Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Меньше пены!! Или больше?..

Saigon со льдом

Бесхитростная кружка из серой керамики с темно-синими витыми ободками вверху и внизу украшена развевающимся красным флагом с большой золотой звездой в центре и, во избежание сомнений, надписью Việt Nam. Начиная с середины шестидесятых, это была самая близкая нам страна.

Из чисто географического понятия Вьетнам лично для меня стал чем-то осязаемым с возвращением отца из месячной командировки туда в 1960-м. В Северный Вьетнам, разумеется. (Тогда, напомню, по итогам войны с французами страна была рассечена по 17-й параллели: Север стал социалистическим и, соответственно, «братским», Юг – капиталистическим, чужим и чуждым.) Задачей его командировки было немного подучить местных художников, работающих в редакциях, помочь им освоить современные методы оформления периодики. В перерывах между «мастер-классами» отца повозили по стране, дали возможность вдоволь порисовать с натуры. Более того, по его просьбе для создания карандашного портрета вождя и любимца вьетнамцев  Хо Ши Мина устроили с ним встречу. Во время довольно продолжительного сеанса тот не терял времени – читал и подписывал документы, приносимые секретаршей. Поблагодарив за труд, он расписался в углу ватманского листа. Выяснилось, что он впервые позировал художнику из СССР. Тогда отец попросил его позволить сделать еще один портрет: на этом не было видно глаз, они были опущены. Понимающе улыбнувшись, «дядюшка Хо», как по-семейному его называли вьетнамцы, согласился. Он мыслил по-государственному даже в мелочах: художник-то из главного иллюстрированного советского журнала, да и в нем он главный художник. Но и в ходе второго сеанса Хо Ши  Мин не тратил время понапрасну. На сей раз глаза его были подняты – секретарь читал ему письма и деловые бумаги вслух. После окончания работы над портретом хозяин познакомил гостя с садом, покормил золотых рыбок в пруду. Это все довелось видеть на домашнем экране – с помощью узкопленочного проектора крутились кадры, которые отец снял гэдээровской кинокамерой АК-8. Портреты вьетнамского руководителя несколько раз публиковались в газетах, потом были переданы в музей. Дома же у нас почетное место было отведено большой картине, написанной лаком, в лучших традициях этого сложного, чисто национального искусства. Сюжет: золотые рыбки. Презент от вьетнамцев.

Спустя четверть века я привезу оттуда большую декоративную тарелку, тоже созданную мастерами лаковой живописи. Но до этого пройдет целая историческая эпоха. Тяжелая война между Севером и Югом. Начавшаяся в конце 50-х как партизанская на юге страны, она в середине 60-х втянула в свою воронку и Северный Вьетнам, и великие державы – США, СССР, Китай. Огромную материальную помощь северовьетнамцам оказывала наша страна. На стороне их противника выступили американцы, ввязавшись в войну наземными и воздушными силами. В воздухе развернулась дуэль между прибывшими нашими ракетчиками и американскими бомбардировщиками. Параллельно артобстрел начали информационные издания.

Иностранный отдел «Комсомолки», где мне довелось работать  с 64-го по 66-й, вел тему вьетнамской войны из номера в номер, ярко и с азартом. Число американских военных в Индокитае стремительно увеличивалось, достигнув сначала десятков, а затем сотен тысяч. Причем, с самым современным оружием, за исключением, разве, ядерного. Третья, международная, полоса газеты в значительной степени отводилась материалам – корреспонденциям, статьям, едким заметкам – на тему этого острого конфликта. До поры до времени участие в нем наших военнослужащих оставалось в тени…

В начале рабочего дня устраивалась так называемая «топтушка» – собирались руководители отделов, подававшие устные заявки на публикацию имеющихся или заказанных материалов. Проходило это совещание стоя, отсюда и редакционный жаргонизм. (Говорят, впервые такую практику когда-то ввела солидная парижская «Монд»: для придания летучкам динамизма из зала убрали стулья.) Редактор отдела либо, чаще, заведующий отделом, то есть его заместитель, сообщали об утвержденном плане полосы сотрудникам. Редактировали или тут же писали статьи и заметки, созванивались с авторами, несли принятые по телефону стенографистками и уже распечатанные материалы от собкоров, относили написанное от руки для перепечатки машинисткам: пишущие машинки тогда были только у них. Пользовались мы, кстати, обычно перьевыми ручками и чернилами, шариковые были редкостью. Бумага была самая низкосортная, так называемый «срыв», на которой чернила расплывались, зато в любом количестве. Важным подспорьем для сочинительства были зарубежные газеты и журналы, которые хранились в отдельной комнате и которыми могли пользоваться только сотрудники отдела. Конфиденциальность «вражеской прессы» подтверждала скромная шестигранная печать в углу обложки или первой полосы, поставленная некоей таинственной рукой на пути издания к редакции. Ежедневно из ТАССа поступали и объемистые пачки с информацией, в том числе переводами из иностранных изданий, всё с пометками «Для служебного пользования». Вот на чем базировалась впечатляющая многих читателей информированность сотрудников иностранного отдела – авторов статей. Добавлю, что должно было соблюдаться соотношение материалов, написанных штатными сотрудниками и сторонними авторами, как 40 на 60 – по занимаемой площади.

Подписанные у начальства статьи сопровождались разметкой ширины колонок в типографских квадратах, названием и кеглем шрифта и   отправлялись в набор. Сотрудницы секретариата присовокупляли начерченный ими примерный план завтрашней газеты, добавляя утвержденные иллюстрации и нередко карикатуру – стремительно в номер нарисованную представителем редактората Григорием Огановым. Если его оперативность не вызывала сомнений, то об уровне сатирических рисунков этого сказать было нельзя.  Для отправки материалов в наборный цех использовалась пневмопочта: свернутые в трубку бумажные страницы вставляли в медную капсулу, которая стремглав летела по трубам чуть большего, чем она, внутреннего диаметра, несомая сжатым воздухом, с грохотом доставляя посылку. Тогда мне это казалось верхом технической мысли. Лишь позже узнал, что за век с лишним до этого пневматическая почта уже действовала в Лондоне в городских масштабах.

В шесть вечера дежурный по отделу спускался в наборный цех. К этому времени  на линотипах – ушедших теперь в историю строкоотливных аппаратах с клавиатурой – были уже набраны утвержденные материалы. Длинные бумажные гранки, оттиснутые с металлических линотипных строчек, в прямом смысле слова «пахли типографской краской». До подписания номера в печать где-то к 11-12 часам вечера, дежурный курсировал между верстальщиком «твоей» полосы и комнатой, где обосновывался кто-то из членов редколлегии. У него следовало утверждать обрубленные тобой «хвосты» – не помещающиеся строчки и абзацы, дописанное – если образовывались небольшие пустоты в нарисованном и утвержденном плане. И самое сложное – заголовки. А их требовалась масса – кроме крупных статей публиковалось множество мелких заметок и информаций на международные темы, в том числе и на первой полосе. И заголовок требовался нестандартный, штучный, заковыристый. Это была составляющая фирменного стиля популярнейшей в те годы «Комсомолки». Сказывался и вкус рассматривающего их члена редколлегии. Большинство принимали твой вариант либо как-то от него отталкивались и давали свой. Камнем преткновения становился главный редакционный пропагандист Валентин Чикин. В его дежурство в цеху для каждой из многочисленных статей и заметок надо было предложить с десяток вариантов, чтобы он снизошел до принятия последнего либо придумал собственный, самый выдающийся. Потом правка от руки, ожидание у линотипа нового набора. Затем – к талеру, столу с металлической плитой, на которой зажатая с четырех сторон тисками лежит полуготовая полоса, и  верстальщик в черном халате с помощью шила поддевает за торец и вытаскивает ненужные строчки. Они отлиты из специального сплава – гарта, на основе весьма вредного свинца. Среди гартовых строк на талере еще и несколько клише, требующие и подписей, и порой подгонки по формату.

Перед тем, как пройтись поверху черной краской и оттиснуть сверстанное, верстальщик бросает на тебя не всегда дружелюбный взгляд – в который раз приходится что-то переделывать, пускай и не по твоей вине. Дело в том, что на шестом этаже, в руководящем кабинете остаются главный редактор и кто-то из замов. Там имеется кремлевский телефон, «вертушка», который, видимо, тоже иногда звонит… Из наборного цеха руководителям газеты присылают оттиски, и они вносят свою лепту в усовершенствование завтрашнего номера. Непременно сверху поступят «тассовки» с одной красной карандашной галочкой – «желательно поставить», или с двумя – «поставить обязательно». Это заставляет все сдвигать, что-то сокращать, перемещать, и усиливает общее напряжение. Какие-то усовершенствования еще предложит так называемая «свежая голова» – опытный сотрудник, освобождаемый в этот день от работы, чтобы прочитать насквозь сверстанные и оттиснутые страницы. Даже если он не обнаружит серьезных промахов или неточностей, ему все равно надо как-то обозначить свое участие в процессе. Есть еще одна важнейшая инстанция, ее представляет работник, которого, как и самой инстанции, как бы и не существует. Попросту говоря, цензор, а в миру – уполномоченный Главлита. Он руководствуется и сверхсекретной толстой книгой с перечнем того, чего нельзя упоминать, и еще какими-то неведомыми нам причинами, чтобы что-то вычеркнуть из текста. О тайном списке в сотни страниц появились публикации лишь в годы  перестройки.

Как молодого сотрудника меня явно натаскивали, так что дежурить – в дополнение к рабочему дню – порой доводилось по три раза в неделю. Сколько сотен вариантов заголовков я тогда придумал… Но школа эта была полезная, и перегрузки стоили того. Порой номер подписывался в печать уже тогда, когда переставал работать общественный транспорт. В этих случаях дежурных по отделам, набившихся вопреки всем нормам в легковушку, развозили по домам. Несколько раз в Марьиной роще навстречу нам по ночной Москве тягачи устрашающе медленно везли самолет, видимо, с места его сборки к месту его использования. Редкие машины на пути кавалькады прижимались к обочине. Но лихой редакционный водитель выскакивал на тротуар и мчал по нему почти что с самолетной скоростью. Это производило такое впечатление, что я даже запомнил его фамилию – Белов.

Разумеется, работа в редакции включала в себя и дружеское общение – и по делу,  и просто «а вот вчера, знаешь…», «а что если сегодня после работы…». Днем наличествовал непременный коллективный обед. В столовую всем отделом, но без двух начальников, обычно отправлялись по длинному подземному переходу под улицей Правды, проложенному в давние времена между главным зданием и клубом издательства. Иногда к обеду тут же в столовой покупали по бутылочке пива, что никак не возбранялось. Однажды, вскоре после моего появления в отделе, работавший там уже некоторое время Женя Кубичев предложил «принять по кружечке здесь неподалеку». Пройдя какими-то закоулками, мы подошли к злачному месту с круглыми столиками на ножках. Но если столики еще на них держались, то некоторые завсегдатаи капища с этим не справлялись. Один попросту лежал на спине, пардон, наподобие кита фонтанируя вверх выпитым. С трудом опустошив по кружке жидкого пива – не зря все же добирались сюда! – без всякой радости отправились к себе обратно, на шестой этаж «Комсомолки»…

Во время дежурства в наборном цеху особенно внимательно вникаешь в тексты, в силу необходимости перечитывая их по несколько раз. Особенно яркие потому и западают в память. Я очень любил читать корреспонденции Александра Тер-Григоряна, Саши или Тера, как его все называли. Вроде бы легкие по языку, они несли в себе подтекст знания автором проблемы, широкой эрудиции. И еще – любви или как минимум симпатии к живущим в этой стране людям. Он был собкором по азиатским странам, и однажды прислал из Монголии большую корреспонденцию в стихах. Он был очень талантливым человеком. Очерк Тера о Ханое военного времени запомнился пронзительной надеждой на будущую нормальную и счастливую жизнь города. Спустя несколько лет Саша порекомендует меня в Союз Журналистов.

В одно из моих дежурств произошло событие историческое – и для газеты, и для всей нашей печати, и, можно сказать, для общественной жизни страны. Почти полосу заняла статья «В рейсе и после». Ее автор, Аркадий Сахнин, в деталях описал кошмарные условия труда на китобойной флотилии, которую бессменно возглавлял известный всему Союзу, увенчанный высшими регалиями Алексей Соляник. Слава его была сопоставима со славой Стаханова. О нем снимали фильмы, в Одессе и на Украине он вообще был герой из героев. И тут выясняется, что флотилию, подготовленную для работы в Антарктике, в условиях холодов, он направил в тропики. Утепленные суда еще больше повышали температуру в рабочих отсеках, где разделывались и перерабатывались туши китов: в недрах корабля, на так называемом жирзаводе жара доходила до 65 градусов, плюс зловонные испарения и отсутствие свежего, хоть и тропического, воздуха. Люди мучились, заболевали, падали в обмороки, дошло и до смертного случая. Соляник же воспринимал это отстраненно, не желал направлять флотилию в антарктические широты. А ведь до того, хотя было достаточно времени, он не сделал ничего, чтобы обеспечить рабочие места какими-то  охлаждающими установками. Тяжело заболевших, которым по предписанию судового врача пришлось покинуть флотилию, брезгливо именовал «нытиками», «хлюпиками» и даже «разгильдяями». Сам же резвился с молодой женой в бассейне, специально для нее встроенном в аварийный капитанский мостик, который был с палубы прекрасно виден падавшим с ног людям. В очерке приводилось еще масса фактов – и расправа за критику, и выпуск недоброкачественной продукции, и бесхозяйственность, и безудержное честолюбие, и семейственность.

В тот вечер, где-то часов в одиннадцать Аркадий Сахнин спустился к нам в цех, чтобы еще раз пробежать материал в оттиске. «Где тут у вас телефон? – не без удовлетворения спросил он, закончив просмотр. – Позвоню Солянику, читай, мол, завтра газету, радуйся…» Опытный публицист, Аркадий Яковлевич лучше нас, наверное, понимал мощность готовой разорваться бомбы. Но и он вряд ли предполагал, что очерк не только будет рассматриваться на уровне одесского обкома и высшей украинской власти, но и станет объектом внимания политбюро и самого Леонида Ильича. Хотя главному китобою покровительствовал могущественный член политбюро Николай Подгорный, Брежнев вынужден был ввиду скандальности обнародованных фактов и международного шума уволить Соляника. Правда, до исключения из партии не дошло, тот благодаря опекунам отделался выговором.

Когда же страсти потихоньку улеглись и высокопоставленные покровители нашли своему протеже комфортную должность, они взялись за «основного виновника»  – главного редактора «Комсомольской правды» Юрия Петровича Воронова. Это был глубоко интеллигентный и порядочный человек, смелый и умелый журналист, талантливый поэт. Самые пронзительные стихи его были посвящены ленинградской блокаде, которую он мальчишкой пережил. Месть высоких покровителей бывшего китобоя была изощренной. Вначале у «позволившего себе» редактора отняли трибуну для возможных будущих разоблачений – отстранили от руководства популярнейшей газетой, переведя на внешне почти равнозначный, – но не самостоятельный, - пост ответственного секретаря главной газеты страны – «Правды». И там быстренько отправили его собкором не куда-нибудь, а в ГДР, прекрасно зная, сколь тяжело бывшему блокаднику постоянно слышать исключительно немецкую речь. Много раз ему предлагали разные должности в Москве, но высшие партийные бонзы блокировали его отъезд с немецкой земли. В журналистских кругах урок, преподанный задиристой «Комсомолке», был, что называется, намотан на ус. Юрий Петрович был выбит из активной публицистики более чем на полтора десятилетия и смог вернуться в Москву только с наступлением перестройки…

В 1985 году я зашел в особняк на Тверском бульваре, где помещалась редакция толстого журнала «Знамя». Его редактором был назначен вырвавшийся из опальной командировки Юрий Воронов. Принес ему первую мою книжку. На титуле написал слова благодарности за то, что когда-то, пробежав подборку моих публикаций из студенческой многотиражки, он дал возможность приобщиться к жизни «Комсомолки». У него в кабинете были люди. Он вежливо поблагодарил за книгу. Не уверен, что он узнал меня – столько лет прошло, столько событий…

Помимо увлекательной и напряженной работы редакция «Комсомолки» жила весьма насыщенной жизнью. Время от времени приглашали известных людей, иностранных знаменитостей, оказавшихся в Москве. Марсель Марсо вместе со своим другом зашел в комнату, где помещалось справочное досье нашего отдела, чтобы снять верхнюю одежду и подготовиться к выступлению. А за несколько дней до этого вернулся из командировки в Индонезию наш довольно демократичный заведующий Леня Кузнецов. Привез оттуда попугая средних размеров, который, видимо, вследствие его громкоголосости дома у него не пришелся ко двору. И индонезийская птица перекочевала в досье. Попугай обычно сидел на конце карниза для занавесок. В отсутствие людей спускался вниз – поесть и поточить немаленький клюв с помощью найденных им карандашей, которые он превращал в опилки. И иногда оглашал довольно просторное помещение традиционным воплем, к счастью, не очень часто. Но Марсо повезло: попугай именно так среагировал на появление новой, не знакомой ему публики, к тому же, довольно шумной: с гостем была переводчица, упомянутый друг, набежали сотрудники редакции. Знаменитый мим преобразился. Он ринулся к занавеске и, подняв голову к птице, стал делать мягкие движения руками, вывернув ладони и наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Попугай тоже стал чуть пританцовывать, насколько позволяло ему местоположение. Переводчица между тем произнесла: «Месье Марсо говорит, что, отправляясь на встречу с коллективом коммунистической газеты, никак не ожидал, что встретится с попугаем». («…И сам Марсель Марсо ей что-то говорил».) Потом он превратится в Бипа, белолицего клоуна в тельняшке и поношенной шляпе. И в зале,  уже для всей редакции, будут показаны его неповторимые пантомимы, начиная с фирменной – «Человек, идущий против ветра». Некоторые полагают, что именно она вдохновила Майкла Джексона на создание своей «лунной походки». Но это будет впоследствии, а тогда кто-то из редакционных острословов резюмировал встречу с мимом парафразом строчек из известнейшего танго: «…Но вы прошли с улыбкой мима и не заметили меня…»

Однажды устроили встречу со знаменитым испанским тореро Мигелем Домингином. Высокий сухопарый человек со смуглым лицом и вьющимися волосами, он в свое время был признан лучшим матадором Испании. Пик его славы пришелся на 40-50-е, хотя иногда он выступал даже в 70-е годы, когда ему было уже под пятьдесят. Среди его близких друзей были Хемингуэй, писавший о нем, Пикассо, Орсон Уэллс. Во время встречи в редакции Домингин неторопливо, как бы извиняясь за свою известность, отвечал на вопросы – о преодолении страха перед быком, об уважении к своему могучему противнику, о взаимоотношениях между тореадорами, о своих знаменитых друзьях из мира искусства. Скромно сидевшая рядом супруга в беседе не участвовала, и только в конце стало ясно, что эта красивая женщина – колоссально популярная в прошлом звезда итальянского неореализма Лючия Бозе. У нас ее сразу полюбили после фильмов начала 50-х «Нет мира под оливами», «Девушки с площади Испании» и «Рим в 11 часов». За нестандартную красоту, за драматичность созданных образов, тонко передаваемое ощущение одиночества, за неизменно присущее ее героиням чувство собственного достоинства. К моменту встречи в редакции она уже давно не снималась, отдав себя заботам о семье – сидевшему рядом тореро и их троим детям. Но потом она триумфально вернется в кинематограф – чтобы заполнить вакуум, вызванный распадом брака спустя несколько лет после встречи в «Комсомолке». Ее будут приглашать в свои ленты Феллини, братья Тавиани, другие видные режиссеры. А пока она так и просидела, незаметная жена прославленного матадора... И еще запало, что в газетной заметке по следам этой встречи был употреблен очень образный неологизм: матадор со своей шпагой бросался на быка, изогнувшись «по-тигрьи». Автором был стремительно набиравший профессиональную высоту молодой журналист Виталий Игнатенко. Спустя много лет, побывав на руководящих должностях в средствах информации и ЦК КПСС, он, возглавив еженедельник «Новое время», вдохнет в него новую жизнь. К тому времени я там уже давно работал, но, встретившись теперь, мы уже были на «вы».

…В конце лета 1964 года в Москве прошел Всемирный форум молодежи, нечто вроде малого международного молодежного фестиваля. Группа журналистов «Комсомолки», и я в том числе, была на нем аккредитована. Я встречался с иностранными участниками, брал у них интервью, писал заметки. Один раз в Доме союзов столкнулся с Юрием Гагариным, быстрым шагом первым вышедшим в коридор из дверей Колонного зала, к которым я как раз подходил. Этот всеми забытый Форум вспоминают теперь только в связи с тем, что на нем в последний раз выступил с публичной речью Никита Сергеевич Хрущев. Как обычно, полный энергии, с присущей лишь ему жестикуляцией – размахивая руками со сжатым кулаком, то только правой, то обеими вместе. Спустя считанные недели, 14 октября, его ближайшие, выдвинутые им соратники, устроив заговор, благополучно отправили руководителя страны на пенсию. Однако мне Форум запомнился не только этими встречами. Сразу после его окончания в редакцию был приглашен замечательный человек, которого уже знали по песням, но еще редко узнавали в лицо. Лишь спустя пару лет на экранах появится «Июльский дождь», украшением которого станет один из героев по имени Алик, очень душевно спевший под гитару три песни. И спустя годы с помощью Татьяны Лиозновой им будет создан неповторимый Мартин Борман, носитель отрицательного обаяния. Конечно же, речь о Юрии Визборе, барде, журналисте, впоследствии киноактере. Многие популярные, искренние и далекие от кондового патриотизма песни, как впоследствии оказывалось, были написаны им, Визбором. Начиная с часто исполнявшегося в компаниях в 50-е годы «Мадагаскара» («Осторожней, друг,/ Ведь никто из нас здесь не был,/ В таинственной стране Мадагаскар…»), первой сочиненной им песни.

Как оказалось, он скромно сидел в зале – было еще несколько приглашенных. Когда назвали его фамилию, поднялся сидевший через пустой стул от меня, подле окна, человек лет тридцати, светловолосый, с крупными чертами открытого, располагающего к себе лица. Он взял гитару, спрятанную где-то внизу, и произнес: «Только что в  Москве закончился молодежный форум. Вот я и написал об этом. Впервые хочу исполнить эту песню перед коллегами-журналистами.  Она так и называется: ”Рассказ технолога Петухова о своей встрече с делегатом форума”». И полилось о беседе с чванливым и знатным африканцем, указующим на изъяны в нашей жизни, и неизменный «отлуп», даваемый ему рядовым советским инженером. Теперь это стало классикой:

«…Зато, говорю, мы делаем ракеты
И перекрыли Енисей,
А также в области балету,
Мы впереди, говорю, планеты всей,
Мы впереди планеты всей!»

1965 год значится в истории «Комсомольской правды» важной вехой:  эпопея с очерком Аркадия Сахнина. Но были еще два заметных, вовсе не драматичных, а приятных события. Впервые широко и изобретательно отметили юбилей Победы. С приходом Брежнева к кормилу власти 20-ю годовщину широко праздновала вся страна, и редакция с удовольствием приняла в этом участие. В так называемом Голубом (в отличие от Белого) зале из настоящих бревен соорудили реальную землянку, покрыв ее лапником. Участникам войны предложили придти в своей форме или хотя бы надеть боевые награды. Напрокат взяли тельняшки для бывших десантников и моряков. С уважением смотрели на ответсека Кима Костенко, оказавшегося кавалером ордена Александра Невского и множества других наград, на шумного, любящего побалагурить фоторепортера Илью Гричера в военной форме и при боевых регалиях, на бывшего «комсомольца», а теперь уже правдиста Олега Игнатьева, сделавшего глубокий вырез в казенной тельняшке, «поскольку у нас на флоте минеры так носили»… На столе лежали военные фляги с крепким спиртным, целые буханки черного хлеба с воткнутыми в них штык-ножами. Мы тесно, впритык друг к другу уселись за длинным столом, слушая замечательный концерт. Композитор Константин Листов рассказал, как рождалась ставшая одной из самых любимых военных песен  «В землянке» («Бьется в тесной печурке огонь…»). Каноническая история ее создания сообщает, что после телефонного разговора с автором стихов Алексеем Сурковым, композитор отправился в типографию газеты «Гудок», где находился в тот момент текст. Нам же Листов рассказал, что поэт взобрался в его квартиру через окно и там прочитал эти стихи. А теперь я своим безголосым голосом попробую ее напеть, произнес Константин Яковлевич, садясь за рояль. Он заиграл и негромко запел. Его хрипотца лишь усиливала пронзительность песни, ее проникновенность, искренность, теплоту. Такого удивительного исполнения «Землянки» не доводилось слышать ни до, ни после. «Комсомолка», кстати, была впрямую причастна к популяризации песни, сразу после ее рождения напечатав на своих страницах…

Среди других выступавших запомнился певец Лев Барашков. Исполнил своим приятным лирическим баритоном  его фирменную, призванную внедрять стопроцентную бодрость во всех и каждого, пахмутовскую комсомольскую «Главное, ребята, сердцем не стареть». Потом – уместную и уже лишенную всякой фальши «На безымянной высоте». Затем, приняв немного «на грудь» из фронтовой фляжки, проговорил: «А теперь я хотел бы для вас спеть одну песню… Ее не часто исполняют… Некоторые ее считают белогвардейской… – Тут все навострили уши: что ж это за песня такая? – Она называется, – выдавил, наконец, певец, – “Очи черные”». И мастерски спел «белогвардейскую», помогая себе выразительными взмахами руки… В целом, редакционная «землянка» никого не оставила равнодушным и дала начало соответствующей традиции.

Другое событие того же времени – 40-летний юбилей «Комсомолки». Его было решено провести с размахом. Из сейфа главного редактора были извлечены государственные награды, которых в разные годы удостаивалась газета, – ордена Ленина, Отечественной войны, два Трудового Красного знамени. Воспользовавшись ситуацией, беру в руки уникум – орден Ленина №1. И тут же возвращаю на место под взглядом главного редактора: мол, потрогал – и будь доволен. Значит, так, итожит Юрий Петрович Воронов, ордена газеты кладем обратно. А для празднования используем такие же. Вот я принесу свой орден Ленина, у Кима позаимствуем «Отечественную войну», «Трудовые знамена» тоже найдем, чтобы показать в телепередаче…    

Сами торжества заняли два дня. В первый день в Кремлевском театре было внешне строгое, официальное заседание, где зачитывались приветствия и поздравления любимой газете. Но за внешним официозом скрывалась теплота и желание не выглядеть нелепо в глазах язвительных газетчиков. Так, генеральный директор ТАСС, а до того многолетний редактор «Комсомолки» Дмитрий Петрович Горюнов, солидный человек в тяжелых роговых очках, поднявшись на трибуну раскрыл папку с текстом и голосом Левитана чеканно произнес устрашающее: «Заявление ТАСС». По тем временам это словосочетание ассоциировалось с чем-то опасным, неприятным, по меньшей мере. Но дальше последовал весьма легкий и полушутливый текст, контрастировавший с напускной суровостью докладчика и самим его обликом высокопоставленного чиновника. Да и другие поздравляющие старались избегать казенщины и сухомятки. Но вот уж когда в поздравлениях наступила полная вольница, так это на другой день. Был снят ресторан гостиницы «Советская», накрыты столы на 800 мест. Главными «поздравлянтами» были редактора молодежных газет всех союзных республик. Их приветствия носили форму изобретательных тостов, завершающихся преподнесением подарков национального характера. Узбекский коллега обрядил нашего Воронова в теплый полосатый халат с кушаком. Киргизский преподнес ак-калпак – традиционный головной убор из войлока конусообразной формы, с высокой тульей. Редактор и его нахлобучил. То ли от армянского, то ли от грузинского коллеги, точно не помню, поступил самый ценный презент: гигантского размера, с человеческий рост,  емкость в форме толстенной прозрачной авторучки, заполненная коньяком.  Подарок был сопровожден словами: «40 лет газете – 40 лет этому коньяку – 40 литров в ручке!» Воронов с трудом отшутился, когда с разных сторон раздалось: «Пробу пера! Пробу пера произвести!» Спустя время, оказавшись в кабинете главного редактора, увидел уже ополовиненную пластмассовую «самописку». Действительно, следовало снять пробу. И не одну…  


                Но я заговорился о редакционных праздниках. Пора вернуться к будням, к теме Вьетнама. Красной нитью проходила она по третьей, международной, полосе газеты. Неизменной оставалась поддержка стремящихся объединить страну вьетнамцев, регулярно появлялись более или менее талантливые филиппики в адрес увязающих там со всей своей  военной машиной американцев. У меня начала крепнуть уверенность, что вьетнамцев не победить, когда в одной корреспонденции рассказывалось, как «вьетконговцы» (так Запад именовал партизан), натренировали для борьбы с американцами и их южновьетнамскими подопечными рои пчел. А окончательно я утвердился в этой убежденности, когда узнал о противоядии, использованном ими для нейтрализации самой совершенной электронной техники. Для обнаружения человека в джунглях американцы сбросили с самолетов на деревья сети с датчиками, реагировавшими на микрофракции человеческой урины. Сигнал с датчиков через спутник поступал на ближайшую авиабазу, откуда поднимались бомбардировщики, устилавшие бомбами указанный район. Это, по замыслу, американских военных электронщиков, должно было переломить ход войны. Но не тут-то было. Узнав об этом, а служба информации у партизан и северовьетнамцев была поставлена отлично, они целыми ротами и батальонами наполняли этой человеческой жидкостью ведра, которые затем развешивали на деревьях. Датчики, рассчитанные на слабые сигналы, получив мощнейшую «передозировку», тут же перегорали. «Абсолютное оружие» оказалось бессильно перед смекалкой вьетнамцев… В 75-м, потеряв только убитыми 58 тысяч человек и подорвав престиж своей страны, американцы вынужденно и стремительно ушли. На последнем этапе, когда волна с Севера подступала к Сайгону, важную роль сыграла партизанская армия, до той поры базировавшаяся в сети рукотворных подземных ходов.

Это беспредельное мужество, эту готовность к самопожертвованию и изобретательность вьетнамских патриотов я смог с особой силой ощутить, в ходе поездки во Вьетнам выбравшись в предместья Хошимина (бывшего Сайгона), в район, именуемый КучИ́.

…Посреди засыпанной листвой поляны внезапно открывается квадратный люк примерно 60 на 60 сантиметров. С немалым трудом я протискиваюсь в него и по земляным ступеням кое-как сползаю на четырехметровую глубину в туннель аналогичных размеров. Чуть дальше будет зальчик раза в два повыше, но до него пришлось бы добираться ползком либо на четвереньках. Я уже и так собственной макушкой несколько раз ощутил неприятную шероховатость земляного потолка и, опасаясь приступа клаустрофобии, выбираюсь на поверхность. Моим же вьетнамским спутникам объясняю собственное дезертирство нехваткой времени…  В годы войны патриоты создали в районе Сайгона паутину таких ходов, в которой имелись и склады оружия, и места отдыха, и более вместительные «штабные комнаты», где планировались операции. Туннели изобиловали ловушками, которые становились смертоносными для врагов, если те пытались проникнуть внутрь. Некоторые выходы располагались прямо над рекой Сайгон, а были такие, что вели к морскому побережью. Общая длина тайных туннелей, способных вместить целую армию, существенно превышала триста километров. Некоторые называют цифру 360. Напомню, фантастический подземный лабиринт тайно создавался на территории врага. Некоторые ходы приходилось прорывать на глубине семи метров. Поначалу возникла проблема с приготовлением пищи: процесс мог привести к демаскировке. Выход предложил один изобретательный повар, который нашел способ отводить дым по подземным канальцам и рассеивать его на значительном пространстве, дабы он напоминал не дым, служащий сигналом для бомбардировки, а заурядный туман… Своими жалящими ударами партизаны изматывали противника, приводили его в бешенство. «Однажды американцы нашли один из наших многочисленных входов-выходов, – рассказывает приведший меня к люку Нгуен Ван Тхань, который в годы войны был связным у патриотов. – Они бросили туда большую группу спецназовцев, те применили газы, воду, напалм. Да только прорваться внутрь «джи-ай» было не под силу». И я прекрасно это представляю, отряхиваясь от земли после того, как с грехом пополам выбрался из туннеля.

А по дороге к опушке, где стоит наша машина, Ван Тхань рассказывает еще об одном факте, говорящем о немыслимой стойкости патриотов. В канун запланированного боевого выхода на поверхность всех базирующихся здесь подразделений сайгонским властям стала известна примерная схема расположения туннелей. Они направили в этот район большое число солдат, которые длинными остро заточенными бамбуковыми шестами должны были протыкать землю в поисках пустот. Сообщение об этом заблаговременно получили патриоты. Они расставили своих людей внутри туннелей. И в случае, если острие шеста пронзало потолок, бойцы удерживали его собственными ладонями. Можно ли было победить таких людей?.. Именно отсюда, из подземных траншей, был нанесен решающий удар в ходе наступления патриотических сил, двигавшихся с севера весной 1975 года. В честь этой победы город Сайгон и получил новое имя – Хошимин.

Но в Хошимин я попаду позднее, а сперва будет столица страны – Ханой. Сюда я прилечу в 1986 году как гость редакции – побратима «Нового времени». Первое сильное впечатление – велосипедная река. Вот какие заметки сохранились в блокноте:

Хотя слышано и читано, что трехмиллионный Ханой – «город миллиона велосипедов», лишь столкнувшись с необходимостью пересечь велосипедную реку, текущую по магистралям, улицам и улочкам вьетнамской столицы, ощущаешь мощь этого потока. Собираясь с духом, стоишь какое-то время на тротуаре, вглядываешься в поток… Энергично крутит педали молодой парень. Обогнав трех подружек, катящих в ряд, и оживленно болтающих на ходу, бросает на них быстрый взгляд. С усилием жмет на педали пожилой человек: его машина обвешана корзинами с овощами и фруктами. Едет целое семейство: отец – за рулем, на багажнике – мать, между ними плотно устроились двое детишек. Едут люди в рабочей одежде, в военной форме. Едут служащие. Одетая с известным изыском женщина вертит педали с подчеркнутым достоинством, на ногах туфли на высоком каблуке. За спиной еще одной велосипедистки бочком на багажнике без видимых усилий балансирует приятельница, прижимающая одной рукой к себе ребенка и погруженная в чтение книги, которую держит в другой руке. Над потоком на своих высоких седлах доминируют велорикши. Время от времени образуются водовороты – на перекрестках, чаще всего нерегулируемых. То и дело возникают пороги – велорека плавно обтекает пешеходов, пересекающих ее практически в любом месте. Постепенно понимаешь, что пешему «пловцу» надо лишь двигаться спокойно и размеренно. Система «велосипедисты-пешеходы» действует удивительно эффективно, практически без сбоев. Весьма спокойно реагируют участники велодвижения на требовательные гудки нечастых автомобилей, пытающихся проложить себе дорогу. Пуститься в путь на автомашине с неработающим звуковым сигналом – все равно, что пытаться ехать с испорченным двигателем.

Именно об этой велореке говорю я, отвечая на вопрос о первых впечатлениях, о чем меня спрашивает в начале нашей беседы весьма ответственный работник ЦК Компартии Вьетнама Ле Суан Донг. Собеседник сразу переводит разговор в деловое русло. Обилие велосипедов – отражение многих наших проблем, говорит он, и транспортных, и топливных, и многих других… Похоже, вьетнамские коллеги не случайно пригласили корреспондента «Нового времени» приехать именно в это время, в исключительно важный для страны  период – преддверие VI съезда партии, как потом выяснится, поворотного, «судьбоносного». И уже разговор с высоким партийным чиновником показал, что грядут радикальные перемены: столь открыто о проблемах страны и общества здесь не было принято высказываться. При этом причиной трудностей называлась не одна только бесконечная война – до американцев были французы и японцы, а затем «красные кхмеры», – но и недостаточная эффективность существующего уклада, ошибочные решения руководителей, отвечающих за экономику, непоследовательность, фактический застой.  Довелось услышать даже – страшно подумать! – о необходимости обновления. Ветры нашей перестройки явно донеслись и сюда, делались ссылки на наши последние, перестроечные, партийные решения. Следует смотреть правде в лицо, подвел итог нашей беседы Суан Донг. И прошедший спустя несколько недель   в Ханое съезд КПВ своим решением объявил начало «дой мой» – политики обновления, ослабления централизованного управления хозяйственной жизнью, развития частной инициативы, экономического сотрудничества с внешним миром.

Обстоятельные беседы, посещение предприятий, вроде бы мимолетные, но тоже интересные встречи-разговоры, наблюдения – все это потом выльется в журнальные публикации. Но еще больше останется «за кадром». К примеру, такая зарисовка: 

Хозяева предоставили номер в главной партийной гостинице. Приоткрыв перед сном балконную дверь, я забрался под марлевый полог, призванный блокировать москитов. Вскоре послышался звук дождевых капель, под который я и уснул. Утром я понял, что никакого дождя не было. Зато на всякий случай захваченная из Москвы пачка сухих хлебцев была истерзана, а от ее содержимого остались мелкие осколки. Я понял, что за шум дождя я принял шуршащий звук, производимый действиями некоего существа, распатронивавшего пачку в вощеной бумаге. За завтраком я с ним познакомился. Сидя за указанным мне столиком на одного,  я увидел, как из щели в деревянной панели, неторопливо выплыла солидных размеров темно-серая крыса. Она спокойно устроилась на полу, разложив длинный хвост, и стала наблюдать, как миниатюрная миловидная официантка подает мне яйцо всмятку и чай. Потом появились еще одни постояльцы практически пустой гостиницы – партийная делегация с нашего Дальнего Востока. Отчего-то они не отвлекли ее от созерцания моей трапезы. Возможно, она хотела поблагодарить меня за ночное пиршество. Скажу больше. Я уже думать о ней забыл, когда спустя неделю вьетнамские коллеги, пригласив еще нескольких советских корреспондентов, устроили для меня небольшой прощальный ужин перед отъездом на Юг, откуда я уже улетал в Москву. Так вот, хотя происходило это в другом зале гостиницы, моя хвостатая знакомая вновь вышла из своего убежища – думаю, тоже попрощаться. Она невозмутимо села возле стены и устремила на меня свои бусины.

Но это будет в конце недельного знакомства с жизнью  северной части теперь уже единой страны. А сами эти дни были заполнены массой интересного, и не только обстоятельными интервью...

Для начала – пешими прогулками по Ханою.  Когда  довелось выбраться к прославленному Озеру Возвращенного меча, я терпеливо выслушал широко известную легенду о черепахе, обитавшей в его глубинах. В трудный для страны момент, когда наседал сильный враг, черепаха, вынырнув на поверхность, вручила вьетнамскому правителю меч, способный поразить любого врага. Так и произошло. Правитель же на радостях после победы решил со свитой покататься на лодках по этому озеру. Тут вновь и всплыла черепаха, попросив возвратить ей меч – мол, свою роль тот сыграл, а впредь, во избежание соблазна им воспользоваться в других ситуациях, пусть он побудет у нее. Меч пришлось вернуть, и черепаха ушла с ним в пучину… Хотя нет, не совсем. Вон, видите два островка: это ее голова и макушка панциря… На одном островке высится Башня черепахи, два этажа которой прорезают изящные арки, а верхушка представляет собой нечто вроде огромной короны. На втором – компактный, но по-восточному затейливый Храм нефритовой горы. Он украшен изображениями тигров и драконов и, главное, хранит чучело гигантской черепахи, действительно жившей в этом озере. К храму можно подойти по изящному деревянному свайному мостику неожиданного красного цвета.

Собственная легенда есть и у другого небольшого храма – Белой лошади. Живший тысячелетие назад тогдашний владыка этих краев решил возвести крепость. Но стройка не удавалась: что-то обваливалось, где-то осыпалось. В какой-то момент из недр недостроенного сооружения выбежала белая лошадь. Оббежав стройку и оставив глубокие следы на земле, она умчалась. Правитель понял, что это знак, и повелел продолжить строительство по цепочке следов от копыт…

 В городе есть и иные необычные сооружения. И старые, наподобие 33-метровой краснокирпичной Флаговой башни, с огромным национальным стягом, или построенного французами Собора святого Иосифа, заставляющего вспомнить парижский Нотр-Дам. И молодые – возведенный вопреки воле всегда отличавшегося скромностью усопшего вождя масштабный, отсылающий к эпохе конструктивизма мавзолей Хо Ши Мина, или бронзовый Ильич в полный рост в стиле классического сухого соцреализма. Очень трогательно смотрится древняя Пагода на одном столбе – Моткот. Миниатюрное деревянное сооружение на четырехметровой каменной колонне было воздвигнуто посреди небольшого квадратного пруда более девяти веков назад. Столь гордящиеся привнесенным сюда своим культурным влиянием французы перед вынужденным уходом отыгрались на исторической и архитектурной реликвии, разрушив это святое для буддистов изящное строение. И одним из первых дел освободившейся страны было восстановление любимой пагоды. Конечно, вам расскажут и легенду, объясняющую ее происхождение, хотя и без апокрифов она замечательна. Но все же…

Итак, первое столетие второго тысячелетия. Император Ли Тхай Тонг в унынии – у него нет наследника. Но однажды ему снится сон: буддистская богиня милосердия Авалокитешвара (она же Куан Ам Бо Тат), сидя на крупном цветке лотоса, протягивала императору младенца. Действительно, вскоре у императора родился сын. В знак признательности богине он повелел воздвигнуть пагоду в виде бутона лотоса, причем, установить ее посередине заросшего цветами лотоса водоема… Апокриф так же изящен, как и сама взлетевшая над  водой, покрытой  прекрасными розовыми цветами, пагода, с традиционно загнутыми вверх углами и лестницей, ведущей к ее входу. По каменным ступеням подняться можно, но разрешается лишь заглянуть внутрь скромного помещения, поклониться позолоченной статуе многорукой богини милосердия. Это во Вьетнаме делают многие бездетные пары: существует поверье, что она поможет обрести столь желанное потомство…                  

По сути, Ханой – сплошная экзотика. Но, честно сказать, больше запомнилось другое – авто-вояж в северные районы страны. Я убедился, насколько крепки и неприхотливы «козлы» – родные, защитного цвета железные ГАЗ-69. Наша кавалькада состояла из двух таких, и оба выдержали примерно двухсоткилометровые броски туда и обратно, частично по такой «стиральной доске», о которой только могли бы мечтать профессиональные испытатели автомобилей. У меня перемешались и, по-моему, даже поменялись местами все внутренности. Поддерживало так называемые силы только одно: по словам главы народности хмон, трясшегося в моем «козле», мы будем первыми европейцами, добравшимися до места обитания хмонов. Сознание важности собственной миссии хоть как-то примиряло с безумной тряской. Постепенно рисовые поля, иногда выложенные аккуратными террасами, сменили горы, отчего дорога стала походить на трассу для начинающих альпинистов. Но мы все же добрались до желанной деревни, вызвав неподдельное любопытство ее обитателей. Действительно, они еще не встречали таких светлолицых, каковыми были мы – семья собкора АПН Александра Зюзина, бывшего сотрудника журнала «Смена» Толи Баранова и меня. «Хмоны его уважительно называют “главной пчелой нашего роя”», – сказал мой переводчик Тханг, показывая на нашего спутника, представляющего интересы этой народности в Ханое, своеобразного их полпреда. Немолодой, довольно полный человек, что для Вьетнама было не характерно, как оказалось, планирует добиться выделения средств на сооружение нормальной дороги сюда или хотя бы для начала на ремонт существующей.

Нас провели по деревне. Одноэтажные, деревянные, крытые соломой дома на высоких столбах служат одновременно стойлами для буйволов, занимающих пространство между землей и дощатым полом. Это еще и от змей защита, они же не поползут по сваям, объяснили нам. Видимо, по-праздничному одетая крестьянка – расшитая длинными волнистыми линиями накидка поверх явно многослойной одежды, сложная матерчатая, тоже расшитая в несколько цветов конструкция на голове, – приглашает подняться по шаткой лесенке в дом. Около входа привязанная длинной веревкой обезьянка лакомится бананом. В доме на полу была приготовлена мебель для гостей – несколько подушек, где мы и устроились. Хозяин произнес приветственные слова, затем махнул музыканту, и тот заиграл на струнном инструменте, отдаленно напоминающем домру, и запел. «Он сочинил эту песню сегодня в честь вашего приезда, – пояснили нам. – Он поет: “Вот по дороге приедет машина, она привезет необычных гостей из далеких неведомых краев, где никто из нас не бывал”…»

Трогательный, состоящий из одного номера концерт кончился, но за ним последовало новое действо. Хозяин предложил гостям поучаствовать в традиционном у хмонов состязании. Указав на здоровенную бочку, в каких у нас солили огурцы, он объяснил условия: «спортсменам» вручают длинные бамбуковые трубки, затем они рассаживаются вокруг бочки и тянут ее содержимое, пока не падают на пол. Победит тот, кто упадет последним. В бочке, разумеется, спиртное местного производства. И тут я устрашился не только неведомого напитка и его количества, на мгновение вспомнив при этом о предстоящей обратной тряске, но еще больше его вида: на поверхности плавали здоровенные, отталкивающего вида куски невесть чего бурого цвета, что придавало всей затее зловещий оттенок.

Заметив мое замешательство, ханойский полпред хмонов, постарался по-своему меня успокоить: «По вкусу напиток напоминает пиво, только не такой слабый, конечно». И хозяин вновь проявил радушие: «Прошу дорогих гостей познакомиться с нашей традицией». Он искренне желал развлечь нас, и очень не хотелось его обижать. «Вы знаете, – выдавил я, – в нашей стране утверждается новая традиция: мы отказываемся от употребления алкоголя. Так что уж извините…»  Я ухватился за горбачевско-лигачевскую антиалкогольную кампанию, как за спасительную соломинку. Хозяин непонимающе взглянул на меня: «Отказываетесь от спиртного?» – «Да, такая вот новая традиция». – «Ах, традиция… Ну, тогда конечно…» – И в глазах старого хмона мелькнуло сочувствие.

В тот момент советская власть еще хорохорилась, явно не рассчитав собственных сил в битве со всеми разновидностями «зеленого змия», включая пиво. Так что я не шибко и погрешил против истины. Впрочем, в этой схватке большинство из нас оказались как раз на стороне змия. Если самогонные аппараты в наших городах были все же относительной редкостью, то надетые на трехлитровые банки резиновые перчатки, вздувающиеся от превращенного в вино перебродившего виноградного сока с добавлением изюма (непременно с косточками), стали повседневностью. Известен финал – фиаско нелепой кампании, нанесшей урон и экономике, и человеческому здоровью (пили все что угодно, а многие пристрастились к вдыханию клея и прочей гадости). А сам факт непобедимости алкоголя лишний раз подтвердили и условия состязания, устраиваемого хмонами. Даже им была ясна непобедимость алкоголя...

Проходя по деревне, я обратил внимание на здание кухни: в стене кирпичного дома имелось квадратное отверстие, куда наискосок был вставлен ствол большого дерева, основанием опиравшийся на землю. Заглянув в это оконце, увидел, что находящаяся внутри часть ствола охвачена огнем, на котором что-то готовится. «Они буйволятину жарят. Вскоре будет обед», – пояснил мой главный опекун, редактор побратимского с «Новым временем» журнала, Ву Кан. Интеллигентный, обходительный, чуть медлительный человек в очках, он был трудно представим в роли репортера, много дней пробирающегося по джунглям к местам боевых действий и пишущего в антрактах между бомбежками. Его репортажи в свое время постоянно появлялись во вьетнамской печати. По итогам войны в Камбодже он написал книжку, которую с теплой надписью презентовал мне в Ханое. Вечером, в кромешной темноте он пригласит меня пройтись по тропке в джунглях, поскольку «надо переговорить наедине». Он опасался, что нас могут услышать. И даже когда мы кое-как, чуть не на ощупь двигались по узенькой дорожке, он понижал голос и переходил с английского на французский. И знал, что делал: пару раз из темной чащобы на тропку выдвигался человек, вероятно, дававший понять, что мы под присмотром. Тема же, которую с такими предосторожностями, за много сотен километров от своего редакционного кабинета, в этой глуши поднял Ву Кан, по моим понятиям была абсолютно безобидной: развитие связей между нашими журналами. Но, видимо, подумалось мне, мой собеседник знает о местной специфике что-то такое, чего я не могу и вообразить… Когда я сейчас об этом пишу, понимаю, что он уже тогда ощутил тенденцию: спустя три десятилетия, по оценкам экспертов, страна займет  175-е (из 180-ти государств) место по уровню свободы слова…

В общине хмонов, кстати, тоже имелась своя специфика. В чем я убедился, когда мы вернулись по окончании наших тайных переговоров. В одноэтажном кирпичном доме гостям были выделены спальни – бесхитростные помещения с голыми стенами. Умывальник и все остальное – на отшибе. Смахивающая на корраль наша с Барановым обитель была оборудована двумя жесткими спальными местами с подушкой в виде кирпича, покрытого вафельным полотенцем. Тханг доверительно сообщил мне, что с нами бы хотели провести время «две самые красивые хмонки». Несколько опешив и бросив взгляд на кирпичную подушку, я поспешил отклонить предложение. За завтрашней трапезой я смогу рассмотреть наших несостоявшихся мимолетных подружек. Одна из них, действительно, наверное, самая привлекательная из всех, кого довелось увидеть во Вьетнаме, проходя мимо моего стола, чуть задержалась и вопросительно посмотрела мне в глаза. И тут я произнес единственные известные мне слова по-вьетнамски, которые  посоветовали использовать в любых нестандартных ситуациях: «Ни ебао льен со». Что означает «я советский журналист». На миловидном лице прелестницы-хмонки появилось такое выражение, что мне пришлось отвернуться.

Между тем минувшая ночь не прошла так уж спокойно. Посреди нее нас с Толей поднял гость в военной форме и обвязанным куском материи горлом. Это был начальник укрепрайона – тревожная китайская граница была неподалеку, и он простуженным голосом через переводчика, которого тоже разбудили по этому случаю, интересовался, все ли у нас в порядке. И одновременно раскупоривал принесенную бутылку чего-то крепкого. Его тост за вьетнамско-советскую дружбу нельзя было игнорировать.

 

Когда живущие на севере страны вьетнамцы попадают в бывший Южный Вьетнам, с 1975 года ставший частью единого государства, они делаются другими людьми – раскрепощенными, улыбчивыми, держащими себя легко и свободно. Мне говорил об этом во время нашей встречи в Ханое всезнающий собкор Гостелерадио Леонид Кричевский. И я вспомнил эти его слова, когда наблюдал превращение двух сотрудниц журнала, отряженных Ву Каном в качестве моих сопровождающих, из суховатых и неулыбчивых дам неопределенного возраста в приятных и общительных собеседниц. Да и переводчик Тханг стал заводить разговоры на весьма отвлеченные и порой легкомысленные темы. Надо сказать, что мои раскрепостившиеся в новой обстановке спутники не слишком мне докучали своей компанией и даже для экономии средств выписались из отеля, куда мы заселились. Узнал я об этом случайно, когда на следующий день попытался позвонить в их номера. Но одностороннюю связь со мной они все же поддерживали. Собственно, я и самолично смог   немного познакомиться с городом Хошимин, хотя и прежнее свое имя – Сайгон – он явно не забыл. Слава Сайгона как самого злачного места всего Индокитая не ушла бесследно.

Ориентироваться в моих пеших экскурсиях мне помогал католический храм Notre Dame de Saigon, важная архитектурная достопримечательность. Его 40-метровые, увенчанные серыми шпилями неороманские башни из красного кирпича видны издалека. Сооружали его с 1877 по 1883 год, причем все строительные материалы везли через полмира, из метрополии. Сейчас в перерывах между службами, мессами и церемониями бракосочетания внутри собора пустынно и, что немаловажно, прохладно. Витражи с библейскими сценами или просто с орнаментом даже в пасмурную погоду вносят элемент праздничности в довольно скромный интерьер. 

Также французами, но позднее, в 20-е годы минувшего века, построен пышный отель Majestic. Конечно, и возраст уже почтенный, и колониальный стиль колоритен, но в истории культуры отель проходит все же не столько как архитектурный, сколько как литературный памятник. Он прославлен Грэмом Грином: герои его «Тихого американца», – кто влекомый любовью, кто плетением политических интриг, –  постоянно курсировали между барами в Majestic и в другом, также сохранившемся престижном отеле – Continental. (Лишнее свидетельство того, что Сайгон, к счастью, не растворился бесследно.) В высшую категорию входит и их сверстник, Grand Hotel. Его белоснежный купол говорит о том, что французский архитектор явно хотел перенести в Сайгон образ базилики парижского храма Sacre-Coeur, чтобы хоть так скрасить здешним французам оторванность от родины. В том же, так называемом французском колониальном стиле – с башенками, колоннами, балконами, белой лепниной на фасаде, сводчатыми окнами со ставнями, – в начале прошлого века был построен Hotel de Ville. Сегодня в бывшей роскошной гостинице размещается мэрия – Народный комитет города Хошимина.

В Сайгоне и его предместьях у меня произошло несколько интересных встреч. И о них хочется рассказать поподробнее, тем более что сохранились записи.

…И в эту ночь Вьет Линь не увидела его лица. Хотя всегда мечтала об этом и особенно остро ждала встречи последние долгие недели, когда пробиралась из Ханоя сюда, на охваченный войной Юг. Она знала, как должен выглядеть ее отец – красивым, подтянутым, быстрым в движениях. Каким же еще призван быть человек, ежеминутно рискующий жизнью в партизанском краю? Так думала 15-летняя Линь и тогда, когда долгожданная встреча, наконец, состоялась. Однако она могла различить лишь его силуэт: в лагерь патриотов добралась, когда на джунгли опустилась темнота, а свет зажигать не разрешалось – маскировка. «Ну а ты, ты-то как выглядишь? На мать похожа? Глаза такие же большие, как у мамы?» – спрашивал отец. Глотая слезы, Линь пыталась описать свою внешность, понимая, как это нужно отцу, последний раз видевшему ее чуть ли не грудным ребенком. Все эти годы он был здесь, на Юге Вьетнама, где шла жестокая война. Десять лет мать Вьет Линь ждала своего мужа. Десять лет. А потом вышла замуж. Дочь не могла простить такого. И, выбрав момент, не попрощавшись, отправилась в почти двухтысячекилометровый путь на поиски отца и «настоящей жизни», которая ассоциировалась  у нее с винтовочными выстрелами, ночными боями и бомбовыми разрывами.

…Рассвет в джунглях столь же стремителен, как и воцарение ночной темени. Отец оказался немолодым, усталым, чуть сутулым человеком. Глаза девушки – действительно большие, как у матери, – вновь наполнились слезами: так ей стало жалко отца. И Вьет Линь поняла, что не может его бросить, что ее место здесь, рядом с ним. Подле таких, как он.

Ей было 17, когда она поспорила с заместителем директора партизанской киностудии «Освобождение», что станет режиссером. К этому времени она освоилась в партизанском крае, вполне справлялась с обязанностями помощника повара в одном из боевых подразделений и теперь была откомандирована на учебу в эту киностудию, также размещавшуюся в джунглях. Слова ее не оказались юношеской бравадой, но какой же долгой и трудной стала дорога к осуществлению этой цели! Семь лет, проведенные ею в лесах Юга, сформировали характер борца. О тех временах напоминает и шрам на лице (нисколько, впрочем, не портящий ее внешности) – след ранения осколком бомбы…

После освобождения Юга в 1975 году Вьет Линь посылают на учебу в Москву, учиться «на киносценариста». Она едет вместе с двумя молодыми людьми, которым было рекомендовано поступить на режиссерский факультет ВГИКа – Всесоюзного государственного института кинематографии. В Москве девушка приняла вновь самостоятельное решение – вопреки данному ей наказу подает документы на режиссерский. К тому времени двое ее спутников уже вынуждены расстаться с мечтой о художественном кинематографе: конкурс выдержать не удалось. Наверное, это придало  ей еще больше решимости – должен же кто-то из них взять эту высоту. На первом экзамене один из членов комиссии (потом она узнала, что это постановщик очень многих лент Александр Алов), взглянув на нее весьма скептически, произнес: «Вы, такая хрупкая девушка, решились стать режиссером? Но ведь это противоречит логике…». «По-вашему, наверное, было бы логично, если бы я вышла замуж, нарожала бы детей и стряпала еду таким, как вы, – не сдержалась Вьет Линь. – Но я еще много лет назад, когда шли бои в джунглях, поспорила с вашим коллегой, что стану режиссером. И теперь логично иное…» Алов внимательно взглянул ей в глаза и  улыбнулся. Сидевший рядом с ним в приемной комиссии Владимир Наумов рассмеялся. Они и здесь были вместе: как рука об руку работали над многими картинами, как и руководили мастерской, в которой будет потом заниматься студентка ВГИКа Вьет Линь.

«За годы учебы, – делится она, – я для себя поняла, что задача человека искусства – проделать путь от своего сердца к сердцу зрителя, читателя, слушателя. Каким будет путь – прямым, извилистым или окольным, – зависит от человека творческого труда». Уже ее дипломная работа привлекла внимание неординарностью подхода к, казалось бы, устоявшимся представлениям. Перед зрителем предстал рассказ о вьетнамской девушке – участнице освободительной войны, приехавшей в Москву поступать в консерваторию на отделение вокала. Когда-то она хорошо пела, но ранение в голову, полученное на фронте («фильм на пятьдесят процентов обо мне», замечает моя собеседница), ухудшило ее певческие возможности. «Тебя обязательно должны принять», – убеждает ее новый московский знакомый, ветеран Великой Отечественной. Но жизнь в картине выпускницы ВГИКа следует другим законам. Девушка не выдерживает конкурса…

«Участники войны сделали великое дело, – говорит мне Вьет Линь, – за это им низкий поклон. Но каждая эпоха, каждый исторический отрезок времени имеют свое значение. И люди, отличившиеся в эти годы, должны быть отмечены именно за свой вклад. Героям войны следует ставить памятники, вручать награды, им нужно давать квартиры, облегчать и благоустраивать их быт. Но полагать, что они имеют автоматическое право становиться руководителями производства, в котором не слишком разбираются, или выступать со сцены, не имея особых талантов, думаю, глубоко неверно». Участие в войне – не бессрочный кредит на остальную жизнь, продолжает размышлять кинорежиссер. Наверное, это налагает на человека дополнительную ответственность – за свои поступки, за все то, чем он станет заниматься в мирной жизни. Даже человеку, увенчанному славой и боевыми наградами, нужно вновь и вновь утверждать себя – своими способностями, трудолюбием, настойчивостью.

…После уличной полуденной жары в прохладе небольшого просмотрового зала можно перевести дух. Само название ленты – «Где мирно птицы поют» настраивает на элегический лад. И действительно, поначалу на экране неторопливо разворачивается картина жизни вьетнамской деревушки. Главные герои – ученики выпускного класса сельской школы. К ним приезжает новая преподавательница. Она учит их не только литературе, но и самой жизни. Убедительно и убежденно внушает им, что надо быть честными и принципиальными, любить свою страну и родные места, что каждый должен быть там, где он нужнее людям, собственному народу. Юноши и девушки завороженно слушают обаятельную молодую женщину. Они стараются проявить заботу о бывшей горожанке, помочь ей, приносят фрукты, пойманную рыбу… И горячо потом восторгаются ею… Вьет Линь сидит рядом со мной, переводит свой фильм, показываемый высокому начальству. Иногда чуть неточно произносит русские слова. Вот и преподавательницу литературы она случайно называет «предавательницей». Но выясняется, что эта лингвистическая неточность удивительно верна: не выдержав тягот сельского быта, учительница бросает школу, завороженных ею учеников. Особенно тяжелым ударом это становится для влюбившегося в нее романтичного юноши-старшеклассника. Под влиянием ее слов о патриотизме он уходит на фронт, где разворачиваются бои  с новыми врагами – «красными кхмерами». И, возвратившись в родную деревню израненным, с парализованной рукой, обнаруживает отступничество своего кумира. Конечно, место в классе займет новая учительница, но в душах ребят появится разочарованность. Можно ли верить этим взрослым, которые учат одному, а сами поступают по-другому?.. Внешне в жизни ребят мало что изменилось. Но только внешне.

Надо сказать, что попасть на этот просмотр оказалось для меня более чем затруднительно. Несмотря на ходатайство создательницы ленты, настойчивые просьбы моих ханойских спутников, убеждавших, с моих слов, что это необходимо для написания очерка о первой женщине-кинорежиссере на Юге Вьетнама. Даже консульские работники были подключены… Кино-начальство стояло на своем: во-первых, фильм не готов, во-вторых, просмотра не планируется, в-третьих, зачем это вообще гостю из СССР? И только связи журналиста Евгения Ленга, работавшего в местном корпункте АПН, помогли пробить эту стену. Фильм оказался готовым, просмотр, как изначально и планировалось, состоялся, а гостю из СССР это было очень интересно и полезно. Я попытался понять, что стояло за гранитными отказами. И пришел к единственному выводу: партийные «отцы» молодого вьетнамского кино опасались, что ситуация с ложным пафосом, исходящим от учительницы, может быть экстраполирована на гораздо более высокие сферы – на руководство в широком смысле. Курс «на обновление» еще только предстояло взять на грядущем партийном съезде. А тут этот пишущий гость из Советского Союза, где вообще непонятно что начинается, еще неизвестно что журналист в этом фильме узреет…

Между тем картина вызвала огромный интерес. Еще до выхода в прокат в прессе появилось более пятидесяти рецензий. Тема моральных и нравственных ценностей, отношений разных поколений оказалась очень актуальной, играла свою роль в формировании принципа «Смотреть правде в лицо». Был очевиден запрос на то, чтобы в радикальных переменах участвовали все, чтобы никто не отгораживался стеной неверия и апатии. Чтобы душевная леность не заразила молодых, чтобы люди старшего возраста служили для них добрым примером.

После просмотра я поинтересовался мнением о картине у сидевшего тут же первого заместителя министра культуры СРВ Динь Куанга, проделавшего немалый путь из столицы. Видимо, учитывая деликатность ситуации, он высказался дипломатично: «Есть люди, которые намереваются сделать что-то хорошее для других, для страны, но, не найдя в себе достаточно сил, сходят с дистанции. Героиня ленты не смогла преодолеть разрыва в уровнях жизни города и деревни. Идейные подходы в картине найдены очень верные. Немало интересных и чисто творческих решений. Но следующий фильм, – тут он улыбнулся, – надеюсь, окажется более совершенным. Все же это первая работа молодого кинорежиссера».

«Мы ожидали, что Вьет Линь сделает рядовой, проходной фильм. А картина-то удалась…» Эти слова дорогого стоят. Их произнес Во Тхань Ле, директор Кинообъединения города Хошимина, в годы войны занимавший должность заместителя директора партизанской студии «Освобождение». Когда-то одна 17-летняя девушка поспорила с ним в джунглях. Теперь она, первая женщина-кинорежиссер художественного кино на Юге Вьетнама,  без особого смущения слушает его слова о своей работе.

Спустя пять лет после создания фильма он вышел в прокат и у нас, под слегка измененным названием – «В тихом краю птицы поют». Непростая судьба была у следующей картины – «Бродячий цирк». Снятая в стиле итальянского неореализма 50-х годов, она в течение двух лет была запрещена к показу в стране – в связи с неприглядным обликом сельской глубинки, предстающим в ней. А затем – множество призов, и европейских и национальных. Были успешно сняты и еще ленты, так что замминистра культуры не ошибся в своих дипломатичных прогнозах. В титрах и на постерах значится ее имя – Вьет Линь. Хотя она давно вышла замуж за француза и живет на две страны. А тогда, при расставании, она попросила передать в Москве сувенир ее учителю Владимиру Наумову: миниатюру, нарисованную на плоском камне, обточенном морским прибоем. «Он никогда не бросал камень в мой огород, относился по-отечески, всему меня научил…», – улыбнулась Вьет Линь.

 

Если об этой незаурядной женщине я вспоминаю с теплым чувством, то знакомство с миром трагедий, из которого все же можно найти выход, и тогда привело меня в состояние тревоги, и сегодня, когда я листаю написанное под свежим впечатлением, не оставляет равнодушным.

…Как-то Кьеу Лоан пожаловалась в компании: совсем стала плохо спать, нервы ни к черту. Кто-то из знакомых протянул порошок: «Мигом все проблемы снимает…». Потом она уже не могла обойтись без таких порошков, готова была отдать за них что угодно. Поняла, что попала в капкан, из которого вырваться невозможно. К счастью, Лоан ошиблась. Родные уговорили ее прийти сюда, в Школу новой молодежи. Сами тогда довели до забора, окружающего здание бывшего католического колледжа, что расположено на окраине Хошимина.

…«Школа – как одна семья, школа – как одна семья» – этот рефрен усиливает и без того пружинистый ритм песни, которую исполняет певица. Ей аккомпанирует эстрадный оркестр – электрогитара, синтезатор, ударные. Новая мелодия – уже без жесткого ритма – позволяет особенно выгодно подать голос певицы. Он глубок, выразителен, эмоционален. «А еще Кьеу Лоан играет в драматических спектаклях. Главная их тема – страшная власть наркотиков над человеком», – говорит вполголоса Нгуен Куанг Ван. Он директор школы. А беседуем мы тихо, чтобы не мешать репетиции участников самодеятельности – Лоан и ее друзей, – которые готовятся к концерту, посвященному очередной годовщине этого необыкновенного заведения.

Оно было открыто сразу после освобождения Сайгона. Город к тому времени был крупнейшим центром распространения и потребления наркотиков. В числе королей этого бизнеса значились высшие представители южновьетнамской знати. Среди поставщиков зелья было и немало военнослужащих-американцев. И это не случайно. Под эгидой ЦРУ для финансирования собственных тайных операций в Индокитае в середине 60-х годов на территории соседнего Лаоса были созданы огромные плантации опиумного мака. Жуткая цифра: только в Сайгоне рухнувший режим оставил в наследство свыше 100 тысяч наркоманов. Девять из каждых десяти пристрастившихся к этому пороку употребляли самый сильный наркотик – героин. К середине 80-х картина резко изменилась. Число официально зарегистрированных наркоманов измеряется уже не тысячами, а сотнями, причем среди них нет героинистов. И свой вклад вносит Школа новой молодежи.

«Но почему в названии слово “молодежь”?» – спрашиваю я у директора после того, как уже несколько раз видел на территории заведения людей весьма зрелого возраста. Болезнь поражает в первую очередь молодых, да и век наркомана чаще всего недолог, говорит Куанг Ван. Средний возраст наших «учеников» – чуть за двадцать. Справедливости ради скажу, что самому юному исполнилось шестнадцать, а был случай, когда приняли «на учебу» 70-летнего.

Я видел одного человека, только что поступившего сюда. Он лежал на жесткой кровати без подушки. Пожилой, побитый жизнью человек, с изможденным лицом и провалившимися глазами. Я спросил его имя. Он пробормотал что-то нечленораздельное, обнажив остатки полусгнивших зубов. По словам врача, стоявшего рядом, ему нет и тридцати. Мелькнула мысль: доктор ошибся раза в два. Но врач произнес еще лишь одно слово: «Гашиш». Я пожелал успеха и ему, и его пациенту и, быть может, излишне поспешно, вышел из комнаты.

Этот человек находился в самом начале первого, как тут говорят, «биологического» периода излечения. Длится он от нескольких дней до месяца. Здесь стоит задача привести больного в нормальное человеческое состояние. Его, разумеется, лишают психотропных средств, к которым он пристрастился. Это вызывает тяжкие приступы. Чтобы облегчить страдания, пациенту делают многочасовой массаж, порой даже на протяжении целой ночи. Процедура преследует не только терапевтические цели. Как потом со мной делились «ученики» школы, их буквально пронизывала мысль: кто-то о них заботится, кто-то ради них выбивается из сил. Ради них – тех, кто прежде казался выброшенным на обочину жизни, кто ощутил полное одиночество, собственную ненужность и никчемность. Они особенно остро это чувствовали в моменты, когда капли пота со лба измотанного, выбивающегося из сил массажиста, буквально обжигая, капали на их тело. Да, теперь они кому-то нужны, им стремятся помочь выбраться из трясины. Надо крепче взяться за руку спасителей, сделать над собой усилие. Иначе из топкого болота не выкарабкаться.

К концу «биологического» периода «ученик» обретает веру в то, что способен обходиться без зелья. Но не дай бог поддаться этому ощущению, покинуть стены школы. Как правило, следует новое падение в пучину. «Какие лечебные методы помимо интенсивного массажа здесь применяют?» – спрашиваю у Куанг Вана. Он перечисляет: «Иглоукалывание, холодные ванны, специальная гимнастика, лекарственные настои из трав и листьев». Все это закладывает фундамент излечения от пагубной страсти.

«Я не раз обсуждал эти проблемы с зарубежными коллегами, – продолжает директор, – и мы приходили к выводу, что на сегодняшний день нет средства, которое бы давало стопроцентный результат. Здесь, в школе, мы полагаем, что речь идет о нарушении  в первую очередь психики человека, поэтому огромное внимание уделяем воспитательной работе с подшефными. Ведь для этих людей в их жизни все человеческие удовольствия, все, что приносит радость, удовлетворение, было подменено галлюцинациями наркотического забытья, неотвратимой потребностью вновь и вновь ввергать себя в этот делирий. Вернуть им радость истинной жизни, вновь подарить им способность любить – своих родных, близких, свою родину, наконец, раскрепостить их разум и душу – к этому мы здесь стремимся. Стараемся окружить этих людей заботой, убедить, что они способны вернуться к полнокровному бытию. Одновременно исподволь воспитываем в них сознание того, что человек может самореализоваться лишь в труде. Большинство ведь не допускали прежде и мысли о работе. Мы обучаем их нескольким специальностям: изготовлению мебели, музыкальных инструментов, ковров, одежды, обуви. Часть наших подопечных задействованы расположенным неподалеку сельскохозяйственным кооперативом… Подготовка к труду, повседневная воспитательная работа составляют сердцевину второго периода нашего курса. Он занимает около двух месяцев. В ходе третьего периода (его продолжительность примерно 20 месяцев) люди занимаются теми видами трудовой деятельности, о которых я говорил. И, конечно, мы делаем все, чтобы они до конца поверили в себя».

Получают ли они зарплату? Этот вопрос вызывает у собеседника улыбку. Как мне показалось, не без гордости он отвечает: при 8-часовом рабочем дне некоторые получают вдвое больше директорской зарплаты. Обычный же заработок равен ей. Мы считаем, подчеркивает он, что это реальный путь к самоутверждению, обретению веры в свои возможности, чувства, что человек вновь встал на ноги.

«И если уж мы заговорили о материальной стороне дела, – продолжает директор, – замечу: наша деятельность приносит ежегодно более чем пятимиллионный доход. Эти средства идут на расширение производства, укрепление базы. Постоянно ощущаем помощь государства: оно снабжает «учащихся» из расчета двести донгов на человека в месяц. Кстати, столько же выделяет на эти нужды из своих доходов и сама школа. И когда нам было предложено финансовое содействие со стороны городских властей, то мы сочли это уже излишним».

Итак, «школьники» неплохо зарабатывают. Но как они могут тратить эти деньги? В течение полугода, рассказывает Куанг Ван, они могут расходовать их здесь, в магазине и буфете, поскольку люди не имеют еще права покидать территорию. Затем получают возможность выйти в город на 24 часа – сперва раз в два месяца, затем раз в месяц, потом дважды в месяц и наконец раз в неделю. Это исключительно серьезный момент. Некоторые в такой ситуации поддаются соблазну, возвращаются к старым привычкам. Срок пребывания их в школе порой приходится продлевать с двух до трех лет.

Директор говорит негромко, внешне спокойно. Но за мягкими манерами чувствуется ярость в отношении тех, кто торгует наркотиками, толкает молодых людей на гибель. Эту злость в адрес торговцев «белой смертью» здесь культивируют. Они хотят, чтобы вы попали в зависимость от них, надеются сделать вас собственными рабами – эта мысль постоянно повторяется во время занятий с «учащимися». Нередко к опаснейшим веществам приобщают того, кто ослабил контроль над собой, выпив спиртного, продолжает Куанг Ван. Кое-кто полагает, что пару раз употребить наркотик безопасно, что это еще не создает пагубную привычку. Глубочайшее заблуждение! – твердо и чуть грустно произносит он.

Сколько «учеников» в школе? И как они попадают сюда?

800 человек, десятая часть из них – женщины. 20 процентов приходят сами, добровольно. З0 процентов приводят родственники. Остальных доставляют в принудительном порядке, отвечает собеседник. Вообще, наркомания – болезнь особая. Она передается не посредством болезнетворных микробов, а через знакомых, приятелей, друзей. Поэтому больного непременно следует изолировать, поместить в иную атмосферу, обязательно проникнутую искренней заботой о нем, глубоко человечным отношением к каждому, в каком бы тяжелом состоянии и неприглядном виде он ни поступил к нам. Новый «ученик» попадает не в сугубо лечебное заведение, он становится членом коллектива, преследующего одну цель.

«Вы ведь здесь не видите охранников в форме?» – неожиданно спрашивает Куанг Ван. Я отрицательно качаю головой. Да, продолжает он, вход и выход с территории контролируют наши активисты. Это и многое другое я почерпнул у вашего Макаренко, учеником которого имею смелость себя считать…

Наш разговор уже с четверть часа прерывают какие-то выкрики, напоминающие команды. В конце концов я вопросительно взглядываю на директора. Он жестом руки приглашает выйти на террасу. Группа людей в белой спортивной одежде занимается гимнастическими упражнениями. По команде тренера они, чуть присев, поочередно выбрасывают вперед руки, затем трут ладони, проводят ими по лицу, делают дыхательные упражнения.

Мы идем дальше. Несколько человек, сидя на циновках, возятся с корпусами гитар. Один из них зачищает деку шкуркой. Не отрываясь от работы, он рассказывает о себе. Зовут Нгуен Ван Лиен. 40 лет. Курил опиум. Пытался бросить, но это было выше его сил. Здесь семь месяцев. Чувствует себя так, как будто заново родился. Родные знают, что он тут. Теперь они за него спокойны. Уже строит планы на будущее, хочет создать собственную семью. А почему нет? Ремесло здесь освоил, а деньги пойдут уже не на проклятый опиум… К слову, несколько свадеб было сыграно в самой школе. Безалкогольных, разумеется.

Директор ведет меня к школьному музею. Стенды с образцами продукции, изготовленной в этих стенах. Подарки от друзей. Выписка из уголовного кодекса республики. Мне переводят: за тайное хранение наркотиков или торговые операции с ними полагается тюремное заключение от шести месяцев до пяти лет; в отягчающих случаях – до двадцати лет.

Мы переходим в другой зал. Тут расставлены стеклянные банки с сухими травами, листьями, кореньями – национальными лекарствами… «Но главное наше лекарство – любовь к этим людям», – улыбается Нгуен Куанг Ван. Явно именно это «главное лекарство» и позволяет здесь достигать поразительных успехов. На фоне того, что в клиниках на Западе, как говорил мне директор, удается вылечить лишь каждого пятого, из десятка «выпускников» Школы новой молодежи шесть или семь навсегда освобождаются от наркотического рабства.

В качестве постскриптума добавлю. К сожалению, публикация  в моем «Новом времени» о вьетнамской методике  исцеления наркоманов никого особо ни в Москве, ни в стране не заинтересовала, хотя журнал выходил массовым тиражом. Более того, когда я пытался привлечь внимание вроде как заинтересованных лиц, в телефоне слышал довольно кислую реакцию. Похоже, отпугивала необходимость собственной самоотдачи, да и коммерческой перспективы не просматривалось…

 

В поездке по сельским районам Юга любезно решил составить мне компанию местный коллега по имени Нгуен Винь. В тот день мы с раннего утра были в пути. Несколько часов провели в сельскохозяйственном кооперативе, растящем свиней, пообедали в городе Митхо с руководящими товарищами, причем коллега шепотом попросил меня произнести тост с соответствующими оценками собственных впечатлений. Потом побывали в редакции газеты «Апбак», обстоятельно обсудили и профессиональные проблемы, и назревшие перемены в стране. Мы продолжили путь, и тут прозвучал вопрос Нгуен Виня: «А что, не заехать ли нам на змеиную ферму?». То ли от переизбытка впечатлений, то ли от усталости и зноя, но я утратил бдительность и, не найдя достойной отговорки (вроде «мне хотелось бы еще полистать записи вечером в гостинице»), бодро кивнул.

Наша темно-зеленая машина, сделанная когда-то в Японии, немало повидавшая на своем веку и оттого весьма надежная, свернула с шоссе на проселок и уткнулась в ворота. Выскочил солдат в полной боевой экипировке. Мои спутники объяснились с ним, и нас пустили внутрь. Мощный каменный забор, смахивающие на казарму корпуса… Чувствуя мое недоумение, кто-то объяснил: «До освобождения страны здесь была военная база». Выясняется, что и теперь тут распоряжаются военные, другие, разумеется. Правда, командира в данный момент нет, но за ним сейчас пошлют, а пока – просим, вот наше хозяйство. Несколько молоденьких солдат сопровождают нас – то ли для охраны, то ли из респекта.

«Осторожнее, пожалуйста», – говорит предупредительный переводчик Тханг. Я оборачиваюсь, тут же ощущаю холодок в спине и мысленно говорю: «Ну вот, началось». Стараясь разглядеть получше приземистое здание, я сделал шаг назад и оказался над аккуратной бетонированной ямой метра полтора глубиной с отвесными стенками. На дне лежали две здоровенные змеищи. Я успел заметить, что одна была черная с белыми пятнами, другая – черная с желтыми. Видимо, чтобы меня как-то успокоить, один из солдатиков, отложив оружие, сиганул вниз и ловко поднялся обратно, держа вторую, черно-желтую, на согнутых руках и, улыбаясь, явно предлагал испробовать, сколь увесисто и, вероятно, сколь безобидно это пресмыкающееся толщиной в руку борца-профессионала. Мне очень захотелось к другим экспонатам, и я попросил показать что-нибудь еще.

«Нас просят зайти внутрь», – произнес Тханг, открывая дверь в темноватое помещение. В первый момент я лишь услышал громкое и разнообразное шипение. Когда глаза привыкли к полутьме, мне захотелось назад, к яме к черно-бело-желтыми. Потому что вокруг все пространство было заполнено сетчатыми клетками с кобрами. Чтобы развлечь гостя, их решили покормить, чем окончательно привели в состояние крайней ажитации. Один из солдат засовывал сквозь ячейки клетки небольших, сантиметров двадцать в длину, змей. Те, явно предчувствуя свою участь, всячески противились встрече с пастями кобр, которые молниями бросались на сетку, обнажая смертоносные зубы. Одна змейка все-таки вывернулась из рук солдата и проворно поползла по земляному полу к выходу. Но ее ловко перехватила выглядывавшая из-за дверного косяка девчушка лет трех. Цепко схватив извивающееся существо, она отнесла его к клеткам с кобрами и с сознанием выполненного долга вновь заняла наблюдательный пост у входа. «Дочка здешнего военнослужащего», – объяснили мне. Я воспользовался случаем, чтобы покинуть кишащее, как мне казалось, тысячами смертей помещение, и, выйдя на воздух, сказал что-то одобрительное юной укротительнице змей. Я действительно был ей благодарен за предоставленный предлог вырваться, не потеряв лица, из этого змеепитомника.

К счастью, кроме бесчисленных пресмыкающихся на ферме имелись и другие, более симпатичные обитатели – олени, медведи, обезьяны, вараны. «Есть у нас еще и пчелы, мы их называем “летающими аптеками”», – это уже мне говорил разысканный директор фермы майор Чан Ван Зыок. Военный врач, он получил приказ возглавить работу созданного в 1978 году «предприятия по производству медикаментов девятого военного округа» – так официально именуется «змеиная ферма». «У нас известно немало традиционных лечебных средств, – рассказывал майор, когда мы  зашли в комнату со множеством окон без стекол, как здесь принято, и уселись за длинным деревянным столом. – После освобождения Юга были приняты специальные решения партии о возрождении этих традиций. Ведь страна наша не богатая, у нас нет возможности покупать медикаменты за валюту. Конечно, во Вьетнаме выпускают и современные лекарства, но как весьма важная рассматривается и продукция нашего предприятия. Мы готовим сырье для известного у вас бальзама «Золотая звезда», для разных мазей на основе змеиных ядов, для пантокрина, других целебных снадобий. Работаем по методике известного нашего ученого Чан Киена, кстати, защитившего диссертацию в вашей стране».

«А как солдаты, проходящие здесь службу? Не боятся?» – «Поначалу боялись. Но и врагов когда-то боялись, – улыбается Ван Зыок. – И ведь преодолевали тогда все страхи… Мы их воспитываем, объясняем важность их дела. Это помогает им побороть страх». – «А как часто приходится “доить” змей?» – «Примерно раз в месяц… Между прочим, не все они у нас ядовитые. Неядовитые тоже идут в дело – мы варим из них специальные масла». – «А не бывает, что “пациент” сбежит из клетки?» – «Бывает, хотя и редко, – с улыбкой отвечает майор. И, похоже, для успокоения добавляет: – Да ядовитые змеи первыми и не нападают. Кроме королевской кобры, разумеется. Кстати, а вы не хотели бы отведать змеиного мяса?»

Мне довелось слышать, что это редкостный и чрезвычайно дорогой деликатес. Но как на грех мы пообедали, да и аппетит что-то здесь не появился. Я поинтересовался: не жаль ли подавать на стол «пациентов»?

«Не о них речь, – ответил майор. – Мы опускаем в болотце пару электродов – и центнер змеятины в нашем распоряжении». – «И где же это болотце?» – «Да за вашей спиной», – указал он на окно без стекла.

Обернувшись, я обнаружил начинающуюся чуть ли не у стены затянутую ряской жижу, скрывающую, как я представил, мириады пресмыкающихся. И в этот момент случилось то, чего я подсознательно ждал все это время. Что-то холодное и влажное коснулось щиколотки. Пружиной я взвился от стола. Грохот рухнувшего стула был перекрыт смехом присутствующих… Маленькая собачка, любимица майора, забралась под стол и решила поближе познакомиться с гостем, ткнув его своим влажным носом. Она явно не учла состояния, в котором он находился.

…Пора было хотя бы полдня посвятить чистому отдыху. Без интервью и опасной экзотики. Это явно почувствовали и мои заботливые опекуны из ханойского журнала, решив свозить меня на побережье, на теперь уже прославленный и у нас курорт Вунгтау. Тогда это место было больше известно как основной район нефтедобычи в стране. Но и просторных пляжей с мелким песком в стороне от вышек хватало, причем в то время еще абсолютно пустынных. По пути к морю останавливаемся у буддистского храма, название которого переводится с вьетнамского как «Дом чистой нирваны». Его еще называют Храмом лежащего Будды – вас действительно встречает его 12-метровая фигура из красного дерева, с иероглифами на стопах. Он как раз пребывает в блаженном состоянии нирваны. Храм знаменит и своим пятитонным колоколом, разделенная на несколько ярусов поверхность которого  украшена изящными барельефными письменами. Рядом, перпендикулярно к нему, подвешено солидное бревно. Можете загадать желание и, чтобы оно сбылось, толкните полено для удара, говорит мне Тханг. Я так и делаю. Раздается глубокий, долго не смолкающий звук. Впоследствии я узнаю, что загаданное желание сбылось.

…Мы выбрали тенистое место вдалеке от кромки воды, под обрывом – даже ноябрьское солнце жарило нещадно, а здесь была какая-никакая, а тень. Я долго наблюдал за волнами, скорее даже длинными, с километр, валами. Их мерный шум умиротворял. Но немыслимую мощь океанических волн я ощутил, когда пересек широкий пляж и поплыл им навстречу. Вернее, когда собрался повернуть назад к берегу. Поначалу вал помогал, но затем с пугающей силой влек за собой, в родной океан. Формально это, конечно, было Южно-Китайское море, фактически – Тихий океан. Надо сказать, что пришлось приложить все силы, чтобы добраться до спасительного песка. Как оказалось, за это время предусмотрительный Тханг сбегал за пивом. «Надо отметить ваш заплыв», – улыбнулся он, разливая из темных бутылок в пластиковые стаканы пиво Saigon. В них же он клал крупные бесформенные куски сероватого льда, принесенные в отдельной плошке: только так можно было тогда охладить пиво. «Соскучились, наверное, по своим? – проговорил он. – Домой, должно быть, тянет?..» – «Тянет, конечно… Да только и с Вьетнамом не хочется расставаться».



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: