Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Меньше пены!! Или больше?..

Закавказские маршруты

Каждый очередной отпуск я старался проводить в новом месте. В тот год, где-то на рубеже 60-70-х, я решил познакомиться с Азербайджаном. Раздобыл путевку в тамошний дом творчества писателей, который находился в местечке Шувеляны, неподалеку от Баку. Деревянная вилла прежде, как рассказывали, принадлежала какому-то заслуженному военному. В первый же день отправился на пляж, довольно пустынный. Море озадачило: теплое мелководье заросло густой травой. Но удивился еще больше, когда, выбравшись на берег, обнаружил на себе жирные черные пятна – нефть. В том же положении оказались и двое-трое остальных купальщиков. К счастью, был замечен трактор, ползущий по верху высокого откоса. Мы группкой ринулись по песчаной крутизне. Войдя в наше положение, тракторист щедро наделил нас по пригоршне бензина, что и помогло уничтожить следы неудачного знакомства с Каспием. На следующий день решил отправиться в столицу республики, тем паче, что в доме творчества отключили воду. Фильма «Бриллиантовая рука» еще не было и в проекте, так что живописный бакинский антураж был внове и впечатлял. Особенно запомнился вид с суровой Девичьей башни: старый восточный город в одну сторону, синее лукоморье с солидными корпусами на набережной – в другую. Правда, чтобы насладиться этими видами, пришлось удерживать очки двумя руками – сильнейшие порывы ветра заставляли убедиться в справедливости названия азербайджанской столицы, которое переводится как «город ветров» или «обдуваемый ветром».

Отсутствие в те дни в писательском «инкубаторе» интересных для меня собеседников, – тогда там, в основном, были немногочисленные мамаши с детьми, – да и перебои с водоснабжением заставили меня изменить планы и отправиться в уже привычный Коктебель. А более основательное знакомство с «городом ветров» отложить до первого удобного случая.

И он представился, когда спустя годы профком моего «Нового времени» организовал коллективный выезд туда на пару выходных. Кое-кто, как мы с Ольгой, поехали семейной парой, другие решили отдохнуть от домашней рутины. Поселили нас во внешне солидный, многоэтажный профсоюзный отель. Но… Номера были на троих. И нам предстояло провести две ночи с совершенно посторонним человеком, даже не из родной редакции. На наше счастье, таинственный незнакомец так и не появился. Как оказалось, он принадлежал к числу искавших краткого отдыха от семейных уз и нашел там родственную душу, а скорее всего, и приехал с ней. Мы порадовались и за него, и за себя... Перед сном надели почти все взятые вещи – несмотря на зимнее время, отель практически не отапливался. А туалет – это, с позволения сказать, отдельная песня. Где-то в конце коридора, общая для всех дыра в полу, и это на шестом этаже…

Утром нас навестили добрые друзья – не последний в городе человек, философ и историк Меджид Катибли и его сын Кямиль, переводчик, много работавший за рубежом, впоследствии сделавший успешную административную карьеру. От увиденного они пришли в тихий ужас и потребовали, чтобы мы переехали в более цивилизованную гостиницу, которую они готовы для нас снять. Несмотря на соблазнительность предложения, мы были вынуждены его отклонить: этика коллективного выезда не позволяла «отрываться» от коллег. Тем более, что планировались какие-то общие посиделки… Но уж от идеи выбраться в какое-нибудь «симпатичное местечко» мы не отказались.

Вместе прошлись по набережной. Послушали резкие крики чаек, время от времени пикировавших за рыбой, полюбовались пенным прибоем, постояли возле знаменитого и довольно помпезного «дома на набережной» и подошли к некоему довольно невзрачному заведению, именовавшемуся «рестораном». Мы основательно замерзли, но хозяева предусмотрели и это. На земляной пол павильона, едва укрытого зыбкими стенками, прямо у наших ног, под столом, были установлены небольшие, но достаточно мощные электрокамины. А сам стол предъявлял богатства местной кухни. Долма, сразу узнаваемая по конвертикам виноградных листьев. Обжаренные в масле фаршированные мясом полумесяцы из теста – кутабы. Конечно, зелень, овощи и еще раз зелень. Потом появятся плошки с замечательно вкусным овдухом – местной окрошкой, где традиционные огурцы, зелень и кусочки мяса нежатся не в квасе, а в мацони. Не заставило себя ждать и главное блюдо, имеющее по изумительному вкусу мало равных себе, – шашлык из осетрины. Пахнувшая дымком аппетитная корочка требовала немедленного уничтожения. Разумеется, подобная знатная снедь нуждалась в сопровождении чего-то, налитого в бокалы или рюмки, но отнюдь не в кружки.

Конечно, до возвращения в нашу не слишком гостеприимную профсоюзную обитель мы затаримся полудюжиной местных «жигулей», чтобы потом повечерничать с коллегами, обменяться накопившимися впечатлениями. Там мы, к слову, выясним, что в недрах удивительного павильона, где состоялось наше знакомство с шашлыком из осетрины, за аналогичным столом в компании собственных бакинских друзей вкушала яства чета из состава нашего журнального десанта... Спустя время мы будем вспоминать о наших тогдашних встречах уже за московским столом, когда Кямиль приедет сюда и будет нахваливать Ольгины кулинарные изыски. А мы – рассказывать еще не бывавшим в Баку о тамошнем хлебосольстве, о неказистом, но удивительном пляжном павильоне-ресторане.

Добавлю, что нас тогда еще и на другой день пригласили, к родственникам наших друзей. Лицо хозяина дома показалось нам знакомым. И неспроста. Как выяснилось, это был известный киноактер, снимался и в тех фильмах, что довелось видеть. Стол уже ждал нас: пышное блюдо с горкой овощного салата, украшенного крупными прямоугольниками осетрины,  салат с кубиками баранины, непременная долма, аппетитный холодец, поджаристые овальные лепешки местного хлеба – чурека, что-то еще… Мы с Ольгой с удовольствием приняли приглашение «располагаться». Видимо, не вполне поняв значения этого слова, сели за роскошный стол. И ощутили, что возникла некоторая напряженность. Мужчины замерли за столом, не приступая к трапезе, а улыбчивая хозяйка, поставив на скатерть последнее блюдо,  вместе с двумя дочерьми скрылась на кухне. «Пойду, помогу дамам», – дипломатично нашлась Ольга и отправилась «на женскую половину». После этого начались два застолья – в гостиной и на кухне. Причем среди мужских тостов были и вечные: «За прекрасных дам!», «За наших верных и терпеливых спутниц!». Сакраментального третьего мужского тоста: «И за то, чтобы они никогда не встретились!», к счастью, не прозвучало…

О Баку и его предместьях напоминает кружка с канувшим в Лету гербом Азербайджанской ССР. Сейчас там другой герб, другая страна, но, уверен, все то же бакинское гостеприимство. При случае стоит в этом еще раз убедиться…

И многим побывавшим в «городе ветров» он запал в душу. Явно одна из таких – современная поэтесса Наталья Астафьева:

«Зеленый Каспий, рай земной, предел моих желаний.
Пляж  и разнежены жарой у моря горожане.
Мы наслаждаемся с тобой безоблачными днями.
А ночью, чуть спадает зной, гуляют Шувеляны.

И светится вдали Баку жемчужными огнями».

 

Другая кружка с ушедшей в историю реалией – емкость с флагом Грузинской ССР. С этой республикой, в ее советский период, меня связывает очень многое. Там с довоенных времен жили мамины родители, мои дедушка и бабушка. И первый свой полет на самолете, в розовом возрасте, я совершил в Тбилиси, на маминых руках, как я понимаю. Мы летели в эвакуацию. По пути дважды, как я узнал гораздо позднее, избежали крупной неприятности. Встреченные в воздухе бомбовозы с черными крестами не стали отвлекаться на такую незначительную цель, как наш маленький и явно не военный самолетик, продолжив свой запланированный смертоносный курс. А во время промежуточной посадки в прикаспийском Красноводске один из летчиков притащил мне бумажный фунтик со словами: «На, поиграй с жучком». Мама в ужасе оттолкнула фунтик: в нем сидела опаснейшая фаланга. Как я понимаю, таким неудачным способом летчик хотел завести знакомство с красавицей с золотистыми волосами, какой была тогда моя мама… Четверть века спустя я вновь оказался на красноводском аэродроме. Вышел из самолета, севшего для дозаправки. Прошелся по летному полю. Вспомнил о чудесном избавлении от ядовитой фаланги… А заодно и о последовавшем вскоре еще одном малоприятном случае.

…В эвакуации мы обосновались в сельском местечке Окроханы. Как я впоследствии  услышал, к нам во двор заползла довольно крупная змея. Сосед по имени Вахтанг разрубил ее лопатой и пока добивал гадину, хвост уполз. «Теперь ее муж придет», – мрачно предрек этот смелый грузин и не ошибся. На другой день на ужасный крик матушки выскочили соседи. С бельевой веревки, натянутой во дворе над колыбелькой весьма юного тогда автора этих строк, свисала толстая белая змея – либо не знавшая про самый первый подвиг Геракла, либо знавшая, что под нею отнюдь не Геракл. Все тот же Вахтанг, которого я мысленно благодарил, бывая иногда в Грузии, бесстрашно расправился и с «мужем» змеюки.

Впервые после войны мне довелось побывать в Грузии году в 60-м. Я был тогда студентом Ин’яза и оказался там благодаря моей деканше Зое Васильевне Зарубиной. Женщина удивительной судьбы, за внешней строгостью она скрывала неизбывное стремление помогать людям – по-моему, чтобы хоть как-то сгладить острые углы окружающей действительности. Вероятно, такое стремление усилилось после того, как глубоко несправедливо обошлись с ее отцом и вовсе чудовищно с ее отчимом, людьми имевшими огромные заслуги перед страной. При всяком удобном случае Зоя Васильевна как-то поощряла своих юных подшефных, что-то придумывала, чтобы стимулировать их профессиональное развитие. Вот и мне с ее подачи перепала честь стать дней на десять – в учебное время –  переводчиком у троих высоких гостей, академиков из Непала. Непальская делегация составляла более четверти всей тамошней академии, насчитывавшей 11 человек. А возглавлял ее тогда сам король. Так что доверие мне было оказано немалое, тем более, что одним из моих временных подопечных был невысокий сухопарый пожилой, очень обходительный человек с аккуратной седой прической – писатель и драматург Бал Кришна Сама, которого уже тогда называли «непальским Шекспиром».

Вначале съездили в Ленинград: Эрмитаж, Русский музей, Петродворец, прогулка на теплоходе. Затем в Грузию. Я стремился не ударить в грязь лицом – старательно, как учили, переводил и во время культурно-научных встреч, и в ходе общения с местными художниками. (Второй академик был историком, третий – живописцем.) Особенно запомнилось приглашение в мастерскую мэтра Ладо Гудиашвили, самого прославленного, наряду с Пиросмани, грузинского художника. Мы долго в сопровождении хозяина, неторопливого, немолодого уже человека с крупными чертами лица, внимательными глазами под абсолютно седыми бровями и с такими же седыми, аккуратно уложенными волосами, и еще двух тбилисских художников рассматривали его холсты, которые украшали стены просторного зала, напоминавшего музейный. Национальные традиции в его творчестве оказались густо замешаны на парижских мотивах. Ведь во Франции художник провел шесть очень важных для формирования мироощущения, его стиля лет. Он дружил с Пикассо, Утрилло, Модильяни. Его выставки с огромным успехом прошли в крупнейших французских городах, а затем и в других европейских странах. Прославленный мастер кисти Сергей Судейкин так объяснял художественный взлет художника из Тифлиса: «Ладо Гудиашвили – наивысшая точка видения грузинского духа, который неосознанно воспринял западную культуру – для возрождения восточной». Тройка солидных непальцев подолгу задерживалась у полотен, академик-живописец даже нашел какие-то параллели в щедром показе красоты женского тела с сюжетами из эпоса «Рамаяна». Я старательно переводил, в основном, их восхищенные реплики. Причем уже тогда понимал, что встреча эта далеко не рядовая, особенно, когда среди работ Гудиашвили увидел портрет, подаренный ему автором, его многолетним другом Амедео Модильяни. Много позднее искусствовед Фаина Балаховская напишет о грузинском мастере: «Признанный гением при жизни, художник пользовался невероятной популярностью не только на родине – визит к нему был особой наградой, знаком почета для самых уважаемых гостей из северных столиц».

Один из грузинских художников-гостей улучив момент, тихо у меня спросил: «Вы читали стихотворение Евтушенко о батоно? Нет? Очень рекомендую». При первой возможности я прочитал эти стихи и примечание автора, объясняющее их появление: «Роспись церкви Кошуэты начата была Ладо Гудиашвили по заказу духовенства; осталась незаконченной из-за протеста заказчиков, возмущенных его манерой изображения святых». Там есть такие строки:

«Рука Ладо Гудиашвили
изобразила на стене
людей, которые грешили,
а не витали в вышине.
Он не хулитель, не насмешник,
Он сам такой же теркой терт.
Он то ли бог,
и то ли грешник,
и то ли ангел,
то ли черт!»

На прощание батоно Ладо подарил каждому из гостей, в том числе и мне, собственную тонкую медную чеканку, изображающую грузинскую красавицу со стройной ланью. Чеканка была внутри бумажной папочки с той же изящной грузинкой, ланью и автографом хозяина. Преклонение перед всевластием женской красоты художник сохранит до конца. Во время теле-трансляции открытия московской Олимпиады-80 он воскликнет: «Какие красивые женщины!». И эти слова станут его последними. Сам уход великого мастера был достоин его  творчества. Замечу, что за год до этого, с появлением звания «Почетный гражданин Тбилиси» первым, кому оно было присвоено, стал Ладо Давидович.

Добавлю, что оригинал особо любимого мной Модильяни в частной коллекции в СССР я видел потом еще только один раз – в Доме Волошина в Коктебеле.

Мне довелось еще бывать в Грузии. Однажды, в начале 70-х, вместе с гостем моего журнала «Журналист» – югославским коллегой из солидной газеты «Политика» Джордже Раденковичем. Человек широких познаний и интересов, он тогда собирал материал о нашем «гении всех времен и народов». И в связи с этим попросил свозить его в Грузию, а там в Гори. Он прекрасно говорил по-русски, хотя, по его словам, в Союзе был первые. Уровень своего русского он продемонстрировал в момент знакомства. Мой шеф Сергей Голяков, указывая на меня, сказал: «А это Владимир, он будет вашим верным оруженосцем». На что Раденкович ответил: «Я не вижу здесь Дон Кихота и тем более Санчо Панса»… Мда-а, подумал я.

Поездки с коллегами по стране были достаточно четко отлажены и проходили при поддержке и под эгидой местных журналистских организаций, которые, как правило, возглавлял редактор главной партийной газеты республики или области. Так что возникающие вопросы решались достаточно быстро. Конечно, нас угостили замечательным застольем с шашлыком, вином и тостами «за ваших родителей» и «за долголетие дорогих гостей». Отвезли в Мцхету, древнейший город Грузии, основанный, по свидетельству историков, аж в пятом веке до новой эры апокрифичным царевичем Мцхетосом. Ему приглянулось место, где сливаются воедино Арагви и Кура. Другие историки утверждают, что основатель города был прямым потомком Ноя и не стал особенно удалять столицу царства от горы Арарат, куда после потопа причалил легендарный Ноев ковчег. Спустя столетие после основания Мцхета станет столицей Картлийского царства и будет оставаться им еще десять веков, пока этот высокий титул не будет возложен на Тбилиси.

Все это мы услышали от сопровождающего, когда бродили по мцхетским кручам. Обошли вокруг главного храма – Светицховели, невысокого, но многоуровневого, увенчанного конической башней. На одной из древних фресок позади распятого Спасителя увидели изображение чего-то, смахивающего на летающие тарелки… Подивились прочности циклопической кладки миниатюрной, под черепичной крышей церкви Святой Нины. Самое старое сооружение во всей Грузии, церковь входит в величественный комплекс монастыря Самтавро. Издали полюбовались древнейшим монастырским храмом Джвари, построенным около полутора тысячелетий назад и воспетым Михаилом Лермонтовым в поэме «Мцыри». И здесь, бросив взгляд на русла двух рек, Джордже негромко произнес: «Там, где, сливаяся, шумят, обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры, был монастырь...» То ли действительно был так хорошо образован, то ли готовился тщательно. В любом случае, одобрительными взглядами был награжден.

Но впереди лежала главная цель, к которой стремился мой югославский коллега. И наконец, мы добрались до Гори, города, подарившего миру того, кто навсегда изменит не только мировую историю, но и саму природу человека, во всяком случае, того, что обитает на одной шестой  части суши. И, попав в центр города, ты видишь его, в бронзовой генералиссимусской шинели, и самого, бронзового, шестиметрового, стоящего на высоком, в полтора раза выше самой фигуры пьедестале, красиво сложенном из брусков гранита. Памятник Вождю народов был, естественно, воздвигнут при его жизни. Говорят, сам Никита Сергеевич позволил сохранить это монументалистское произведение в эпоху развенчания «культа личности», когда повсеместно искоренялась скульптурная сталиниана. Широкий жест или тонкий расчет – избежать новых волнений в Грузии? Забегая вперед, замечу, что только военное столкновение с Россией смыло памятник с центральной  площади Гори. Его обещали установить на территории музея Сталина, однако еще спустя пять лет после сноса он продолжал лежать в  индустриальной зоне в семи километрах от Гори, прямо на земле, вниз лицом, вверх спиной, в своей шинели с хлястиком на пуговицах («но уверена даже пуговица,// что сгодится еще при случае»). Между тем в музее уже давно установлен пьедестал для фигуры знаменитого земляка, и ждут, не дождутся, когда напор его пассионарных почитателей, требующих «восстановления справедливости», возобладает над упорством тбилисских властей, объявивших, что был демонтирован «символ тоталитаризма», что Сталин к тому же – «символ империи, которая напала на Грузию в 2008-м». А тогдашний грузинский президент напомнил: в 1921 году именно  «по настоятельному требованию Сталина 11-я армия вошла в Грузию и поставила точку на ее независимости»...

Испытываешь удивительное, трудно формулируемое, скорее жутковатое чувство, когда попадаешь в довольно убогую комнатку с покрытой цветастым одеялом лежанкой. Судя по всему, здесь и появился на свет будущий «гений всех времен и народов». Совсем скромный семейный очаг благодаря  пышному мраморному мавзолею, вознесенному над ним, превратился в царский чертог. Хотя куда более роскошен основной корпус, выглядящий настоящим итальянским палаццо – светлый камень, колоннада, арки, мраморный пол.

Как известно, в Гори Сосо, как в детстве называли Иосифа Джугашвили, прожил до 16 лет, пока не отправился учиться в Тифлисскую духовную семинарию. Запомнилось большое живописное полотно на тему: «Сосо идет в школу»: симпатичный малец в центре ватаги сверстников. Вообще, обширная экспозиция музея включает богатую параферналию – от шинели вождя и его начищенных сапог до обкуренных трубок и телефона, по которому отдавались приказы всей стране. На почетном месте – посмертная маска с довольно благостным выражением на лице властелина. Экспонируются и кое-какие подарки. Это лишь крохотная часть от выставки подарков, которая была развернута в начале 1950 года в трех московских музеях – имени Пушкина, Революции и Политехническом. (На три долгих года москвичи и приезжие были лишены возможности видеть импрессионистов и вообще что бы то ни было иное, кроме этих презентов, в Музее изобразительных искусств.) В декабре 49-го тогда с неслыханной помпой отмечалось 70-летие «великого вождя и учителя». Ему слали подарки со всех концов Союза, прибыли дары и из четырех десятков зарубежных стран. После путешествий вместе с родителями по многочисленным музейным залам из примерно ста тысяч экспонатов кое-что накрепко врезалось в детскую память. Головной убор индейского вождя из ярких перьев экзотических птиц; рисовое зернышко, на котором под лупой был виден портрет юбиляра; телефон с круглым металлическим корпусом в виде земного шара,  с диском на Северном полюсе, рычагом на манер серпа и лежащей на нем трубкой в виде молота; украшенные чеканкой сабли, шашки, кортики, палаши; бесчисленные вазы и ковры с портретом вождя; и еще – макет домика, где родился будущий «гений всех времен». Того самого, где мы только что побывали с моим югославским спутником.

С нами постоянно находилась сотрудница горийского музея, подробно и на подъеме рассказывающая о том или ином предмете, неизменно давая понять, что мы соприкасаемся с чем-то едва ли не сакральным, что должны ценить выпавшую нам удачу, расценивать это как немалую честь. Надо ли напоминать, что у югославов было особое отношение к Сталину: в конце 40-х годов он объявил Тито за его самостоятельную политику «фашистом» и «прихвостнем Вашингтона» и натравил на него весь соцлагерь. Коллега Джордже давно занимался этой темой, и восторженность музейной работницы вносила свою лепту в его будущую книгу. Но основную информацию он почерпнет чуть позже – в ходе интервью, которое по его просьбе и при моем содействии было для него организовано. Видимо, вопрос в Тбилиси решался на очень высоком уровне, поскольку в собеседники Раденковичу был выделен главный редактор теоретического органа ЦК КП Грузии журнала «Коммунист Грузии». Хотя официальный советский курс не предполагал открытой апологии сталинизма, здесь было несколько иначе. Югослав аккуратно задавал вопросы, так или иначе касаясь роли Сталина, избегая при этом какой бы то ни было полемики, чтобы не спугнуть ответработника. А тот, похоже, истолковал его интерес как любознательность поклонника вождя. И разливался соловьем о его «выдающемся вкладе», «огромной роли», «всенародной любви» к нему и прочем в том же духе. Расстались интервьюер и интервьюированный вполне довольные беседой. Во всяком случае, позже Джордже мне об этом сказал, с улыбкой заметив, что не зря он просил свозить его в Гори и организовать интервью с представителем руководства грузинской компартии.

…Любопытное совпадение. Хозяева из грузинского союза журналистов решили порадовать нас просмотром документальных фильмов. Была показана наполненная цветом, движением и немыслимыми ритмами лента о знаменитом ансамбле народного танца Грузии. Одна из западных газет о нем писала: «Это не танец, это — полет. Буря на сцене!» Я записал имя автора яркой ленты – никому тогда не известного Тенгиза Абуладзе. Через три десятилетия он придет к великому «Покаянию»… Но я хочу сказать о другом. Кинопросмотр проходил в небольшом зале, с редко расставленными мягкими креслами, расположенном на Боржомской улице, в двух шагах от дома маминых родителей. Мы останавливались в их квартире во время эвакуации, прежде чем перебраться в село Окроханы и перед обратной дорогой в Москву. Последний раз это было в 45-м, и мне запомнилось, что веранда была увита виноградом, и бабушка полотенцем гоняла облюбовавших его ос...

Вскоре после поездки с Раденковичем я опять окажусь в Грузии. На сей раз как представитель моего журнала «Журналист», призванный опекать другого нашего гостя – редактора худосочного аналога из Румынии. Вопреки устоявшейся практике приехал он с супругой, но проблемой стало не это, а его чудовищная необязательность, что выливалось в постоянные ожидания и опоздания. И главное, в профессиональной журналистике он был человек явно случайный, прежде редактировал металлургический бюллетень, потом был «переброшен» на профессиональную прессу. Никаких бесед-интервью он не просил устроить. Записей, во всяком случае на моих глазах, не делал… Помимо экскурсий – по столице, затем в Мцхету, грузинские хозяева организовали для гостей специалитет – посещение Научно-исследовательского института садоводства, виноградарства и виноделия. Опытные станции, где ведется селекционная работа, как выяснилось, разбросаны по сельским районам, так что, бегло познакомив с лабораториями в институтском корпусе, хозяева пригласили нас в дегустационный зал. Прямо скажу: более удивительного по аромату и нежному вкусу вина в Грузии, да и не только в ней, встречать мне не доводилось. Дегустировали мы белое, пять или шесть сортов. Причем небольшими порциями, граммов по сорок. Расхваливали вина и их создателей. И – никаких признаков опьянения. Хотелось продолжать и продолжать этот процесс. Но – программа требовала сворачивать удочки. И тут выяснилось, что сделать это не так-то легко: ноги сделались ватными и отказывались подчиняться сигналам головного мозга, который оставался абсолютно ясным. Тут я еще больше утвердился в мысли, что в этом НИИ трудятся истинные мастера, а может, даже и маги виноделия. 

В Грузию мы прилетели из Армении, и это была передышка, чистый отдых. Потому что поездка по Армении была нелегким испытанием для организма. Белая фаянсовая кружка с картой Армении, раскрашенной в красный цвет с поперечной синей полосой и серпом-молотом-звездой – стилизованным флагом союзной республики, и словом Armenia, возвращают к этой давней поездке.

Встречали нас, выражаясь сегодняшним языком, как вип-гостей. Даже более чем. Оказалось, что незадолго до того был избран новый глава армянской церкви – католикос всех армян, родом из Румынии. И моего румынского коллегу воспринимали как лицо, к нему приближенное. Это принимало гротескные формы. Помимо встреч и официальных приемов, в ходе поездок по республике хозяева подвозили нас к неказистым с виду, но готовым к нашему приезду придорожным кафе. И первое, что ставилось рядом со столом, это ящик с двумя десятками бутылками коньяка. Я все же запомнил из той поездки прекрасные горные пейзажи, древние монастыри, городские дома из розового туфа. Но в первую очередь – поездку на Севан.

Голубая жемчужина республики, ее гордость и боль, озеро стало жертвой плохо просчитанных экономических экспериментов.  Его воды в значительной мере решили пустить на нужды гидроэлектростанции, а обнажившееся дно использовать в хозяйственных целях. В итоге и озеро попортили, и отдачи особой не получили. Существовавший прежде остров-скала превратился в полуостров, а хозяева рассказывали нам о строительстве почти 50-километрового туннеля для переброски вод реки Арпа в Севан. Это перемежалось цветистыми тостами на берегу озера за столом с неповторимой жареной форелью. На обратном пути в Ереван сидевший в машине позади меня представитель союза журналистов, как и по дороге наверх, к Севану, время от времени от души и совершенно неожиданно хлопал меня по левому плечу, задавая вопрос: «Как дела, Владимир? Всё хорошо?» Беда была в том, что этот дядя в молодости выступал на боксерском ринге в тяжелой категории. С тех пор он еще набрал живого веса, так что дружеское «похлопывание» заставляло меня вначале вздрагивать, а затем накреняться в сторону шофера.

Хозяева постарались максимально насытить нашу программу – в республике было что посмотреть. «Малый Парфенон» – величественный, окруженный колоннадой храм Гарни, некогда предназначенный для царя и его семейства. Построенный две тысячи лет назад, он сильно пострадал от землетрясений, и как раз тогда завершалось его восстановление. На обтесанных блоках базальта виднелась изящная резьба местных мастеров. К традиционным листьям аканта (это растение, по поверью эллинов, вырастает на могиле героя) армянские камнерезы далекого прошлого умело добавили национальные детали – гранат, виноград, здешние цветы...

Словно из окружающих его серых скал вырастает строгий комплекс монастыря Гегард. Основанный в IV веке, он действительно частично выдолблен в скальной породе, некоторые его помещения уходят глубоко внутрь горы. Конусообразный купол главной церкви издали выдает сливающийся по колориту с горами удивительный религиозный комплекс. Его название переводится как «копье»: здесь хранилось копье (фактически его наконечник), которым сотник Лонгин пронзил тело Иисуса Христа, распятого на кресте. Впоследствии, кстати, сотник раскаялся, принял христианство, а затем и мученическую смерть за веру.

Это копье, которое, как считается, привез сюда один из двенадцати апостолов, Фаддей, было в XIII веке передано в Эчмиадзинский монастырь. Здесь, в величественном кафедральном соборе, сооруженном из светло-розового камня, находится престол Католикоса всех армян. Увенчанную граненым конусом купола трехъярусную колокольню, словно почетный эскорт, с трех сторон окружают стройные шестиколонные ротонды. Этот собор считается одним из древнейших в мире христианских храмов. Нам показали бережно хранящееся на самом почетном месте, уложенное в золотой ковчег копье Лонгина – одну из главных реликвий христианства. Позднее мне доведется видеть в Вене во дворце  Хофбург похожий артефакт – так называемое «копье судьбы», с аналогичной историей. Венский наконечник оброс целым венком легенд, сводящихся к тому, что обладатель его будет непобедим для его врагов. Им действительно владели довольно успешные в ратных делах императоры средневековья, видевшие в реликвии залог своей непобедимости. После многих перипетий «копье судьбы» оказалось в венском музее, где его и углядел в молодые годы Гитлер, впав при этом в настоящий транс. Уже став фюрером и добившись в 1938 году аннексии Австрии, он первым делом завладел реликвией, считая, что она сделает его всемогущим. После закономерного краха его надежд «копье судьбы» было захвачено американцами, в торжественной обстановке возвратившими его в венский музей. Есть свое «копье Лонгина» у поляков, оно хранится в Кракове. Проведенные с помощью современной аппаратуры исследования показали: венское копье изготовлено значительно позднее описанного в Библии трагического события, краковское – копия венского, а вот эчмиадзинское по возрасту как раз соответствует своему названию…

К сожалению, на обратном пути в Ереван, когда хотелось поразмышлять о вечном и сакральном, хозяева вновь притормозили наш кортеж из двух машин возле ресторанчика, где было «все готово». Проблема была, конечно, не в самом факте гостеприимства, а в его гаргантюанстве… Надо сказать, что румынский гость не старался опровергнуть своей близости к престолу католикоса (армянский патриарх отсутствовал в Эчмиадзине, и дело не дошло до встречи этих двух уроженцев Румынии) и не без охоты «принимал на грудь» в опасных количествах. Поздним вечером в отеле ему даже пришлось прибегнуть к помощи врача. Но ничего, обошлось…

Чтобы как-то отойти от тяжкого эффекта крепких и неотвратимых возлияний, я улучил момент и улизнул из своего роскошного номера в самой престижной гостинице «Армения» – знаменитого полукруглого здания из розового туфа в центре Еревана. Еще раньше я присмотрел находящийся неподалеку железный пивной автомат наподобие тогдашних наших с газировкой. Впрочем, и в Москве пытались привадить народ  к автоматам с пивом. У меня даже сохранился медный жетон Управления столовых, ресторанов и кафе с двумя поперечными ложбинками и словами «Закусочная автомат №3». По-моему, в ереванский аналог следовало бросить 20-копеечную монету, после чего граненый стакан наполнялся пенной жидкостью. Скажу прямо: более водянистое пиво я пробовал лишь в Бухаре... Нет, это край коньяка. В крайнем случае, вина. Но – не пива.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: