18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Театральные байки

Мой звёздный театр. Часть вторая

ВЕРТЕП СОШАЛЬСКИХ

Владимир Сошальский — талантливейший актер, незаурядная личность — на всю Москву и Питер, где оглушительным успехом начиналась его театральная карьера, славился еще и большим умением разыграть кого-нибудь, изобрести мистификацию, создать смешную ситуацию. Делал он это всегда по-доброму, потому как сам по характеру доверчив и простодушен. Именно из-за этих, редких по нынешним временам качеств, Володя частенько попадал в курьезную историю. Причем над собой смеялся охотнее, нежели над другими.

Читатель уже знает, как чехвостил солдата Сошальского начальник театра генерал Паша за «дэбош у ресторации». А вот другой случай.

Владимир Борисович снимался на Киевской киностудии. День выдался тяжелый, суматошный. Артист устал. Придя в номер гостиницы, Сошальский принял душ и стал накрывать ужин, для которого все уже было припасено заранее и находилось в холодильнике. Он расстелил салфетку, положил прибор, поставил рюмочку. Не торопясь, нарезал закуску, достал холодную со «слезой» бутылочку... и в этот момент его сильно качнуло, он едва удержался на ногах. Медленно подошел к окну. Перед глазами все плыло: качались уличные фонари, качались люстры в доме напротив. Предчувствуя недоброе, он обхватил голову обеими руками, сел на стул, который тоже, казалось, нетвердо стоит под ним. Не понимая, что с ним происходит, в полной прострации заговорил сам с собой:

— О, Вовик! Все! Достукался... Видимо ты свою цистерну выпил до дна. Вот и конец... Вот и результат... Не слушался маму...

Ощущая, что находится в прединсультном состоянии, Сошальский тихо, как сомнамбула, убрал бутылку в холодильник, взял кружку и так же медленно вышел в коридор. Держась за стенку, направился к дежурной. «Налью кипяточку, заварю чай и лягу, пока окончательно не стукнуло», — рассуждал Володя.

В коридоре никого не было. Дежурную пришлось ждать довольно долго. Голосом полуживого человека он попросил налить ему кипятку. Женщина, чем-то очень взволнованная, говорит ему:

— Что вы, гражданин? До кипяточку ли сейчас?

— Я себя очень плохо чувствую, — жалобно просит Сошальский.

— А кто сейчас себя хорошо чувствует? — весьма нелюбезно говорит дежурная.

— Мне очень надо попить горячего чая, — продолжает лепетать проситель.

— Ну, что вы ко мне пристали, гражданин? Подождите немного. Людям от землетрясения нужно очухаться, а вы со своим «кипяточком».

— Какого землетрясения? — не врубился Сошальский.

— Ну, что вы, гражданин? Не чувствовали что ли? Землетрясение сильное было. Все зашаталось! А вдруг еще тряхнет?!

— Что? Зе-мле-тря-се-ние? Так это же совсем другое дело! — радостно и громко воскликнул Владимир Борисович. — Землетрясение... Никакого кипяточку мне не надо. Спасибо вам, дорогая!

И подпрыгнув, как мальчишка, побежал в номер к холодильнику.

* **

В пятидесятые годы на экраны страны вышел мультфильм «Чудесница». Картина пользовалась огромным успехом, и ее выдвинули на государственную премию. Одним из главных создателей фильма был Вячеслав Котеночкин, впоследствии ставший знаменитым на весь мир режиссером мультипликационных фильмов «Ну, погоди!».

Мы — Володя Сошальский, Слава Котеночкин и я — очень дружили. Часто встречались, ездили вместе отдыхать, ходили в Дом кино на просмотры новых фильмов. Слава приходил к нам в театр и поджидал нас после спектакля.

Славу тогда мало кто знал. Но «Чудесница» уже была популярна, о фильме говорили и много писали.

Заместителем начальника нашего театра был в то время полковник по фамилии Собачкин.

И вот однажды, когда Вячеслав Котеночкин ждал нас днем после репетиции внизу у гардероба, нам с Володей пришла в голову веселая мысль — познакомить Котеночкина с Собачкиным.

Я стоял внизу со Славой, а Сошальский бегал по этажам огромного театра в поисках Собачкина. Найдя его, сказал: «Иннокентий Николаевич! Хотим вас познакомить с создателем любимого вашего фильма «Чудесница».

И вот внизу происходит встреча.

Сошальский (к Котеночкину):

— Вячеслав Михайлович, хотим представить вам нашего главного по всему снабжению театра, любителя мультфильмов, в особенности вашей «Чудесницы».

(Собачкин протягивает руку.)

Собачкин (улыбаясь радостно):

— Очень приятно. Собачкин.

Котеночкин (без паузы, держа руку):

— Котеночкин.

Пауза. Стоявшие поблизости свидетели этой встречи громко засмеялись.

Собачкин опустил руку, потупил взор и молча отошел. Он явно подумал, что его зло разыграли.

После этой сцены он долго с нами не здоровался и не разговаривал.

А скоро мы узнали, что Иннокентий Николаевич Собачкин изменил фамилию и теперь именуется И.Н. Успенский.

***

Небольшую двухкомнатную квартиру Владимира Сошальского на ул. Советской Армии без всякого преувеличения можно назвать филиалом Дома Актера. Кто из знаменитостей здесь только не бывал, какие гениальные этюды здесь не игрались, какими курьезами, каламбурами, байками не потешались гости!

Постоянной участницей таких компаний была незабвенная Варвара Владимировна Сошальская. Знатного происхождения, гордая, зажигательно веселая, великолепная актриса и до глубокой старости красивая женщина, она всех друзей своего сына считала кого детьми, кого близкими людьми. На свой возраст она не обращала никакого внимания: дымила одну сигарету за другой, пила коньяк, водку, очень любила хорошее грузинское вино (ее мама была грузинка), прекрасно готовила сациви, лобио, пекла вкусные пироги... и терпеть не могла чопорных людей, какие бы высокие государственные посты они не занимали.

В дом Сошальских можно было придти с пустым кошельком, в непарадной одежде, но обязательно с анекдотом, хохмой, смешной историей.

Театр имени Моссовета, где долгие годы работала Народная артистка России Варвара Владимировна Сошальская, не славился своим дружным коллективом. Время от времени по разным причинам труппу начинало лихорадить какое-нибудь событие. Две старинных подружки Фаина Георгиевна Раневская и Варвара Владимировна Сошальская всеми силами старались укрыться в тихой бухте и переждать шторм.

Фаина Георгиевна отличалась нестандартным мышлением и афористичностью в изложении самых простых фактов. Это уж потом, годы спустя, о ней напишут книги и по крупицам соберут ее остроумие. А в доме Сошальских фольклорные перлы Фаины Георгиевны (Фуфочки) рассказывала ее подруга Вавочка.

25 февраля. День рождения Варвары Владимировны. Стол накрыт. Гости рассаживаются. Хозяйка у корзины с зеленью и овощами что-то выбирает, прячет под нарядный фартук.

— Пока вы садитесь, я вам расскажу, что отмочила моя Фуфочка недавно на репетиции — говорит Варвара Владимировна низким хрипловатым голосом. Прихожу в театр после бессонной ночи. Слабость. Голова никакая. Жалуюсь Фуфочке. Та сокрушенно сочувствует. Репетируем «Правда хорошо, а счастье лучше». Я играю барыню, а она няньку. Пора начинать, а Фуфочки нет. Сережа Юрский ставит спектакль. Нервничает. Наконец, появляется Фаина Георгиевна и проходим нашу с ней сцену. Мне что-то нужно и я прошу няньку подать. Так что вы думаете, Фуфочка достает из-под фартука вот такой огурец (В.В. показывает длинный толстый огурец) и говорит: «Вавочка, ты себя плохо чувствуешь. На-ка, съешь огурчик». Я, конечно, поблагодарила ее, а сама смотрю на Сережу Юрского, как он отреагирует на Фуфочкин фортель. Тот улыбается. Раневская очень лукаво посмотрела на меня и говорит: «Мой подарок со значением. Хочешь — ешь его, а хочешь — живи с ним».

С гостями случилось то же самое, что и с артистами, с Юрским — все дико заржали.

Идет застолье, пьют за здоровье нашей общей мамы, нежно любимой всеми, читаются шуточные поздравления. Но остроумно-веселый дух Раневской витает над столом и все просят еще что-нибудь рассказать о ней. Вавочка, прищурившись, выбирает сюжет.

— Мы с Фуфочкой обе очень тупые насчет любой техники. Когда учились, не любили ни математику, ни физику, ни химию. Театр был на гастролях в Сочи, нас пригласили на морскую прогулку. Пришли мы на большой красивый лайнер. Плывем. В каюте сидеть не хочется. Мы с Фуфой стоим на палубе, любуемся волнами. Она вдруг говорит: «Никогда не могла понять, почему такие тяжелые корабли в воде не тонут?» — «Да, — говорю и я, — для меня это всегда было загадкой».

Рядом с нами стояла благородного вида женщина в очках и она любезно пояснила, что железные корабли держатся на воде по закону Архимеда. Раневская еще любезнее отвечает:

— Про Архимеда и его Эврику я что-то слышала, а вот закона, извините, не знаю.

— Ну, это же очень просто! — с охотой пытается объяснить нам женщина. — Если тело погрузить в жидкость, то вес этого тела будет равен весу вытесненной жидкости. Понятно?

Мы с Фуфочкой переглянулись и пожали плечами. Ну, тупые! Но нашей собеседнице, видно, очень хотелось, чтобы мы все-таки поняли суть. Она приводит очень простой пример:

— Ну, вот, допустим, вы садитесь в ванну, доверху налитую водой. Что получается?

— Вода выливается на пол. — Это мы понимаем.

— А отчего она выливается? — спрашивает женщина.

— Оттого, что у меня большая жопа! — радостно догадывается Фуфочка.

Женщина сначала оторопела, а потом вместе с нами засмеялась.

Тот день рождения запомнился еще одной веселой сценой. Надо сказать, что частыми гостями Сошальского были Олег Ефремов, Вячеслав Котеночкин, Евгений Евстигнеев, который одно время, на перепутье между семьями, просто жил в квартире друга.

У каждого из них свой темперамент, свои любимые темы дискуссий. Олег Николаевич — философ, страстный последователь системы Станиславского. Слава Котеночкин — кладезь анекдотов и смешных историй, которые вылетают из него, как цветные платочки из цилиндра фокусника. Евгений Евстигнеев молча слушает, плотно налегая на еду, хмыкает и ни в какой спор не вмешивается. Но если его что-то сильно зацепило, он взрывается, как петарда, и уж тут оратора не унять.

Так вот, во время застолья кто-то вспомнил о том, как однажды разгорелась дискуссия, начатая Олегом Ефремовым, бывшим тогда еще главным режиссером «Современника». Виновником спора оказался Станиславский и его система. Дело было на гастролях. После спектакля несколько артистов собралось в просторном ефремовском номере. Выпили, закусили из домашних припасов. Евстигнеев, не ввязываясь в оживленный разговор, улегся на диван и заснул.

Двое известных талантливых артистов решили свою точку зрения на сложную проблему выразить конкретно — сыграть этюд. Совместно придумали сюжет: человек стоит у двери общественного туалета. Долго ждет. Стучит. Потом дергает за ручку, дверь открывается, а там висит тело.

Роль общественного туалета «играл» стенной шкаф. Первый артист мастерски сыграл нетерпеливое ожидание, вежливо постучал. Приоткрыв дверь, замер, огляделся по сторонам и тихонько «слинял». Второй артист был сангвинической натурой. Он громко возмущался, нервно стучал в дверь. Наконец, рывком открыв ее, увидел повешенного, истошно закричал и стал звать свидетелей.

Оба этюда были сыграны одинаково убедительно и талантливо. Трудно отдать кому-либо предпочтение. Потом Олег Ефремов, с загадочным выражением лица подошел к спящему Евстигнееву, растолкал его и попросил сыграть этот нехитрый этюд.

Далее все стали галдеть, чтобы Олег ничего не рассказывал, а просто вдвоем с Женей показали, как это было.

Евстигнеева уложили на тахту. Олег стал его «будить». Уже то, как бурчал свои недовольства, как отмахивался от настырного друга Евстигнеев, как встал заспанный, лохматый, с мутными глазами было великолепным этюдом. Гости смеялись взахлеб. Однако главное ждало нас впереди.

Сцена возле туалета. Вот человек подходит, скрывая подступающую потребность. Потом начинает выделывать сначала ногами, а затем и всем телом уморительные кренделя. Артист неистощим на позы. Вот он стучит, сохраняя пристойность... Вот он уже дубасит в дверь, упираясь ногами в притолоку, срывает дверь с петель. Увиденный ужас его нисколько не пугает. Он хватает «повешенного» и вместе с веревкой выбрасывает его на улицу. С звериным криком он бросается в туалет и по мере того, как совершается простое дело, он начинает петь радостным утробным голосом. Закончив «процедуру», человек легкой, танцующей походкой уходит прочь.

Гости смеялись навзрыд. Некоторым срочно потребовался (пардон) туалет.

***

В семидесятые годы нам довелось приехать на малые гастроли в славный город Муром что во Владимирской области. В энциклопедии о нем написано очень мало: родина Ильи Муромца и Соловья-разбойника. Славится «муромской породой свиней мясосальной продуктивности. Жирные свиньи весят 200—280 кг, молодняк — 90—100 кг». Видимо, это и сыграло основную роль в выборе города для гастролей Театра Советской Армии.

Жили мы (точнее проживали) в однозвездочной гостинице. Эту одну звездочку гостинице прилепили за то, что она была единственным местом в городе, где иногда давали теплую воду. Оттого там соблюдался строгий пропускной и прописочный режим. Хоть Соловья-разбойника к тому времени уже замочили, но отдельные формирования могли просочиться в гостиницу, чтобы помыться.

Играли мы спектакль «Забыть Герострата» с Владимиром Сошальским в главной роли. Одет он был в свободные рубища из мешковины до колен, сквозь которые хорошо проглядывалось его советское происхождение. Все тело покрывалось темным раствором морилки, дабы придать смуглости — действие-то происходило в Древней Греции. Но в Муромском театре, как и в древнегреческом, воды горячей не было. Поэтому не раздеваясь и не разгримировываясь сразу после спектакля, накинув плащ с хитоном под полою, Владимир приезжает на театральной машине в гостиницу, чтобы успеть вымыться, пока есть теплая вода.

Быстро подойдя к администратору, он говорит: «Мне, пожалуйста, ключ от 34 номера». Администратор — молодая женщина муромской породы — спрашивает:

— Ваша фамилия?

— Сошальский.

Она смотрит в свой кондуит и, подозрительно насторожившись, говорит:

— Нет. Там прописан другой человек.

— Как это?! Кто же?

— Федосьев там проживает — надменно уличает она посетителя.

— Так это ж я!

Надо сказать, что во всем мире и даже в Древней Греции Володю знают как Сошальского. А по паспорту (в то время) он был Федосьев — по отцу.

— Как? — говорит изумленная администраторша. — Вы же сказали, что вы какой-то Сошальский. А теперь говорите, что вы Федосьев?

— В миру, в театре я — Сошальский, а в паспорте — Федосьев.

— Как это гражданин? Что у вас две фамилии? Так не бывает.

— Как это не бывает?! А Ульянов-Ленин. А Сталин-Джугашвили. А Бонч-Бруевич?

— Но это же великие люди, были в подполье. А Бончи и Бруевичи к нам не приезжают.

— А Мусин-Пушкин, Петров-Водкин. А Щепкина-Куперник.

— Гражданин, не валяйте дурака. Пушкин он и есть Пушкин. А Петров живет в 48-м номере. И не говорите напраслину — он порядочный, тихий клиент, не пьющий. А Щепкина, это понятно, значит, она жена Коперника.

— Но я же артист!

— Это я вижу, что артист. Но у нас такие номера не проходят.

— Но я же работаю в театре. У нас так принято — двойные фамилии — сценические и в жизни: Алексеев-Станиславский, Немирович-Данченко, Качалов-Шверубович, Книппер-Чехова. Знаете?

— Никого не знаю и знать не хочу.

— Ну, а Федосееву-Шукшину — знаете?

— Так что? Вы хотите сказать, что Федосеева ваша жена, что ли?

— Да не моя это жена. Моя жена была Мордюкова, Покровская, Подгорная, Аросева и многие другие.

— А Раневская и Орлова не ваши жены?

— Нет, но могли бы быть!

— Ну, ладно, а кто-нибудь может подтвердить, что вы не Федосеев, а Садальский?

— Да не Садальский я, а Сошальский!

В этот момент в вестибюль входит Людмила Ивановна Касаткина, слышит последние реплики и громко говорит:

— Я могу подтвердить, что он Владимир Борисович Сошальский, мой партнер и замечательный артист. Хоть пока и полуголый.

Администраторша достала ключ и, протягивая его Володе, говорит:

— Нате, идите мойтесь, Конек-Горбунок.

Но, пока выяснялись паспортные данные Владимира Сошальского, в гостинице уже отключили теплую воду.

ЕЕ СЛАВА — НАШЕ СПАСЕНИЕ

Нина Афанасьевна Сазонова — явление подлинно народное. На сцене ЦТСА она переиграла множество ролей от крестьянок до императриц. Особенно удавались ей характерные персонажи. Юмор ее был яркий, сочный, порой гротесковый. Прекрасно пела задушевные русские песни, веселые частушки, любила и умела пошутить.

Расскажу один случай с ней. Но сначала маленькое пояснение.

В Софии был театр, родственный нашему — театр Болгарской Народной Армии. Чтобы теснее сплотить дружбу между коллективами, решено было обменяться гастролями. Первыми к «братушкам» приехали мы. Нас встречали теплом и лаской. Болгарские коллеги щедро поили нас добрым красным вином, крепкой ракией и душистой плиской. Они же помогли нам выгодно потратить обмененные скудные суммы на вполне достойные подарки для своих близких, которые с нетерпением ждали нас дома.

Мы уже предвкушали, как обрадуем жен изящными кофточками и деталями интимного туалета, мужей — модными рубашками и галстуками, детишек — нарядными костюмчиками. Словом, всем тем заграничным ширпотребом, которого на родине в 70-х годах днем с огнем не найдешь, а если и найдешь, то по баснословным ценам.

Казалось бы, ликовать должно сердце от ожидания встречи с родиной, однако настроение у всех пассажиров было тревожное. Великое смятение внесла в наши души проводница, которая, пройдясь по вверенной ей вагонной территории и осмотрев солидный багаж своих подопечных, с тяжелым вздохом изрекла: «Ну, родимые, кто слаб сердцем — готовьте валерьянку, у кого не в порядке нервы — сожмите крепче руки. Сейчас будет большой шмон». Все заволновались, зашумели. А проводница резонно внушала: «Ведь каждый пассажир знает, что есть норма провоза товаров: рубашек — две, кофт — две, комплектов нижнего белья — один. Никого не колышет, что у вас семья большая». Мы кинулись к ней с расспросами, как же быть? Она развела руками и ответила: «Молите Бога, чтоб досмотр не вела Анна Петровна. Свирепая таможенница. Жалости у нее ни к кому нет».

Останавливаемся в Унгенах на дальних путях. Пограничники проверяют паспорта. Все тихо и спокойно. И вдруг громовый женский голос: «Двери вагона закрыть! Двери купе открыть! Чемоданы, сумки приготовить! Всем оставаться на местах. Производится таможенный досмотр!» Мы замерли. Высокая, грузная мужеподобная Анна Петровна двинулась к первому купе. Ей навстречу вышла симпатичная женщина с ямочками на щеках, приветливо улыбнулась и сказала: «Здравствуйте. Проходите, пожалуйста». Но свирепая тетка не двинулась с места. Она застыла на пороге купе, пристально вглядываясь в лицо встретившей ее женщины. После довольно продолжительной паузы таможенница громко воскликнула: «Постой, постой, так я ж тебя знаю! Ой, да ты же артистка! Ты товарищ Сазонова! — И, крепко стукнув женщину по плечу, повторила ошеломленно: — Ну, точно! Сама Нина Сазонова!»

Пассажирка, всё так же приветливо улыбаясь, призналась: «Да, я артистка Сазонова Нина Афанасьевна. Давайте знакомиться. Ну, что ж вы на пороге-то стоите, проходите, садитесь».

Грозная и грузная Анна Петровна, смущаясь, бочком вошла в купе, заставленное чемоданами, отодвинула их и присела напротив Нины Афанасьевны, не сводя с нее восторженных глаз. «Ну, кому сказать, что я живую Сазонову видела и разговаривала с ней, мне мало кто поверит». А Нина Афанасьевна уже блестяще играла роль солдата, своим маневром отвлекающего противника. Она достала из сумочки буклетик с фотокадрами из кинофильмов, в которых снималась, сделала на нем теплую надпись и подарила его новой знакомой. Та была растрогана до слез. Кто-то с улицы окликнул таможенницу, напомнив о времени, она сердито отмахнулась, внимательно слушая любимую артистку. На прощанье они обнялись, Анна Петровна, грохоча по железным ступеням, сошла на перрон и долго смотрела вслед поезду, бережно прижимая буклетик к мощной груди. Нина Сазонова стояла рядом с проводницей и махала рукой, пока ее поклонница не скрылась из вида.

Мы ждали свою спасительницу в салоне вагона, и когда она вошла, встретили ее бурными аплодисментами.

СЛУЖИТЕЛЬ МЕЛЬПОМЕНЫ

Владимир Сергеевич Благообразов, Заслуженный артист РСФСР, очень соответствовал своей фамилии. Отличался покладистым характером, интеллигентностью, аккуратностью во всем. Много читал и хорошо говорил о прочитанном. В разговоре не терпел пошлостей, скабрезности, грубых выражений. К театру относился, как к святыни.

На малой сцене мужская гримерная общая. Здесь одеваются и гримируются человек десять артистов. В тот вечер был с нами и Владимир Сергеевич Благообразов, уже пожилой и от этого еще более уважаемый и любимый.

Как всегда в мужской актерской компании травятся байки, рассказываются свежие анекдоты, пересыпаемые солеными словечками и хохотом. Владимир Сергеевич молча, отрешенно сидит за гримерным столиком уже одетый для спектакля и терпеливо ждет, когда придет гримерша, принесет парик и прочно уладит на его лысой голове.

Время идет. Уже прозвенел второй звонок, а гримерши все нет. Нас, молодежь, это не очень волнует, мы торопимся пощеголять анекдотами и покрепче насмешить друг друга. Нервничая по своему поводу, Благообразов обращается ко всем галдящим и хихикающим артистам:

— Ребята, ну как же вам не стыдно! Вы вспомните, где находитесь! — и несколько высокопарно, торжественно изрекает — Театр — это ведь храм! Обитель святого искусства. Мы несем людям куль-ту-ру! А вы?.. Сквернословите, выражаетесь так, что уши вянут... — Потом, стукнув кулаком по столику, совсем другим тоном сердито говорит: «Ну, где же эта засранка? Не пойду же я на сцену с лысой, словно голая жопа, головой!»

В тесной гримерке воцарилась мертвая тишина, которая через длинную паузу взорвалась диким ржаньем. Сам Благообразов, сокрушенно махнув рукой, тихо засмеялся, что-то бормоча себе под нос.

«ШЕЛ ПО УЛИЦЕ МАЛЮТКА…»

В своих воспоминаниях о товарищах по сцене Любовь Ивановна Добржанская особо отмечала талант и тонкую душевность Народного артиста России Константина Аркадьевича Нассонова. «Костя был актером редкой правды и очень мягких, сдержанных красок, — писала она. Вспоминая его на сцене, вижу доброго, негромкого, держащегося скромно и как бы в стороне, а всегда был заметен, потому что играл превосходно».

Мне Константин Аркадьевич очень нравился в пьесе Леонида Зорина «Добряки», удачно поставленной режиссером Борисом Львовым-Анохиным. Если у меня появлялась возможность, я поднимался на малую сцену и получал удовольствие. Спектакль был превосходный.

Но однажды произошел казус. Персонаж, которого играл Нассонов, должен произнести такую фразу: «Его послушаешь, так получается прямо как в той жалобной песне «Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал».

Дойдя до этой реплики, Константин Аркадьевич вдруг забывает текст песни. Он начал закрывать паузу кашлем, эканьем. И что же слышит зритель?

«Его послушаешь, так получается прямо как в той жалобной песне...м-м-м-кха-кха... Ну, как это... Шел по дороге парень, холодно было, он замерз, синий весь стал...» Я-то видел, как партнеры Нассонова давились от смеха. А публика ни о чем не догадалась, и спектакль благополучно покатился дальше.

КАК МОРОЗОВ ДУМАЛ И ЧТО ПРИДУМАЛ

Нынешний главный режиссер Центрального Академического театра Российской Армии Борис Афанасьевич Морозов относится к артистам с большим уважением. Во всех своих постановках он старается сделать сценографию, выстроить мизансцены так, чтобы это помогало участникам спектакля наиболее полно раскрыть себя и уж ни в коем случае не отвлекало их от главного действия. Теперь Борис Морозов очень известный, опытный мастер, часто ставит спектакли в зарубежных театрах, отмечен высокими наградами.

А много лет назад он пришел к нам в коллектив выпускником ГИТИСа, где учился у Андрея Алексеевича Попова. Как молодому, начинающему режиссеру ему поручили поставить на малой сцене спектакль по инсценировке очень известной тогда повести Веры Пановой «Спутники».

Действие пьесы происходит в санитарном поезде, везущем раненых с фронта. Для художника Опарина эта работа тоже была боевым крещением. Свою неопытность он решил прикрыть смелостью замысла. Раз это поезд, то большинство мизансцен происходит в купе с движущимися дверями. Дверей оказалось много. Они двигались на специальных рельсах то в одну сторону, то в другую. Колесики, катившиеся по рельсам, часто западали. Нужное пространство не открывалось. Так как все манипуляции с дверями должны были делать не рабочие сцены, а сами артисты, то постоянно возникала неразбериха, часто приходилось задерживать репетицию, изменять мизансцены, поправлять колесики и начинать все заново. Всех это нервировало. О хорошем творческом настрое и речи быть не могло.

Измучившись в подборах вариантов, Боря Морозов не выдержал и решил кардинально изменить оформление. Артистам он сказал: «Все свободны на час. Мы с художником будем думать, что придумать».

Мы разошлись в радостной надежде, что, наконец-то, кончатся наши мучения, а создатели спектакля остались в зале наедине с дверями, рельсами, колесиками.

Через час мы вернулись в зал и с удивлением увидели ту же самую обстановку: сдвинутые в центре двери на тех же рельсах... Только освещение сцены было немного слабее. Воцарилась тягостная тишина. И вдруг я неожиданно для себя, громко и удовлетворенно сказал: «Ну, вот! Теперь совсем другое дело!» Раздался гомерический хохот. Смеялись все. До коликов. И странное дело — смех снял с нас накопившуюся напряженность. Репетиция двинулась дальше гладко, доброжелательно и весело.

ПРЕЛЕСТИ ВОСТОЧНОГО БАЗАРА

Личность Народного артиста России Александра Алексеевича Петрова замечательна во многих отношениях. Кроме большого профессионального таланта он обладает такими качествами характера, которые снискали ему искреннюю любовь всего коллектива от вахтерш, пожарных, рабочих сцены до руководителей ЦАТРА.

Со школьной скамьи пошел на фронт. Перенес все тяготы отступлений и наступлений. Война отметила его и высокими наградами и ранениями. Демобилизовавшись, Александр Петров сразу явился в ГИТИС, не успев даже сменить солдатскую гимнастерку на гражданский костюм. Учился успешно и вел активную общественную работу. После института был принят в Центральный театр Советской Армии, который тогда возглавлял Алексей Дмитриевич Попов.

Александру Алексеевичу Петрову свойственны педантичность и постоянство. С Валей, милой, добрейшей его женой они познакомились на фронте и до золотой свадьбы прожили душа в душу. Пришел Саша в театр и какие бы бури не обрушивались на коллектив (а было их немало), Петров не искал себе лучшей доли на других подмостках. Здесь же в ЦАТСА тепло и сердечно отметили его 80-летие.

А случай, о котором я хочу рассказать, произошел с Александром Алексеевичем несколько раньше, вскоре после его 75-летнего юбилея. Вместе с группой товарищей по театру он поехал в туристическую поездку в Турцию. Прибыли в знаменитый город Стамбул. Разместились в гостинице, которая находилась на окраине. Совершили с гидом пешеходную экскурсию. На другой день в графике значилось свободное время, и гид очень рекомендовал московским туристам посмотреть уникальное зрелище — восточный базар.

Утром трое артистов Александр Петров, Юрий Комиссаров и Александр Михайлушкин двинулись подивиться на редкостное чудо, о котором были наслышаны и начитаны. Никто из троих по-турецки не изъяснялся, топографию стамбульских улиц не знали вовсе. Знали только расхожую истину, что восток дело тонкое. Однако и этого основного знания им не хватило. Они на базаре растерялись. Петров остался один и решил от греха подальше выбраться на цивилизованную улицу и искать помощи у пешеходов. Но не тут-то было. Даже фронтовая выучка не помогла. Выхода с базара не было и спросить было не у кого. Жарко палило солнце. Саша пробирался сквозь толпу, потеряв всякий интерес к ориентальной экзотике. Вскоре он понял, что бродит по замкнутому кругу. Немалый груз прожитых лет уже давал о себе знать. Появилась одышка, легкая дрожь в ногах. Опытный житейский ум, закаленный в общественной работе, лихорадочно искал спасения. Весь ужас положения был в том, что заблудившийся не взял с собой ни «краснокожую паспортину», ни даже пропуска в театр, хоть как-то удостоверявшего личность. Теперь Саша, отчаявшийся найти выход с базара, искал в густой толпе лик славянина, а вдруг на его счастье попадется человек, бежавший когда-то вместе с отступающими частями барона Врангеля... Переполненные пароходы отчаливали от крымских пристаней. Боже! Сколько их было! Куда же они все подевались?

Темнело. Продавцы закрывали лавчонки, укладывали товар, катили тележки. И вдруг где-то вдалеке чуткое ухо артиста услышало русское слово. Благородный Саша никогда бы не произнес его вслух, но в данный момент оно прозвучало, как спасительный набат. Короткое хрипящее слово указало точный адрес, куда ему надо было идти. Александр, собрав последние силы, побежал. Он увидел группу молодых людей, которые разговаривали друг с другом на повышенных тонах. Никаких слов, кроме ненормативной лексики, он не понимал, но стал теребить то одного парня, то другого, объясняя, кто он такой и что ему нужно. Однако молодым людям было не до него. Более того, перебранка превратилась в драку — и Саша в середине ее.

Шум. Свистки. Подъехала полиция, всех бузотеров попихали в машину и привезли в участок. Александр, окончательно поняв, что дело пахнет жареным, с утроенной энергией напрягая голос и жестикулируя руками, пытался объяснить главному полицейскому, что он к этой криминальной разборке не имеет никакого отношения. Но шеф грозно чесал всех под одну гребенку и не давал Саше отделиться от прочих арестованных.

Кто знает, каким бедствием обернулось бы для Петрова сие приключение, если бы не друзья. Комиссаров и Михайлушкин поняв, что Саша потерялся, кинулись в гостиницу и подняли всех по боевой тревоге. Когда поиски не принесли успеха, они дозвонились до нашего консула. Тот, жертвуя сном и отдыхом, начал разыскивать своего соотечественника по всем полицейским участкам. Наконец, в одном участке консулу сообщили, что пожилой человек неизвестной национальности, резко выражает протест против его задержания.

Пока посольская машина разыскивала нужный полицейский участок, пока совершались все необходимые по международным правилам формальности, над Стамбулом занималось погожее утро. Утро, которое сулило счастливый Петров день.

ПЕТЯ ПОЛЕВ ВЕСЕЛИТ ГОСТЕЙ

Петр Николаевич Полев чаще всего играл острохарактерные, комедийные роли. Маленького роста, лысый, в очках, с негромким голосом и обаятельной улыбкой, он был любим всеми нами. Петя Полев украшал любую компанию, находя, о чем поговорить и с молодыми, и с корифеями. Редко кто так мог рассказать веселую историю, смешной случай, был неистощим на всякие выдумки, каламбуры. В общем, одним словом — душа общества.

Петя Полев и Юра Комиссаров дружили и потому часто оказывались вместе в гостях, подыгрывая один другому.

Как-то раз во время летних гастролей оба они были приглашены на семейный праздник в дом довольно крупного армейского чина. С хозяином и хозяйкой Петр и Юрий были хорошо знакомы, и они знали, что их гости получат удовольствие от столичных артистов. А их гостями были в основном люди военные, тоже в чинах. Кто-то пришел в штатском, кто-то в праздничных мундирах со всеми регалиями. А один солидный, степенный генерал красовался в ослепительно белом кителе с колодками. Еще большую значимость придавали ему очки в роговой оправе.

Женщины блистали драгоценностями и яркими нарядами.

Застолье началось без артистов, которые должны были появиться после концерта. Как обычно в таких компаниях нет изящной легкости, остроумия. И хозяйка, чтобы подогреть интерес гостей, все время говорила: «Вот сейчас придет Петр Николаевич с Юрой. Вы себе представить не можете, какие это интересные люди! Сколько они знают смешных историй! И главное — умеют их рассказывать! Сейчас будет так весело! Ну, а Петр Николаевич просто гениальный комик. Такой весельчак! Петр Николаевич...»

Звонок в дверь. Хозяйка радостно всполошилась, выбежала в переднюю, радушно пригласила пришедших к столу, любезно приговаривая: «Прошу любить и жаловать. Чувствуйте себя, как дома, здесь вам все рады».

Новых гостей усадили на почетные места прямо напротив белоснежного генерала, который предложил налить артистам штрафного. Кто-то из женщин стал предлагать угостить их прежде всего вошедшим тогда в моду коктейлем «Кровавая Мэри». В большие хрустальные фужеры налили томатный сок, а сверху осторожно, по всем правилам — изрядную порцию водки. Немного посолили, чуть-чуть поперчили...

Хозяйка скомандовала: «За наше здоровье! За приятное знакомство!» Вся компания с интересом смотрела, как смачно пьют веселые столичные артисты.

Петя Полев был вообще мастак насчет выпивки... когда дело касалось водки. Но тут незнакомая ему «Кровавая Мэри». Он элегантно цедил из своего фужера любимый до боли сорокаградусный напиток. Когда же в его луженое горло пошел томатный сок с перцем, Петя поперхнулся и, сдерживая воздух, крепко сжал губы. Но его организм не выдержал напора и... мощная струя алого сока, как из пожарного шланга хлынула прямо на белоснежного генерала и его роговые очки. Все замерли. Опомнившись, генерал поднялся, снял очки и изумленной компании предстал белый чесучовый китель, залитый томатным соком, над которым возвышалась голова с двумя белыми кругами возле глаз, как у очковой змеи.

Вот какую шутку отмочил веселый артист Петя Полев.

ЖУРАВЛИ И УТКА ЮРЫ КОМИССАРОВА

Юрию Комиссарову выпала большая удача сняться в бессмертном фильме «Летят журавли». Правда, роль у него была крохотная. Помните эпизод в госпитале? Раненый белобрысый солдатик, совсем еще мальчик, смущаясь, просит: «Нянька! Утку!»

Прошло много лет. Юрий Данилович Комиссаров, Народный артист России, всю свою творческую жизнь связал с Центральным Академическим театром Российской Армии.

Отмечая его 60-летие на торжественном банкете в зале правительственной ложи, я поздравил его вот таким тостом.

«Станиславский говорил, что и в маленьких ролях надо делать по-большому. Правда, часто бывает, что в больших ролях артисты делают по-маленькому.

Но! Я хочу привести пример, как большой артист маленькую роль делал по-большому, выражая действие по-маленькому.

В знаменитом фильме «Летят журавли» есть крошечный эпизод в госпитале, где артист произносит всего два слова: «Нянька! Утку!» Но они проникают в самое сердце, опускаясь всё ниже, и у некоторых просто выливаются наружу.

Поэтому отбор исполнителей на эту роль был очень строгим. Даже фамилия артиста имела значение! Нельзя было назначить на эту роль артиста с беспартийной фамилией. И Комиссаров явился просто творческой и политической находкой в истории советского кино.

Мастера нашей кинематографии не ошиблись. Ведь в этом эпизоде мы почувствовали всё: и огромное, страстное, отчаянное желание... победы, уверенность, что по первому зову к солдату придет помощь родины. Мелькнула даже пушкинская лиричность, его нежное чувство к няне! В то же время мы видим, что это настоящий воин, который даже в минуту крайней опасности не теряет мужества, твердо и настойчиво добиваясь своего, чему учили его школа, родина, партия. В голосе артиста слышались нотки железного Феликса. И вот тут проявилось глубокое чувство меры Комиссарова. Немного слабее, немного мягче — и получится уже не Дзержинский, а Ястржембский.

Но артист Комиссаров не мог ограничиться только политическими коллизиями в этой роли. Этот эпизод — пример для молодых начинающих актеров, что делают упражнения на память физических действий.

Многие врачи выражают благодарность создателям фильма за этот эпизод: после просмотра фильма некоторые больные в урологических отделениях выздоравливали — одни в одну, другие в другую сторону.

Сам артист после выхода фильма на экраны часто испытывает ощущение, которое было у него во время съемок этого эпизода. И сейчас, имея одну жену, две собаки и мало ролей, он часто просыпается ночью, но не кричит, не требует, а тихо, с достоинством проходит по квартире, осматривает различные помещения и, успокоившись, ложится вновь в постель, вспоминая, и как летят журавли, и няньку, и утку.

Так выпьем по маленькой за большого артиста.

Юрка! Рюмку!»

Борис Зубов

Продолжение следует...



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: