и поделился догадкой. Кажется, бетонная плита в потолке бомбоубежища, которую они простукивали, не строительный брак, а заготовка Алмаза. В каком еще магазине города товаров на миллион рублей? Где еще этот миллион легко взять? И на каком доме работал, точнее, делал вид, что работает, Алмаз?

— Крюк забрал половину, а Алмаз заберет все, — пал духом Мишка.

— Нужно просто сделать это по-быстрому, — сказал Генка.

Они еще долго обсуждали предстоящую операцию, стараясь предугадать любые неожиданности. Слово «операция» первым произнес Мишка, а следом стали повторять и Андрей с Генкой. Они пришли к общему мнению, что в их распоряжении совсем немного времени, максимум двое суток.

 

Генка и Мишка пошли по домам. Андрей решил навестить Петра Палыча.

Дежурила другая медсестра, не Катя. Она знала Андрея.

Майор лежал на высоких подушках. У него было синюшное лицо. Андрей подошел к постели и сел на стул. Петр Палыч открыл глаза и тихо спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Андрей. — Еле ноги таскаю.

— Спасибо, что пришел. Некстати я раскис, — сказал Петр Палыч.

Андрей сочувственно вздохнул.

— Все будет нормально.

Подумал: «Спросит или не спросит про пистолет?» Но майор молчал. Молчание затягивалось. Андрей спросил:

— А вы не можете сказать, что с вашим сыном?

— Алмаз увез его. Отомстил мне.

— Как увез? Разве ваш сын — маленький ребенок?

— Вилен постарше тебя. А увез его Алмаз два года назад. Сначала думали, насильно. Но потом Вилен прислал письмо. Он хотел, чтобы меня уволили из органов. В конце концов так и вышло: меня уволили.

— Вы били сына?

Петр Палыч утвердительно кивнул.

— Если вас уволили, откуда пистолет?

— С фронта привез. Разве у твоего отца ничего нет?

— У него сабля, — сказал Андрей.

— Сабля? — удивился Петр Палыч. — Он что, кавалеристом был?

— Он топограф. При штабах служил. Хотя, говорит, и в разведку приходилось ходить. А саблю ему кто-то подарил.

Петр Палыч поджал губы.

— Вот и ты отца не любишь.

— Но я его никогда не предам.

— Уверен?

— Одно время мне хотелось его убить. Но я понял, что не смогу. Значит, не смогу и предать. А жена ваша где?

Майор тяжело вздохнул.

— Она покончила с собой, Андрюха. Она не могла больше жить… со мной. А я подумал: нет, сначала я Алмаза на тот свет отправлю, а потом только себя. Я его искал по всему Союзу.

Вошла медсестра, предупредила, что время вышло. Андрей поднялся. Петр Палыч беспокойно задвигался, поманил Андрея пальцем, сказал на ухо:

— Тебе хирург говорил? Нож-то прошел в сантиметре от аорты. То, что ты остался жив, просто чудо. Но чудеса просто так не происходят. Если остался жив, то зачем? Соображай.

Андрей вышел из больницы и остановился. Идти к Толяну не хотелось. Он надоел своему школьному товарищу. Тот даже не считал нужным это скрывать. Мелькнула мысль: может, вернуться домой? Нет, только не это. Он уже возвращался и хорошо помнит, чем все кончилось. Если бы отец пришел к нему в больницу, тогда другое дело. Но родитель выдерживает характер. Ну и флаг ему в руки.

Однако ноги сами принесли Андрея в знакомый двор. Уже темнело. Но взрослые все еще играли в волейбол. Из какого-то окна доносилась музыка. На скамейке сидели девчонки. Пацаны развлекали их, как могли. Ребята были всего на год-другой младше Андрея, но он смотрел на них, как на детей.

От девчонок отделилась Аля.

— Ты где пропадаешь?

— Гуляю, — сказал Андрей.

— Можно с тобой?

— Я до утра буду гулять.

Они прошлись по двору и сели в сквере напротив ювелирного.

— На этой скамейке часто сидят слободские, — сказала Аля. — Балдеют, к девчонкам пристают.

Андрей усмехнулся.

— Хорошо.

— Хорошо, что пристают?

— Хорошо, что сидят.

— Что у тебя общего с этими слободскими? — спросила Аля.

— Давай не будем об этом, — ушел от ответа Андрей.

— Я видела тебя здесь сегодня в сквере, напротив ювелирного.

— Следишь?

— Просто у меня окно выходит в сквер.

Андрей сказал раздраженно:

— Алечка, занимайся музыкой, готовься к школе, читай книжки, сиди дома и не высовывай носа, иначе это плохо для тебя кончится.

Аля ничего не ответила. На этот раз совсем обиделась. Андрею стало жаль ее.

— Ладно тебе. Пойдем к Толяну, попьем чаю.

На самом деле ему хотелось есть.

Толян сказал Андрею, что приходила Анна Сергеевна.

— Она переживает, понимаешь? Просила повлиять на тебя. Хочет, чтобы ты вернулся. Какого черта ты заставляешь ее унижаться?

У Толяна не оказалось ни сахара, ни хлеба.

— Я схожу домой, принесу чего-нибудь, — предложила Аля.

— Не надо. Ничего не надо.

Толян сказал эти слова с раздражением человека, который хочет остаться один.

Андрей не чувствовал обиды. Толян и без того долго терпел его. Их дороги расходились на сто восемьдесят градусов. Толян уже чувствовал себя будущим юристом. Ему претил образ жизни Андрея. Он начал бояться за свою репутацию.

— Толян, дай мне срок до завтра, — попросил Андрей. — Мне надо придумать, куда перенести вещи.

— Я не тороплю, — холодно ответил Толян. — Значит, домой не вернешься?

— Нет.

— Тогда твоим домом станет тюрьма. Это в лучшем случае.

— А в худшем?

Толян посмотрел на Андрея и Алю, как бы сомневаясь, стоит ли говорить. И все же сказал:

— Могила.

Толян всегда умел резать правду-матку прямо в глаза.

 

Андрей почувствовал усталость. Ему хотелось прилечь. Но он должен был проводить Алю.

До ее дома оставалось метров сорок. И тут Андрей увидел Джагу и еще одного слободского пацана. Настороженно поглядывая по сторонам, они зашли в подъезд, где находился вход в бомбоубежище. «Нет, не просто так они здесь ошиваются», — подумал Андрей.

 

На следующий день ребята забрались на крышу, чтобы утвердить окончательный план действий. Генка сказал, что он опробовал ножницы по металлу. Похоже, с арматурой особых проблем не будет. Но на то, чтобы с ней справиться и сделать отверстие, понадобится не меньше получаса.

Еще раз посчитали. Получилось, что вся операция займет пятьдесят минут.

— Магазин обычно закрывается на пять минут позже положенного времени, а открывается иногда раньше минут на пять. В запасе ни одной минуты, — сказал Генка.

Андрею показалось, что друган просто ищет повод, чтобы выйти из игры. Не исключено, что так и было. Но сказать это прямо Генка не решался.

Еще больше удивил Мишка. У него появилась новая идея. Он сказал, что куда важнее не стоять на стреме, а обеспечить всем троим железное алиби. Мишка предложил на этот счет подробный план действий.

Они еще долго обсуждали каждую мелочь. Потом сходили к Толяну и перенесли вещи Андрея на чердак. Там он и провел ночь накануне операции.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: