18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Театральные байки

Мой звёздный театр. Часть первая

Смешного бояться — правды не любить.

И.С. Тургенев

Центральный театр Советской Армии, куда меня приняли в 1956 году после окончания Щукинского училища, был уникален во многих отношениях. Прежде всего впечатляло огромное здание, построенное архитектором Алабяном в форме пятиконечной звезды. Оно располагается на площади Коммуны (ныне площадь Суворова) на возвышении, множество мощных колонн и широкие ступени придают зданию особую торжественность.

Руководил театром классик современной режиссуры, выдающаяся личность — Алексей Дмитриевич Попов. Это была звездная пора в истории ЦТСА. Тогда на его сцене шли такие замечательные спектакли как «Укрощение строптивой», «Давным-давно», «Учитель танцев», «Поднятая целина», «Ревизор», «Варвары», «Гибель эскадры», в которых блистали своим ярким талантом Любовь Добржанская, Андрей Попов, Александр Хохлов, Петр Константинов, Александр Хованский, Антонина Богданова, Антоний Ходурский, Владимир Ратомский, Константин Насонов, Даниил Сагал, Николай Сергеев, Никифор Колофидин, Людмила Фетисова, Марк Перцовский, Людмила Касаткина, Нина Сазонова, Вячеслав Сомов, Владимир Зельдин, Петр Вишняков, Владимир Сошальский, Михаил Майоров, Валентина Попова. Они были любимцами публики и, несмотря на то, что в общей сложности большой и малый зал вмещали 2200 (!) зрителей, у входа в театр постоянно слышалось: «Нет ли лишнего билетика?»

***

Человек громкой театральной и экранной славы, всенародного обожания, Андрей Алексеевич Попов в жизни был застенчив, уравновешен, интеллигентен. Сын великого режиссера Алексея Попова. Народный артист СССР, Лауреат Государственных премий... Никакие высокие звания, никакие иные привилегии не смогли изменить его характер. Театру был предан до самозабвения. Не полагаясь на Богом данный талант, над каждой ролью трудился, искал в ней все новые и новые краски даже тогда, когда спектакль уже шел на сцене. На съемочную площадку, в репетиционный зал всегда приходил хорошо подготовленный.

1964 год. Выездная редакция «Радиостанции “Юность”» путешествует по Целинному краю. Передачи готовились в полевых условиях и самолетной оказией отправлялись в Москву, где они с пылу с жару шли в молодежный эфир. Выпуски получались живые, веселые, ведь что ни день, то какие-нибудь приключения.

Слева направо: журналист Олег Козополянский, артист ЦТСА Борис Зубов, артистка Росконцерта Елена Камбурова, композитор Кирилл Акимов, артист Театра Моссовета Владимир Шурупов.

Андрей Алексеевич очень любил свою семью, свой дом, обожал всякую живность, особенно собак. Нравилось ему посидеть в тихой дружеской компании без затей, без галстуков, в домашних тапочках, пропустить по чарочке, закусив селедочкой и квашенной капусткой. Тогда он становился разговорчивым, читал стихи, вспоминал не то чтобы смешные, но очень трогательные эпизоды из своей жизни. Один мне особенно запомнился.

БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЙ

В начале 20-х годов семья Поповых жила в Томске. Это было очень трудное время. Голод, холод, налеты всяких банд. А тут еще и холера разразилась.

Маленькому Андрюше мама постоянно твердила, чтобы он непременно мыл руки перед едой и ни в коем случае не пил сырую воду. Она старалась не выпускать мальчика на улицу, боясь страшной заразы, но чтобы ребенок не остался без свежего воздуха, разрешала погулять возле дома. Сама же, делая домашние дела, присматривала за ним в окно.

Вот так однажды Андрюша гулял во дворе. Накануне прошел сильный дождь и натекла большая лужа. Вдруг малыш видит, что к краю лужи подлетел воробей и стал внимательно вглядываться в воду. Андрей тут же набрал мелких камушков и начал бросать в воробья. Это увидела мама, вышла на улицу и заругала сына: «Разве можно обижать беззащитных птичек? Так поступают только жестокие, бессердечные дети». Она строго приказала идти в дом, раздеться и встать в угол.

Андрюша стоял в углу и безутешно плакал, пытаясь что-то сказать в свое оправдание. Но мама даже слушать не стала.

Прошло какое-то время. Мальчик уже должен был успокоиться, а он все стоял в углу и размазывал по щекам бегущие слезы. Удивленная мама первая пошла на мировую, спокойно объясняя сынишке, что тот наказан справедливо. И никогда впредь чтоб не смел бросать камушки в птичек. «Но мамочка... — зарыдал еще пуще малыш. — Воробушек хотел пить сырую воду, мог заболеть холерой и умереть, а я... я... должен был его спасти!»

СТРАШНЕЕ СТАЛИНГРАДСКОЙ БИТВЫ

Чего только не случалось за нашу долгую актерскую жизнь! Вспоминается такой эпизод с Андреем Поповым. Идет спектакль «Смерть Иоанна Грозного», где Попов гениально играет главную роль. В этом спектакле я поначалу не был занят, но часто его смотрел. Сижу с ребятами в гримерной, жду начала, чтобы спуститься в зал, вдруг подбегает ко мне помощник режиссера, сильно встревоженный.

— Борис Павлович! Не пришел молодой артист, который играет гонца. Выручайте!

— Но я же ни текста, ни мизансцен не знаю... Да и пьеса-то в стихах...

— Да текста-то там всего две реплики, но очень важные. У вас память хорошая. Сколько раз нас выручали! Больше некому...

Ну, что ж, надо так надо. На меня надели костюм гонца (хорошо, что подошел по размеру), принесли пьесу. Пока облачался в кольчугу, прилаживал латы, гримировался, помреж читал текст сцены, суть которой в том, что гонцы, присланные князем Шуйским, докладывают царю о победе русского войска после осады Пскова. Первый гонец рассказывает о самой битве, после чего Грозный обращается ко второму гонцу и спрашивает:

— А сколько литовцев полегло?

Гонец:

Примерным счетом,

Убитых будет тысяч до пяти,

А раненых и вдвое.

Царь:

А сколько ихных

С начала обложения убито?

Гонец:

В пять приступов

Убито тысяч с двадцать.

Да наших тысяч до семи.

Пошла наша сцена. Судорожно повторяя текст, выбегаем и падаем на колени перед Великим Государем. С первым гонцом все прошло хорошо. Теперь царь спрашивает меня:

— А сколько литовцев полегло?

Я громко отвечаю:

Примерным счетом

Убитых будет тысяч двести,

А раненых и вдвое.

Мгновенно понимаю, что перепутал реплики, а главное вместо 20 тысяч шарахнул 200 тысяч. Мучительно думаю, как же быть со второй репликой?

А Великий Государь с озорным удивлением продолжает допрос:

— А сколько ихных

С начала обложения убито?

Я решаю немедленно убавить потери.

— В пять приступов убито тысяч пять,

И наших ... тоже много.

Стоя на коленях и уткнувшись в пол, бормочу: «Господи! Что ж это я наговорил?»

Царь подходит ко мне и, похлопывая по спине, тихо говорит: «Ну, братец, ты хватил! Это ж пострашнее Сталинградской битвы!» Все, кто был на сцене, хохотали, уткнувшись в высокие воротники. Смеются до сих пор, вспоминая про Сталинградскую битву при Иване Грозном.

УБЕДИЛ ВЗВОД «УГОЛОВНИКОВ»

Неожиданен, незабываем, неотразим слуга Захар, которого сыграл Андрей Попов в прекрасном фильме Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни И.И. Обломова».

Никита Сергеевич не сразу представил маститого, значительного, интеллигентного Андрея Алексеевича в роли дремучего стража покоя своего барина Ильи Ильича. И хотя это было против установленных им принципов смотреть актера на пробах, Михалков все же решил пригласить Попова на студию, чтобы повнимательнее к нему приглядеться. Уж очень был далек внешний облик благородного, импозантного артиста от задуманного персонажа.

Вот как вспоминает режиссер Никита Михалков о том, что было дальше.

«Оставив Андрея Алексеевича в гримерной, я ушел в павильон готовиться к съемке. Первое потрясение было, когда Попов, уже в гриме, пришел на площадку: лысина, нечесаные баки по щекам, отвисшая губа... От того актера, с которым я знакомился, которого знал по фильмам последних лет, не осталось и следа. Я попросил Андрея Алексеевича сесть перед камерой и просто посидеть, ничего не играя. А сам попросил оператора потихоньку включить камеру. Это мне дает возможность потом увидеть актера в полном покое.

Андрей Алексеевич спокойно сидел на стуле, разглядывал людей, суетящихся вокруг, и вдруг он тихонько зарычал, как может рычать старый ленивый пес, которому лаять лень, а службу исполнять надо. Это было так неожиданно, так просто и точно, что для меня вопрос о том, кто должен играть Захара, был решен. Уже одна эта находка делала характер обломовского слуги совершенно видимым, ощутимым.

Теперь дело было за согласием Андрея Алексеевича побриться наголо, ибо все накладки, которые ему сделали, были плохи и вообще я придерживаюсь мнения, что чем больше используется естественный вид актера, тем лучше.

Тут нашла коса на камень. Сниматься Андрей Алексеевич соглашался, а вот бриться наголо — ни в какую, объясняя это тем, что у него много спектаклей, да и вообще мало радости ходить по городу и в присутственные места с видом уголовника.

Я обещал, что мы сошьем ему парики на все спектакли и даже для жизни сошьем ему парик такой, что никто ничего не заметит. «Нет, нет, нет. Сниматься хочу, но бриться не буду», — твердо отвечал мне Попов.

И тогда, рискуя быть проклятым своей группой, но твердо веря в озорной и азартный актерский характер Андрея Алексеевича, я пошел на отчаянную авантюру: вся мужская часть съемочного коллектива (включая меня, Адабашьяна, оператора Лебешева) побрилась наголо под бритву.

Когда Попов в очередной раз пришел в группу и увидел перед собой взвод «уголовников», он расхохотался, и мы тут же пошли в гримерную, где ко всеобщему удовлетворению его лишили прекрасной шевелюры».

ПОДАРОК С ДОБАВКОЙ

При всей впечатляющей внешности Андрею Попову были свойственны озорство и мальчишество. Он с удовольствием принимал участие в розыгрышах и делал это тонко, артистично.

14-го июня — в день рождения Владимира Сошальского, наш театр находился на гастролях в Караганде. Каждый думал о подарке для именинника. Какой-нибудь сувенир купить — дело нехитрое. Но он непременно должен быть либо с намеком, либо смешным. Мы с Андреем решили объединиться. Долго думали, как бы схохмить. Наконец, идея родилась. Володя — страстный любитель восточных блюд и сам отменный повар. Хороший плов без казана не приготовишь. Значит, несем ему в подарок казан, который купим на базаре. Настоящий, а не ширпотребовский. Непременно вместительный, с тележное колесо, чтобы еле допер... Впечатляюще, но смеха мало. Тогда Андрей пообещал дотянуть до хохмы, только дать ему немного времени на осуществление замысла.

Интересно было наблюдать за этим громадным, серьезным человеком, главным режиссером известного театра. В его глазах лукаво запрыгали бесенята. Он, довольный собой, потирал руки и улыбался своим тайным мыслям.

Незадолго до сбора за столом у Сошальского, Андрей тащит ко мне в номер огромный казан с крышкой. Поставил его на стол. Я приподнял крышку и увидел на дне казана внушительную кучу кабачковой икры и клочок смятой туалетной бумаги. Это было неожиданно и смешно. Довольный собой Попов попросил меня упаковать подарок и непременно перевязать его розовой ленточкой. А сам побежал по какому-то срочному делу.

Мальчишник в полном разгаре. Пьем тосты за здоровье именинника. Гости поочередно дарят подарки, которые всеми и особенно хозяином принимаются на ура. Наконец, встаем мы с Андреем, берем в два обхвата сверток и, отодвинув тарелки, ставим его перед Сошальским. Он начинает развязывать розовую ленточку, разворачивать афиши, в которые упакован подарок. Казан на всех произвел внушительное впечатление. Подозревая, что это еще не весь подарок, Володя приподнимает крышку, все заглядывают внутрь и начинают громко хохотать. Довольный произведенным эффектом, смеется и Андрей Попов. Но тут Сошальский достает из казана нарядную открытку, читает ее и, загоготав, спрашивает у Андрея: «А ты текст поздравления-то читал?» Андрей, с детски растерянным лицом, отвечает: «Нет, текст сочинял он — показывает на меня — я не успел».

Сошальский громко читает поздравление:

Для товарищей и другов

Приготовь в нем вкусный плов.

Придумал хохму Боря Зубов,

А... наклал — Андрей Попов.

Теперь уже хохот был гомерический. Громче всех смеялся Попов.

***

Уникальность ЦТСА состояла еще и в том, что в составе труппы было много молодежи, которая, как это часто случается в прославленных театрах, не сидела годами на «скамейке запасных игроков», а работала на сцене. Нам доверялось не только участвовать в массовках, но играть заметные эпизоды и даже главные роли. Старшие относились к нам по-родительски тепло, заботливо, а мы боготворили их и старались всегда молча держаться поблизости, чтобы услышать рассказы о прошлых театральных временах, смешные и грустные истории, без которых не обходится жизнь артиста. Конечно, высоко ценился талант, но не меньше ценился и юмор. Удачно сказанная реплика, смешное замечание, шутка, добрый розыгрыш тут же становились известны всем. Редкий день обходился без улыбки, которая брала верх над всякими невзгодами.

Центральный театр Советской Армии еще и потому был особенным, что подчинялся, не как все другие театры, Министерству Культуры, а Министерству Обороны. Всеми делами (кроме художественных, творческих) ведал не директор, а начальник. К тому же была и до сих пор существует команда военнослужащих театра, куда зачисляли выпускников театральных вузов, где днем они проходили военную подготовку, а вечером, по мере надобности, принимали участие в спектаклях. Иногда солдат, закончив службу в команде, сразу же зачислялся в состав труппы. С довоенных времен по нынешний день более двух тысяч артистов очень и не очень знаменитых прошли солдатскую службу в ЦТСА, считая ее дополнительной школой мастерства.

ГЕНЕРАЛ ПАША

В то время, когда я пришел в театр, начальником был генерал Савва Игнатьевич Паша, о котором до сих пор ходят легенды. Он долгие годы служил политработником в действующей армии, прошел всю войну. К искусству, тем более театральному, никогда никакого отношения не имел. Человеком был добрейшим, умным, с юмором. Он наверное и сам не подозревал об этом, но в недрах его широкой светлой души жил артист недюжинного таланта. Оказавшись в совершенно незнакомой ему среде, Савва Игнатьевич сразу же полюбил театральное дело и всеми силами помогал ему. К артистам относился с уважением и обожанием. Они платили ему тем же.

Генерал Паша был невысокого роста, плотный, с округлым животиком. Седоватые негустые волосы тщательно расчесывал на безупречный пробор. Говорил с заметным украинским акцентом, что помогало артистам удачно его пародировать. Савва Игнатьевич никогда не обижался на шутки, даже нередко сам над собой подтрунивал.

Например, возвращается с футбольного матча (он был страстным болельщиком ЦДКА) и, смеясь, рассказывает:

— Гарно сыграли сегодня наши хлопцы. Я даже орав, аш охрып малэнько. А впереди меня на трыбуне сидев пацаненок. Он шибко болел за «Дынамо». Орав ще громче меня. Когда армейцы забывали у ворота гол, он чуть нэ плакал с досады. Вдруг дынамовцы забывають нам дулю. Тот малец поворачивается ко мне, хрясь кулачком в мой гэнэральскый кытэль: «Ну, шо? Съел? Пузырь!» Ну, я хохотав!

При всем добродушии и симпатии Саввы Игнатьевича к работникам разных цехов, к нам, артистам, он был очень строгим начальником, крепко держал дисциплину. Такой случай, как замена спектакля по каким-либо причинам, воспринимался руководством театра серьезным ЧП. Но однажды произошло это чрезвычайное происшествие. В тот вечер на малой сцене должен был идти популярный у зрителей спектакль «Камни в печени». Исполнитель главной роли Народный артист СССР Петр Константинов вдруг днем почувствовал себя очень плохо, и его на скорой помощи увезли в больницу. Дублера на роль не было, ввести нового исполнителя за такой короткий срок абсолютно невозможно. Объявляется замена.

Собираемся в длинном актерском фойе, так называемой «кишке» и обсуждаем ситуацию. Появляется генерал Паша, подходит к большому трюмо и, осмотрев свое отражение, начинает тщательно причесываться. К нему подбегает актриса Генриетта Островская, быстро и взволнованно говорит:

— Савва Игнатьевич! Как же так получается? Вы на всех собраниях твердите, что у нас большое число актеров, что многие мало играют...

Слушая взволнованную речь Островской, генерал совершенно спокойно продолжает оглядывать себя в зеркало, приводя в идеальный порядок пробор. Закончив ритуал с прической, он обращается к Генриетте:

— Товарищчь Островская! Вы у корнэ нэ правы. У нас труппа большая, а АРТЫСТОУ — мало. — Повернулся и пошел в свой кабинет.

Кабинет начальника ЦТСА представлял впечатляющее зрелище. Большой круглый зал. На стене огромный портрет вождя. Высокие окна в дорогих портьерах. На полу широкая ковровая дорожка. Мягкая кожаная мебель. Громадный рабочий стол начальника театра находился в глубине кабинета, у противоположной стены от входа. Фигура небольшого роста буквально утопала в кресле, а если он, как обычно, читал газету, то вошедшему совсем не был виден.

В театр часто приходили военные люди самых высоких званий и рангов. Савва Игнатьевич радушно приглашал их в свой кабинет побеседовать и немного расслабиться.

Однажды, в 1949 году, когда в театре шел спектакль «Южный узел», гостем генерала Паши был полковник из Минобороны. В начале и в конце спектакля были сцены со Сталиным, которого играл Народный артист Хохлов. В гриме и в форме он был очень похож на вождя, а при несильном освещении — просто живой Сталин.

В антракте Савва Игнатьевич пригласил к себе в кабинет артиста, усадил за свой стол и куда-то вышел. Хохлов-Сталин взял лежащую на столе газету и стал спокойно ее просматривать. Начальник же театра в это время нашел знакомого полковника:

— Я прошу вас зайти ко мне у кабинэт. Мне очень надо погутарить с вамы, да и по чарочке коньячку пропустым. Идыте, я через мынуту буду.

Полковник входит в кабинет и вдруг видит у противоположной стены огромного кабинета за столом сидящего в маршальской форме Сталина. От такого потрясения полковник попятился назад, пошатнулся, чуть не теряя сознание, но тут его подхватил под руки наблюдавший эту сцену и лукаво улыбающийся Савва Игнатьевич Паша.

А вот эта история была рассказана мне замечательным артистом нашего театра Владимиром Сошальским. Случилась сия история, когда Володя служил в команде, о которой я уже упоминал. Закон там был железный: ни под каким видом без разрешения начальства не отлучаться ни из театра, где служивые появлялись на сцене, ни из казармы, где проходили военную подготовку, изучали устав, спали. Но Володя — натура свободолюбивая и своенравная — очень часто нарушал закон. И в этот раз тайком солдат Сошальский после спектакля вместе с друзьями отправился пображничать в ресторан. Скудных финансов хватило только на селедку с картошкой и салат из квашенной капусты. Основная часть суммы пошла на выпивку.

Сидят молодые люди, увлеченно спорят об искусстве... вдруг из зала слышится: «Сошальский!» Володя внимательно оглядывается и видит, что за дальним столиком сидят солидные мужчины и один из них пальцем подзывает его к себе. Но сановная гордость в артисте родилась раньше его, и Сошальский, сочтя этот жест неуважительным по отношению к себе, демонстративно отворачивается. Снова, уже громче, раздается призывное: «Сошальский! Подите сюда!» Еще раз посмотрев на незнакомого человека, Володя высокомерно пожимает плечами и не трогается с места.

Время позднее. Посетителей вежливо просят заканчивать ужин. При выходе, возле столика с посудой и приборами, Володю останавливает тот самый человек и строго спрашивает, почему он не подошел, когда его звали. Слабая закуска и изрядная выпивка довели Сошальского до куража и он задиристо отвечает, мол, кто ты такой, чтоб мной командовать? Слово за слово, на повышенных тонах... Володя хватает со столика вилку, пыряет «собеседника» пониже спины и вместе с друзьями бросается к выходу.

Утром после поверки раздается четкий голос старшины: «Рядовой Сошальский! Шаг вперед! К начальнику театра!»

Генерал Паша сидит в большом овальном кабинете за письменным столом и, развернув полосы, читает газету, из-за которой его не видно.

Володя останавливается в дверях и докладывает:

— Товарищ генерал, по вашему приказанию рядовой Сошальский прибыл.

Газета не шелохнулась. Тогда солдат, щелкнув каблуками сапог, еще громче докладывает:

— Товарищ генерал, рядовой Сошальский по вашему приказанию прибыл!

Ноль внимания. На сей раз прибывший делает три громких шага вперед и во всю силу мощного голоса докладывает о себе.

Газета опускается. Генерал поверх очков строго смотрит на солдата.

— Ну, шо ты орешь? Чи шо я глухой? Ну, прибув и стой. — Глубоко вздохнув, покачав головой, Савва Игнатьевич продолжает: — За шо ж Бог мини послав таких солдатив? Шо ж вы думайтэ, шо я нэ знаю, шо вы у самоволку ходытэ, у рэсторации водку жретэ, усякие дэбоши учиняетэ? Усе я знаю. Но шобы гэнэралу вылку у жопу вставлять — вот того я нэ бачил. Да, да, Сошальскый. Гэ-нэ-ра-лу!

Опешивший Сошальский делает попытку объяснить, как это вышло. Но Паша кулаком по столу:

— Молчать! Значит так: За то, шо у самоволку ходылы — трое суток ареста! За то, шо у рэсторации водку пилы — еще трое суток ареста, за дэбош — еще трое суток ареста! За то, что гэнэралу вылку вставил — пять суток ареста. Итого четырнадцать суток ареста. Идытэ, Со-шаль-скый!

Тот поворачивается, идет к выходу. Вдруг у самой двери Паша его останавливает. Володя поворачивается и видит совершенно другого человека. Куда девалась суровость? Озорной, хитроватый взгляд.

— Ну як же ш ты гэнэралу вылку у жопу вставыл?! А?!! — И заливисто засмеялся.

Да, тот настойчивый человек в ресторане, действительно, оказался генералом, только на сей раз он ужинал в штатском.

Сурово наказав своего подчиненного, Савва Игнатьевич приложил все усилия, чтобы спасти виновного от большой неприятности.

***

После генерала Паши начальником театра Советской Армии был полковник Царицын, его сменил полковник Антонов. И среди артистов ходила такая шутка, что, мол, в театре были разные периоды — пашизм, царизм и антоновщина. Секретарем же при всех этих начальниках оставалась любимая всеми уже немолодая, маленького росточка Прасковья Тимофеевна Бек. Александр Евгеньевич Хохлов спокойно и торжественно как-то изрек: «Паши, цари приходят и уходят, а беки остаются».

Однако справедливости ради надо сказать, что, когда Савву Игнатьевича отправили на пенсию, мы искренне сожалели, расставаясь с таким ярким незаурядным человеком.

***

Нашим театром велась большая военно-шефская работа. Выезжая на гастроли, особенно если они проходили в отдаленных городах, мы старались побывать с концертами в самой глухомани. Нас ждали на пограничных заставах, выступали мы на просторных палубах крейсеров, в клубах летных частей и военных гарнизонов. Для солдат, матросов, офицеров и их семей увидеть артистов из самой Москвы было в диковинку.

В гарнизонах нас первыми встречали ребятишки. Они, как пчелы, облепляли автобус, с любопытством разглядывая живых артистов и театральный реквизит. Им не терпелось узнать, какое их ожидает представление. Нас засыпали вопросами. С улыбкой вспоминаю пацаненка лет шести, который, дергая меня за рукав, громко спрашивает:

— Дядь! Дядь! Ты настоящий артист?

— Да!

— Ух, ты... А ну-ка кувыркнись!

Наверное, в представлении детворы артисты — это плясуны, акробаты, клоуны. Что такое драматический актер, представления не имели даже иные взрослые. В доказательство приведу одну сценку, разыгравшуюся у меня на глазах.

Артистов, вышедших из автобуса, обступила группа молодых солдат. Среди нас была замечательная Антонина Павловна Богданова, нежно любимая всеми нами, известная зрителям по фильму «Летят журавли», где она играла бабушку, запомнилась Антонина Павловна в фильме «Председатель» в роли старой, мудрой колхозницы. К ней подошел солдат, по говору угадывалось, что он из южных краев, и стал бойко задавать ей вопросы.

— Вот вы артистка. А в чем заключается ваша работа? Как вы ее делаете?

Антонина Павловна рассказывает, что писатель пишет пьесу, в театре ее читают, потом режиссер распределяет роли и начинаются репетиции. Когда все артисты выучат роли, спектакль играют на публике...

— Это я понимаю, шо вы читаете, слова учите, играете... А работаете-то вы когда?

— Так вот это и есть наша работа. Мы же не просто ходим по сцене, мы рассказываем людям какую-нибудь интересную историю, — старается как можно доходчивее объяснить труд артиста Антонина Павловна. — Люди, которые смотрят на нас, переживают вместе с нами. Они иногда плачут, иногда смеются, а иногда и про свою жизнь задумываются...

— Аха… — кивает головой солдат. — Дило ясно. Я так разумию, шо работа ваша не шибко трудная, она даже легкая... Тильки надо умэть!

ВСЕГДА В ЭТО ВРЕМЯ

Фаина Георгиевна Раневская любила при случае повторять один из своих афоризмов: «Я жила со многими театрами и ни разу не испытала чувства удовлетворения». Действительно, Раневская работала в нескольких театрах и везде вписала золотую строку в их историю.

В ЦТСА Фаина Георгиевна блестяще сыграла несколько ролей, среди которых была и Васса Железнова.

Здесь же прозвучала одна из ее хлестких реплик, ставших известной всей театральной Москве.

Случилось это на репетиции спектакля «Гибель эскадры». Ставил спектакль Юрий Александрович Завадский. В этот день репетиция шла очень трудно. Режиссер никак не мог добиться от артистов правильного выполнения поставленной им задачи. Наконец, отчаявшись, он сломал карандаш, бросил его на пол и с криком: «Всё ужасно! Пойду повешусь!» — стремительно выбежал из зала.

Артисты в панике забегали по сцене, не зная, что им делать.

Одна Фаина Георгиевна, хорошо знавшая характер Завадского, сохраняла абсолютное спокойствие.

— Граждане! Бросьте паниковать! С Юрием Александровичем ничего не случится. Просто он всегда в это время ходит в туалет.

Нервное напряжение сменилось громким смехом.

ВОКРУГ ЗАБОРЧИКА

Известный режиссер Платон Лесли поставил несколько спектаклей в Театре Советской Армии. Был он режиссером во МХАТе, ставил в разных городах и многие его постановки шли с успехом долгое время.

Одной из особенностей Лесли было то, что он говорил так, будто его рот плотно забит кашей. Зная этот свой недостаток, он привык говорить мало и всегда конкретно по делу.

А в молодости он работал помощником режиссера у К.С. Станиславского. Это было время, когда в театральный мир триумфально входила знаменитая система Станиславского. Каждая репетиция Константина Сергеевича являлась практическим и теоретическим уроком для артистов и всех работников театра.

Однажды, когда приближалась сдача спектакля и репетиции уже шли в декорациях, при открытии занавеса Станиславский увидел, что небольшой забор стоит не так, как следует, примерно на метр-полтора правее от нужного места.

Константин Сергеевич твердым окриком «Стоп!» остановил репетицию и попросил всех участников и весь технический состав спектакля выйти на сцену и стал как всегда, темпераментно, увлеченно говорить:

— Вот посмотрите на сцену. Забор стоит на метр правее, чем нужно. А почему забор должен стоять на метр левее? Да потому что артисту необходимо быстро, очень быстро подойти к открытому окну и сообщить важную новость.

Все исполнители, рабочие сцены, монтировщики, реквизиторы и помощник режиссера стоят на сцене и внимательно слушают. Станиславский продолжает:

— А если во время действия забор будет стоять вот так, как он стоит сейчас, то артист вынужден будет делать длинный обход и его внутреннее состояние тревоги может ослабевать. Это губительно подействует на всю ситуацию.

Тирада великого режиссера продолжалась еще минут 10. Внимание всех не ослабевало.

— Вот к чему может привести в нашем деле даже маленькая неточность в оформлении. Поэтому я призываю вас к более серьезному отношению ...

Вдруг среди тишины раздается громкий голос помощника режиссера Платона Лесли; с его специфической дикцией:

— Контантин Тергеиць! И это вы втё натцёт заборцика?

УГОЛЕК НИКИФОРА

Одним из выдающихся артистов нашего театра был Народный артист России Никифор Григорьевич Колофидин. Родом он из далекой Сибири, рос в бедной семье, где ребятишкам даже в школу ходить было не в чем. Едва выучившись грамоте, ушел на заработки. В Красноярске взяли его котельщиком. Город большой, по праздникам много развлечений. Особенно увлек молодого рабочего театр. Среди красноярских комсомольцев очень популярны были ансамбли «синеблузников». Скоро Никифор стал известным сочинителем и исполнителем сатирических куплетов. А потом судьба привела его в театр. Долгие годы он работал в Хабаровском драматическом театре. Его знал и любил весь город, а когда Никифор Колофидин ехал в машине, постовые милиционеры отдавали ему честь.

У него был внушительный вид. Мощный, кряжистый с рыкающим басом. К нам в театр он пришел уже после войны. Жаль было расставаться с Хабаровском, но и очень хотелось поработать с великим режиссером Алексеем Дмитриевичем Поповым. Никифор Григорьевич сразу влился в коллектив, сыграл много интересных ролей от чеховского Лопахина до фельдмаршала Кутузова в «Давным-давно». Уже одно то, что ему было доверено возглавлять товарищеский суд, суд чести — говорит о его высоком авторитете в театре. Вместе с тем Никифор Григорьевич обладал великолепным чувством юмора. Шутил мягко, ни для кого не обидно.

Вспоминается такой случай. Артиста Александра Петрова ввели в пьесу Штейна «Океан» на главную роль. Для Саши Петрова это было серьезным и радостным событием и он заранее пригласил нас, некоторых участников спектакля, «обмыть» роль. Ну, что ж, дело это для служителей Мельпомены законное и святое. Да вот беда: спектакль заканчивался довольно поздно. «Не нарушать же традицию! Приказываю быстро разгримироваться и в 23.00 сбор на служебном входе!» — пробасил Колофидин, который играл в спектакле адмирала. Приказ мы выполнили, прибежали в ресторан Дома Советской Армии и сели за пустой столик. Осмотрелись. Почти все столики пустовали. Ресторан готовился к закрытию.

Подбежавший официант узнал нас, но сокрушенно развел руками — «Поздновато! Но для таких гостей уж постараюсь. Главное — успеть взять графинчик в буфете, а с закуской что-нибудь придумаем», — утешил он нас и поспешно скрылся.

Через несколько минут на столе появилась водка, рюмки. Мы облегченно вздохнули и стали ждать второго появления официанта. Расслабившись, стали обмениваться впечатлениями, поздравлять Сашу с успехом. Разговор затягивался, а закуска не появлялась. Никифор Григорьевич, густо крякнув, предлагает все же выпить. Именинник смущенно просит подождать подкрепления, а то, мол, на голодный желудок развезет.

Еще поговорили. На столе по-прежнему ничего, кроме водки. Колофидин, нажимая на басы, настаивает пропустить по первой рюмке.

— Никифор Григорьевич, но ведь ни запить, ни закусить, даже занюхать нечем, — жалуется Саша.

Колофидин вскинулся.

— Как это нечем? А под уголек?

— Какой уголек? — удивляемся мы.

— Да вы что, мужики? Столько лет живете на свете, а под уголек никогда пить не пробовали?.. Это же такая вкуснятина!

С этими словами Никифор Григорьевич разливает по рюмкам водку. Потом достает коробку спичек, зажигает одну. Пока она горит, опрокидывает рюмку в рот, гасит спичку и, смачно вдыхая ее дымок, закрыв от удовольствия глаза, наконец, шумно выдыхает: «Ф-ф-у-у! Замечательно! Так пили в старину сибирские котельщики!»

Когда появился хлеб и скудная закуска, графинчик был пуст, а над столом витал сизый дымок. Нам, веселым балагурам, ничего не оставалось делать, как послать официанта за новым графинчиком.

***

Спектакль по пьесе Захара Аграненко «Живет на свете женщина» в постановке известного режиссера Бориса Эрина долго был в репертуаре театра Советской Армии. Главную роль играла Народная артистка РСФСР Вера Капустина, не только талантливый, но и прекрасной души человек. Я играл ее возлюбленного, а затем мужа. Моим отцом по пьесе был Никифор Григорьевич Колофидин. Спектакль шел на большой сцене с живым оркестром.

В финале второго акта между мною и Капустиной по ходу драматического сюжета происходит напряженная сцена, в которой героиня обвиняет меня в неблаговидном поступке, дает мне пощечину и в слезах убегает. Я же остаюсь в растерянности, пораженный такой жестокой несправедливостью. Говорю: «Я ни в чем не виноват! Ведь я же люблю ее! За что же она так со мной?..»

Оркестр начинает тревожное тремоло, которое нагнетает душевные переживания героев. Сзади меня стоит мой отец — Колофидин. Он нечаянный свидетель только что произошедшей сцены. Сокрушенно качая головой, он с презрением бросает мне: «Эх, ты! Да будь моя воля, я бы тебе еще не так врезал, сопляк ты эдакий!» После его гневной тирады громко звучит оркестр, идет занавес.

Бог весть, что случилось с нашим уважаемым Никифором Григорьевичем на сей раз?! Представьте себе: я стою на переднем плане посреди сцены и слышу сзади себя густой хрипловатый бас: «Эх, ты! Да будь моя воля, я бы тебе еще не так врезал...» Дальше — пауза, кряхтение, громкий рык разгневанного «отца»: «Врезал бы тебе. ... у-у-ух, насморк ты эдакий!»

До сих пор не могу понять, как я удержался, чтобы не прыснуть от хохота прямо в зал. Зато в оркестровой яме творилось что-то невообразимое. Музыканты не могли нормально играть. Всех нас спас быстро задвинувшийся занавес.

Борис Зубов

Продолжение следует...



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: