18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Второй пол

Глава 6. МАТЬ

Именно в материнстве женщина реализуется полностью физиологически; принято считать, что это ее «природное» предназначение, поскольку весь ее организм настроен на продолжение рода. Но мы уже говорили о том, что жизнь человеческого общества не определяется законами природы. В частности, вот уже почти сто лет функция воспроизводства определяется не столько биологической случайностью, сколько желанием1. В некоторых странах официально приняты конкретные меры по «контролю за деторождением»; в тех же нациях, которые находятся под сильным влиянием католической религии, к подобным мерам прибегают тайно: либо мужчина не завершает половой акт, либо женщина тотчас после акта любви прибегает к тем или иным средствам, позволяющим удалить попавшие в нее сперматозоиды. По этой причине между возлюбленными и между супругами возникают конфликты, ссоры: мужчина постоянно раздражен из–за того, что должен контролировать свое удовольствие, женщину же угнетает необходимость срочного промывания половых органов; в результате мужчина сердится на женщину за ее плодовитость, а она опасается тех ростков жизни, которые он может в нее излить, И оба подавлены, когда, несмотря на все принятые меры, женщина «попадается». Это случается особенно часто в тех странах, где выбор противозачаточных средств ограничен. И тогда остается только одно — аборт. Он, кстати, тоже запрещен в странах, где предусмотрены меры «контроля за деторождением», к нему прибегают в редких случаях. Во Франции же он более употребителен, особенно среди тех женщин, кто ведет активную любовную жизнь.

Не много найдется тем, при обсуждении которых буржуазное общество исходило бы таким лицемерием: аборт — это отвратительное преступление, и говорить об этом даже намеками неприлично. Когда писатель описывает радости и муки роженицы — это прекрасно, когда же  он пишет о женщине, которая сделала аборт, его тут же обвиняют в том, что он копается в грязи, что представляет человечество в неприглядном свете. А между тем во Франции ежегодно абортов делается столько же, сколько появляется новорожденных. Явление это так распространено, что его следует рассматривать как одну из нормальных опасностей, которым женщина подвергается вследствие своего положения. Существующий кодекс стремится представить аборт как преступление и таким образом как бы требует, чтобы эта деликатная операция производилась тайно. Нет ничего абсурднее тех аргументов, которые выставляются против легализации аборта. Упор делается на то, что это опасное вмешательство в организм. Однако честные врачи вместе с доктором Магнусом Хиршфельдом утверждают, что «аборт, сделанный в больнице рукой настоящего профессионала с использованием необходимых предупредительных мер, не несет никакой серьезной опасности, как на том настаивает закон». Как раз наоборот, именно в отсутствии легализации аборта содержится огромный риск для женщины. Недостаточная компетентность женщин, незаконно делающих аборты, условия, в которых производится операция, — все это порождает массу несчастных случаев, иногда со смертельным исходом. А вынужденное материнство является причиной появления на свет хилых детей, которых родители не в состоянии прокормить и которые либо попадают в приют, либо становятся настоящими мучениками. Следует еще отметить, что общество, так рьяно защищающее права эмбриона, не проявляет никакого интереса к детям, стоит им родиться; вместо того чтобы преследовать женщин за аборты, было бы лучше приложить эти усилия для реформирования такой опорочившей себя организации, как детский приют; на свободе гуляют ответственные за то, что дети в приютах находятся в руках мучителей; общество закрывает глаза на страшную тиранию в детских «воспитательных домах» или в семьях, где родители или близкие ведут себя как палачи; и если женщине отказывают в праве на плод, который она вынашивает, то почему же ребенок считается принадлежностью только своих родителей; в течение одной недели мы узнаем, что какой–то хирург, уличенный в подпольных абортах, ушел из жизни, покончив с собой, а какой–то отец, чуть ли не до смерти избивший своего сына, получил всего лишь три месяца условно. Совсем недавно из–за плохого ухода, по недосмотру отца от крупа умер мальчик, а одна мать отказалась вызвать врача к тяжелобольной дочери, объяснив это своим полным подчинением воле Божьей, — на кладбище дети бросали в нее камни; некоторые журналисты выступили на страницах печати с возмущением по этому поводу, а ряд вполне приличных людей, напротив, публично заявили, что дети принадлежат родителям и что всякое вмешательство со стороны неприемлемо. Газета «Се суар» пишет: сегодня насчитывается «миллион детей в опасности», а во «Франс–суар» читаем: «Пятистам тысячам детей угрожает гибель, они страдают либо физически, либо морально». В Северной Африке женщина–арабка лишена возможности делать аборт: из десяти детей, рожденных ею, умирает семь или восемь, и никто не реагирует на это, потому что трудная и бессмысленная беременность убивает чувство материнства. Если это нравственно, то как относиться к такой нравственности? К этому еще хочется добавить, что именно те, кто выказывает наибольшее уважение к жизни эмбриона, проявляют поспешную готовность, когда речь идет об отправке молодых людей на войну, что, по сути, то же, что приговорить их к смерти.

Практические доводы, выдвигаемые против легального аборта, беспочвенны; что же касается нравственных причин, то они сводятся к старому католическому аргументу: у зародыша есть душа; когда от него освобождаются до рождения, он остается некрещеным и его душе закрыты врата рая. Замечательно то, что Церковь разрешает уничтожение уже живущих людей: на войне или при приговоре к смертной казни; а вот к плоду во чреве Церковь выказывает беспредельное человеколюбие, Зародыш некрещеный. Как же быть тогда со священными войнами против неверных, ведь неверные тоже некрещеные, между тем их уничтожение всемерно поощрялось. Жертвы инквизиции далеко не всегда заслуживали милость Божию, так же как и преступники, приговоренные к гильотине, или солдаты, умирающие на полях сражений. Во всех этих случаях Церковь полагается на Бога, она соглашается с тем, что человек в ее руках лишь инструмент и судьба его души решается между Церковью и Богом. Зачем же тогда запрещать Богу принимать на небеса душу зародыша? Если бы церковный собор согласился на это, Бог протестовал бы не более, чем в известный период, когда индейцы уничтожались по религиозным соображениям. На самом деле мы здесь наталкиваемся на старую тупую традицию, не имеющую ничего общего с моралью, Нужно учитывать также мужской садизм, о котором у меня уже был случай рассказать. Книга доктора Роя, написанная в 1 943 году и посвященная Петену, тому яркий пример: это памятник недобросовестности. Доктор Рой отечески настаивает на опасности аборта, считая в то же время кесарево сечение самой гигиеничной операцией. Он хочет, чтобы аборт рассматривался как преступление, а не как проступок; он высказывается за запрет аборта даже в терапевтических целях, то есть когда беременность грозит здоровью или жизни матери; аморально делать выбор между одной и другой жизнью, заявляет он и, опираясь на этот аргумент, советует принести в жертву мать. Он заявляет, что зародыш не принадлежит матери, это автономное существо. Однако те же так называемые «благомыслящие» врачи, превознося материнство, утверждают, что плод составляет единое целое с телом матери, что это не паразит, питающийся за ее счет. Мы убеждаемся, насколько жив антифеминизм, наблюдая, с каким ожесточением иные мужчины отказывают женщине во всем, что могло бы освободить ее. Но ведь закон, обрекающий на смерть, на бесплодие, на болезнь огромное количество молодых женщин, абсолютно беспомощен увеличить рождаемость. В одном сходятся сторонники и враги легального аборта — преследование женщин за него потерпело полный крах. Согласно данным, представленным профессорами Долерисом, Балтазаром, Лакассанем, во Франции к 1933 году насчитывалось пятьсот тысяч абортов в год; по статистике 1938 года (данные доктора Роя), их — миллион, В 1 94 1 году доктор Обертин из Бордо сообщает, что их число колеблется от восьмисот тысяч до миллиона. Последняя цифра представляется более близкой к истине. В одной из статей газеты «Комба» за март 1948 года доктор Депла пишет; Аборт стал обычным явлением… Преследование за него практически провалилось. В департаменте Сены в 1943 году из 1300 расследований 750 завершились вынесением обвинения — 360 женщин арестованы, 513 приговорены к тюремному сроку от одного до пяти и более лет — все это не так много по сравнению с предполагаемыми 15 000 абортов в пределах департамента. На его территории предъявлено 10 000 исков.

И далее; Аборт, который считается криминальным, во всех слоях нашего пронизанного лицемерием общества рассматривается так же, как и распространенные противозачаточные средства. Две трети абортируемых женщин — замужние… Можно сказать, что во Франции приблизительно столько абортов, сколько и появлений на свет новорожденных.

Операция эта производится нередко в кошмарных условиях, и потому немало случаев, когда женщины гибнут от аборта.

В Парижский институт судебно–медицинской экспертизы каждую неделю доставляют два трупа женщин — жертв аборта; во многих случаях аборт провоцирует определенные заболевания.

Иногда приходится слышать, что аборт — «классовое преступление», и это в значительной степени правда. Противозачаточные средства несравненно более распространены в буржуазной среде; наличие ванной, умывальной комнат облегчает их применение, иное у рабочих или крестьян, лишенных даже водопровода; девушки из буржуазной среды более осторожны; когда же у них появляется семья, то ребенок не такая тяжелая нагрузка: ведь наиболее частые причины аборта — это бедность, жилищные трудности, необходимость для женщины работать вне дома. Можно сказать, что чаще всего, родив двух детей, супруги решают на этом ограничиться; таким образом, ужасная женщина, позволившая себе сделать аборт, и великолепная мать, имеющая двух белокурых ангелочков, — это одна и та же женщина, да, одна и та же. В одном из документов, опубликованном в «Тан модерн» в октябре 1945 года и называвшемся «Общая палата», г–жа Женевьева Сарро описывает больничную палату, где она провела некоторое время и где многие лежали после выскабливания: у пятнадцати из восемнадцати был выкидыш, причем у половины — спровоцированный. На 9–й койке лежала жена грузчика центрального рынка, от двух браков она родила десять детей, из которых в живых остались только трое, и у нее было семь выкидышей, из них пять вызваны искусственно; она охотно пользовалась техникой «железного прутика» и любезно делилась своим опытом, с этой же целью пила разные таблетки, названия которых сообщила своим соседкам по палате. На 1 6–й койке — девочка шестнадцати лет, замужняя, у нее были похождения, она сделала аборт и после этого страдала от сальпингита. На 7–й — тридцатипятилетняя женщина, она рассказывала: «Вот уже двадцать лет, как я замужем; я его никогда не любила; двадцать лет я вела себя прилично. А три месяца тому назад у меня появился возлюбленный. Всего один раз мы были вместе, в гостиничном номере. И я забеременела… Надо же было так случиться! Я рассталась с ним. Никто не знает об этом, ни мой муж, ни… он. Теперь все, кончено; я уж никогда не позволю. Очень мучительно… я не имею в виду выскабливание… Нет–нет, другое; это… самолюбие, понимаете». А на 14–й койке лежала женщина, которая за пять лет родила пятерых; в сорок лет она выглядела старухой. И все они относились к происходящему с покорностью, продиктованной отчаянием. «Женщина сотворена для страданий» — вот их грустные размышления.

Тяжесть испытаний, выпадающих на долю женщины, зависит от ее жизненных условий. Замужняя женщина из буржуазной среды или женщина, хорошо устроенная, поддерживаемая мужчиной, женщина, у которой есть деньги и связи, имеет значительные преимущества; прежде всего она намного легче добивается разрешения на аборт «в лечебных целях»; при необходимости ей есть чем оплатить путешествие в Швейцарию, где к аборту относятся снисходительно; при современном развитии гинекологии это неопасная операция, если ее делает специалист с соблюдением всех необходимых санитарных норм и с использованием обезболивающих средств, если нужно; когда такой женщине не удается получить официальное разрешение на аборт, она прибегает к чьим–нибудь известным надежным услугам; она находит нужные адреса, у нее достаточно денег для оплаты добросовестного ухода, а главное, чтобы сделать аборт вовремя, при маленьком сроке беременности; за ней будет обеспечен соответствующий уход; некоторые из этих привилегированных считают к тому же, что подобная операция полезна для здоровья и улучшает цвет лица. Совсем иная судьба у одинокой девушки, без поддержки, без средств, она в полном отчаянии, когда вынуждена прибегнуть к «преступлению», чтобы скрыть совершенный.«проступок», который ее окружение ей не простит; в такой ситуации ежегодно во Франции оказываются около трехсот тысяч служащих, секретарш, студенток, работниц, крестьянок; родить же в этом случае — порок еще более ужасный, поэтому многие положению матери–одиночки предпочитают самоубийство или детоубийство, — то есть ничто, никакая мера взыскания не помешает им «расстаться с ребенком». Вот банальный случай — один из многих тысяч похожих, этот рассказ приводит в своей книге «Молодость и сексуальность» доктор Липманн. Речь идет об одной берлинской девушке, внебрачном ребенке, ее отец — сапожник, мать — прислуга; Я познакомилась с сыном соседа, он был на десять лет старше… Его ласки были так новы для меня, что, признаюсь, я не могла им противостоять. Однако это ни в коем случае не было любовью. Он же настойчиво продолжал меня всячески просвещать, давал мне книги о природе женщины; в конце концов я отдалась ему. А когда после двухмесячного ожидания я получила место учительницы в начальной школе в Спёзе, я уже была беременна. В последующие два месяца у меня не было месячных. Мой соблазнитель писал, что мне абсолютно необходимо предпринять все, чтобы вызвать эти дела, пить керосин и есть хозяйственное мыло. О, я не в состоянии вам описать все мучения, все мои страдания. Я одна должна была пройти весь этот страшный путь. Страх появления ребенка заставил меня совершить ужасное. Вот откуда у меня появилась ненависть к мужчинам.

Школьный священник, узнав об этой истории из случайно попавшего в его руки письма, сделал девушке серьезное внушение, и она рассталась с молодым человеком; а относиться к ней стали как к паршивой овце.

Полтора года я словно прожила в исправительном доме.

Позже эта девушка пошла работать няней в семью одного преподавателя и прожила у них четыре года.

В это время я познакомилась с одним судьей. Встретив настоящего мужчину и полюбив его, я почувствовала себя счастливой. Я дарила ему свою любовь и отдавала всю себя. В результате в двадцать четыре года я родила здорового мальчика. Сегодня этому ребенку десять лет. Его отца я не видела девять с половиной… поскольку я считала недостаточной сумму в две тысячи пятьсот марок на воспитание ребенка, которому его отец отказывал и в имени и в отцовстве, мы расстались. Ни один мужчина не вызывает больше во мне желаний.

Чаще всего сам соблазнитель толкает женщину на то, чтобы избавиться от ребенка. Либо он бросает ее еще до того, как она обнаруживает, что беременна, либо она великодушно хочет скрыть от него свое положение, либо, наконец, она не находит в нем никакой поддержки. Нередко женщине трудно отказаться от ребенка; бывает это и потому, что она не решается сразу от него избавиться, а то и потому, что не знает надежного места, куда обратиться за помощью, или не имеет достаточно денег для этого; бывает, что время уже упущено для того, чтобы принимать таблетки, от которых к тому же  и проку мало; так проходит время —три, четыре, пять месяцев беременности, когда наконец женщина решается предпринять меры для избавления от нее; искусственно вызванный выкидыш куда опаснее, болезненнее и морально тяжелее, чем аборт в первые недели. Женщина знает это, и только из страха и отчаяния пытается избавиться от беременности. В деревне неизвестен способ введения металлического стержня с целью вызвать выкидыш; согрешившая деревенская женщина нарочно падает с чердачной лестницы, а то и бросается с высоты обычной лестницы, при этом нередко получает сильные ранения, не достигнув никакого результата; а случается, что где–нибудь под забором, в кустах, в выгребных ямах находят трупик задушенного младенца. В городе женщины друг Другу помогают. Но не всегда легко найти «подпольную акушерку», еще труднее — соответствующую сумму денег; беременная женщина обращается за помощью к своей подруге или пытается справиться сама; эти доморощенные хирурги, как правило, малокомпетентны. Чтобы вызвать выкидыш, они пользуются металлическим стержнем или вязальной спицей; однажды врач мне рассказывал, как одна невежественная кухарка, намереваясь ввести себе в матку уксус, ввела его в мочевой пузырь, — страдания ее были нестерпимы. Искусственный выкидыш, вызванный грубыми средствами и с последующим плохим уходом, часто более болезнен, чем нормальные роды, следствием его могут быть нервные потрясения, доходящие до припадков, другие серьезные заболевания, он может вызвать кровотечение, грозящее смертельным исходом, Колетт рассказала в «Грибиш» о жестокой агонии молоденькой танцовщицы из мюзик–холла, которой помогла ее невежественная мать; самое распространенное снадобье, по ее мнению, — это концентрированный раствор мыла, его выпивают, а затем в течение четверти часа бегают: подобными средствами нередко можно избавить женщину от рождения ребенка, только убив ее самое. Мне рассказывали о машинистке, которая четыре дня провалялась у себя в комнате, обливаясь кровью, не пила, не ела, боясь позвать кого–нибудь. Трудно представить себе более страшную ситуацию, при которой страх смерти смешивается со страхом перед совершаемым преступлением и чувством стыда. Это испытание менее жестоко для женщин хотя и бедных, но замужних, они действуют с согласия своих мужей и не терзаются излишне: в одном благотворительном учреждении мне рассказывали, что в их «зоне» женщины помогают друг другу советами, одалживают инструменты и даже попросту ассистируют друг другу, как будто речь идет об удалении какой–нибудь мозоли на ноге. Но их физические страдания велики; в больнице обязаны принять женщину, если у нее уже начинается выкидыш; однако ее наказывают  немилосердно, отказывая в болеутоляющих средствах при прохождении операции и последующей чистке. Как свидетельствует Ж. Сарро, эти преследования даже не возмущают женщин, они привыкли к физическим страданиям, но их очень мучают оскорбления, которыми их осыпают. Сам факт, что женщина проделывает эту операцию тайно с сознанием, что это преступно, усиливает опасность и придает содеянному гнусный, вызывающий тревогу характер. Боль, болезнь, смерть воспринимаются как наказание: им известно, что отделяет страдание от пытки, проступок от наказания за него; несмотря на риск, которому подвергает себя женщина, она считает себя виноватой, и именно такое восприятие боли и совершенного проступка делает ее переживания нестерпимо тягостными.

Этот моральный аспект драмы переживается ее участницами по–разному, с большей или меньшей силой, Для женщин, скажем так, «свободных», обеспеченных, хорошо устроенных, принадлежащих к тем кругам, где нравы не так строги, которых прошлая бедность или несчастье научили пренебрегать буржуазной моралью, для них нет вопроса: необходимо пережить неприятный момент, и нужно это сделать, вот и все. Но много других женщин, запуганных моралью, очень чтящих ее, хотя они и не могут вести себя в соответствии с ней; они внутренне уважают закон, который нарушают, и очень страдают от совершаемого проступка; еще более они страдают от того, что нужно найти сообщниц. Прежде всего их унижает необходимость просить кого–то о помощи: они вынуждены кланяться кому–то в поисках нужного адреса; умолять врача, акушерку помочь им; они в страхе, что к ним отнесутся свысока, грубо; либо они прибегают к позорному сговору. Пригласить кого–нибудь специально для совершения правонарушительного поступка — ситуация, незнакомая большинству мужчин, а женщина переживает такие моменты со смешанным чувством страха и стыда. Вынужденная прибегнуть к чьему–то вмешательству, она в душе отвергает это. Она как бы раздваивается внутри себя. Очень может быть, что у нее явится спонтанное желание сохранить ребенка, которому она хотела помешать родиться; но если она решительно не настроена на материнство, она болезненно остро переживает то, к чему ей приходится прибегать. Так как если аборт — это не убийство, то его также нельзя приравнивать и к противозачаточным средствам; некий факт имел место, это безусловное начало чему–то, развитие же прерывается. Некоторых женщин преследует память о ребенке, которого не было. Хелен Дейч приводит пример с одной замужней женщиной, психически нормальной, которая в силу своего физического состояния дважды теряла трехмесячных зародышей, так вот она сделала две могилки, за которыми очень любовно ухаживала и после рождения своих многочисленных детей. Женщины, намеренно провоцирующие выкидыш, еще чаще испытывают чувство совершенного греха. Как бы воскресает в сердце чувство упрека, испытанное в детстве, когда ревность к новорожденному брату вызывала желание его смерти, и женщина ощущает себя виноватой, как будто она и в самом деле убила ребенка. Это чувство вины может доходить до патологически меланхолического состояния. Рядом с женщинами, которые думают, что они посягнули на чужую жизнь, есть много других, считающих, что они калечат себя; так рождается неприязнь к мужчине, который согласился или склонил женщину на эту мучительную процедуру. Х. Дейч приводит еще один пример с девушкой, очень сильно влюбленной в своего молодого человека, так она сама воспротивилась рождению ребенка, полагая, что он помешал бы их счастью; а когда вышла из больницы, навсегда отказалась видеть своего возлюбленного. Если примеры таких решительных разлук встречаются нечасто, то нередки случаи, когда женщина становится фригидной, и это не только по отношению к тому, кто стал виновником ее беременности, но и к другим мужчинам.

Мужчины обычно легкомыслечно относятся к аборту; они его рассматривают как одну из многочисленных жизненных сложностей, на которые сама немилостивая природа обрекла женщину: они не в состоянии осмыслить, какой ценой это дается женщине. Один и тот же факт приводит женщину к отторжению того, что отличает ее как женщину, к ущемлению ее женской сущности, мужчину же, его самцовую честь, утверждает самым радикальным образом. Женщина переживает нравственное потрясение, которое может сказаться и на ее состоянии в будущем. Ведь женщине с детства твердят, что она сотворена для того, чтобы рожать детей, и всячески славят материнство; неудобства ее положения (месячные, связанные с ними болезненные состояния и т. д.), хозяйственные заботы — все оправдывает чудесная привилегия — способность рожать детей. И вот мужчина, ради сохранения своей свободы и чтобы не усложнять себе жизнь, свое положение на работе, требует от женщины отказаться от того, что составляет ее триумф как самки. Ребенок уже не бесценное сокровище: рожать детей совсем не святое дело; эта пролификация, размножение, рассматривается как нечто случайное, неприятное, имеющее отношение к изъянам женской природы. Ежемесячная повинность, связанная с менструацией, кажется женщине чем–то благословенным, и вот она с тревогой ожидает этого появления крови, которое в свое время, в детстве, повергло ее в ужас, а ее утешили, предрекая радости деторождения. Даже соглашаясь на аборт, желая его, женщина все равно его воспринимает как травму, как ущерб, наносимый ее женской природе, и доходит до того, что начинает смотреть на свой пол как на проклятье, своего рода недуг, опасность наконец. Травмированные абортом, некоторые женщины, дойдя до крайней степени самоотрицания, становятся лесбиянками. Мужчины, для своего еще большего преуспеяния, принуждая женщину приносить в жертву возможности своей плоти, вместе с этим разоблачают все лицемерие морального кодекса, придуманного самцами. Мужчины повсеместно запрещают аборт; но когда дело касается лично кого–то, то аборт оказывается весьма удобным решением; их не смущает это вопиюще циничное противоречие; мужское двуличие женщина переживает своей израненной плотью; как правило, женщина застенчива и не находит в себе силы решительно восстать против мужской недоб-

 

росовестности; она считает себя жертвой несправедливости, делающей ее без вины виноватой, чувствует себя опороченной, оскорбленной; именно в ней конкретно и непосредственно содержится мужской грех; мужчина совершает грех, но тут же от него отделывается, перекладывая его на плечи женщины; он ограничивается словами утешения, иногда мольбами, порою действует угрозами, урезониванием или приходит в ярость; все это он тут же забывает; а ей остается переводить все услышанное в боль и кровь. Бывает, что мужчина вовсе не говорит ни слова, просто уходит, и все; но его молчание, его побег уличают его с еще большей беспощадностью, чем весь моральный кодекс, составленный мужчинами–самцами. Нечего и удивляться тому, что называют «аморальностью» женщин; кстати, это излюбленный предмет для обсуждения в среде женоненавистников; как же женщинам не испытывать органического неприятия к высокомерным принципам, громко провозглашаемым мужчинами и тайно ими же нарушаемым? Женщины постигают науку не верить мужчинам ни когда те превозносят женщину, ни когда возвеличивают мужчину; единственно верным остается одно — это опустошенная и кровоточащая утроба, это красные кусочки жизни, это отсутствие ребенка. И «понимать» все женщина начинает с первого аборта. Для большинства из них мир уже никогда не будет прежним. И все–таки из–за плохого распространения противозачаточных средств аборт во Франции сегодня — единственный открытый путь для женщины, которая не хочет рожать детей, обреченных умереть в нищете. Штекель! сказал об этом очень правильно: «Закон о запрете аборта аморален, потому что он будет нарушаться непременно, ежедневно, ежечасно».

«Контроль за деторождением» и легальный аборт позволили бы женщине самой, на свою ответственность регулировать деторождение. В действительности плодовитость женщины определяется отчасти ее собственной волей, отчасти случаем. Пока искусственное оплодотворение не вошло в повседневную практику, случается, что женщина хочет иметь ребенка и не рожает — то ли из–за отсутствия связи с мужчиной, то ли потому, что ее муж бесплоден или сама женщина нездорова. С другой стороны, женщина нередко оказывается вынужденной рожать против своего желания. Беременность и рождение ребенка переживаются женщинами по–разному, иногда между этими двумя стадиями возникает как бы бунт, иногда смирение, удовлетворение, восторг. Следует учитывать, что решения, принимаемые молодой матерью, и чувства, в которых она признается, не всегда соответствуют ее сокровенным желаниям. Незамужняя девушка–мать может быть стеснена материально, ее может угнетать новая, внезапно появившаяся нагрузка, хотя она и не расстраивается так откровенно и даже видит в своем ребенке исполнение тайно взлелеянной мечты; напротив, молодая замужняя женщина, с радостью и гордостью относясь к своей беременности, втайне может бояться ее, порою она ей становится ненавистна, ее мучают наваждения, галлюцинации, детские воспоминания, в которых она же сама себя не узнает. Это одна из причин, делающих женщин в этом положении скрытными. Их неразговорчивость объясняется отчасти тем, что им нравится окружать себя таинственностью, своим поведением показывать, что все это могло произойти только с ними; но, с другой стороны, они как бы выбиты из колеи противоречивыми чувствами, которые их переполняют, «Тревоги, вызванные беременностью, — это как сновидение, которое исчезает так же быстро, как память о боли во время родов», — сказала одна женщина, Беременность проявляет в женщине такие качества, которые самой природой своей обречены на забвение.

В детские и девические годы женщина проходит ряд фаз на пути к материнству. Для крошки — это чудо, это игра: кукла для нее дитя, в будущем ребенке она предчувствует кого–то, кто будет в ее власти, в ее полном владении. Девушка же видит в нем некую угрозу сохранения целостности своей бесценной личности. При этом она либо безоговорочно отказывается от материнства, как это делает героиня Колетт Одри, поверяющая нам: Когда я видела ребенка, играющего в песке, я испытывала к нему неприязнь за то, что он появился из женщины… Не меньшую неприязнь я питала к взрослым, которые верховодили над детьми, заставляли пить слабительное, шлепали их, одевали, всячески унижали: мне неприятно мягкое женское тело, всегда готовое отпочковать новых деток, и мужчины, с независимым видом и чувством удовлетворения взирающие на всю эту плоть из женщин и детей, им принадлежащих, мне не кажутся привлекательными. Мое тело принадлежало мне одной, я любила его только загорелым, блестящим от морской соли, поцарапанным утесником. Оно должно оставаться крепким и герметически закрытым1.

Либо она хочет забеременеть и одновременно этого боится, что приводит к страхам и тревогам, связанным уже с самой беременностью. Встречаются девушки, которым нравится исполнять роль матери, но они еще не готовы взять на себя такую ответственность, Это как раз случай с Лидией, который приводит Х. Дейч. Лидия в шестнадцать лет поступила бонной в семью иностранцев, преданно и заботливо относилась к доверенным ей детям; для нее это было продолжением детской игры, где она вместе со своей мамой изображала семейную пару, воспитывала ребенка; внезапно она теряет интерес к своей работе, к детям, начинает гулять, занимается флиртом; пора игр закончилась, девушку уже заботит ее  собственная настоящая жизнь, и материнство в ней пока занимает мало места. Некоторые женщины всю жизнь сохраняют желание как старшие воспитывать детей, но питают ужас к биологическому акту родов: они становятся акушерками, медсестрами, учительницами; это очень преданные тети, но они отказываются производить на свет ребенка. Другие, не отвергая категорически материнства, поглощены любовной жизнью либо деловой карьерой, занимающей большое место в их жизни. Бывает, женщины опасаются, что ребенок окажется нагрузкой для них или для их мужа.

Нередко женщина не беременеет оттого, что не вступает с мужчиной в сексуальные отношения или умело пользуется средствами, контролирующими рождаемость; но есть другие случаи, когда женщина неосознанно боится ребенка, это уже процесс психической защиты, и он мешает зачатию; иногда у женщины наблюдается функциональное расстройство нервного происхождения, здесь даже и медицинский осмотр не даст ответа на вопрос, почему женщина не беременеет. Доктор Артус в «Замужестве» наряду с другими приводит следующий потрясающий пример; Г–жа X. была не готова к семейной жизни; мать часто рассказывала ей о самых разных и страшных случаях, связанных с беременностью. Когда г–жа X. вышла замуж, на следующий же месяц ей показалось, что она беременна; это ее испугало; то же случилось через три месяца: опять страх. Год спустя она обратилась за консультацией к гинекологу, который ни у нее, ни у ее мужа не обнаружил причин бесплодия. Через три года эта женщина обратилась к другому врачу, а тот ей сказал: «Вы забеременеете, когда меньше будете думать и говорить об этом…» После пяти лет супружеской жизни г–жа X. и ее муж смирились с тем, что у них не будет детей. А к концу их шестилетия на свет появился малыш.

На зачатие влияют, в общем–то, те же факторы, что и на беременность. Во время беременности оживают детские мечты о ней и тревоги девического периода; беременность переживается по–разному в зависимости от отношений женщины с матерью, с мужем, к себе самой.

Готовясь стать матерью, женщина как бы попадает на место той, которая ее родила: тут происходит ее полное освобождение. Если женщина истинно хочет беременности, она обрадуется ей и переживет ее нормально, без чьей–либо помощи; если же она признает верховодство над собой, принимает его, тогда она охотно отдаст себя в материнские руки; новорожденный ей будет казаться братом, сестрой, но только не собственным ребенком; есть и такое, когда беременность желанна для женщины, но в то же время женщина не может одолеть какой–то страх, она боится, что ребенок, вместо того чтобы освободить, закабалит ее, — эта боязнь бывает столь сильной, что может послужить причиной выкидыша. Х. Дейч1 рассказывает об одной беременной молодой женщине, предполагавшей после родов отправиться с мужем в поездку, ребенок бы в этом случае остался у ее матери, — эта женщина родила мертвого ребенка, при этом она поразилась, что не так сильно оплакивает его, хотя прежде очень хотела ребенка; оказывается, мысль поручить ребенка матери, которая использует его, чтобы помыкать ею, приводила ее в ужас. Девушка порою испытывает чувство вины по отношению к матери; если оно сохраняется, то, став женщиной, она начинает воображать, что над ее потомством или над ней самой тяготеет проклятье и она или умрет в родах, или ребенок родится мертвым. Именно у молоденьких женщин это чувство собственной вины часто чревато страхом за исход беременности. На примере, приведенном Дейч, видно, как пагубно может ска^ заться отсутствие близости с матерью: Миссис Смит, младшая в многодетной семье, где был всего один мальчик, появилась на свет, не доставив радости матери, ожидавшей сына; она, казалось бы, не очень страдала от отсутствия материнской любви благодаря привязанности отца и одной из старших сестер. Когда же она вышла замуж и сама ждала ребенка, то ненависть, некогда испытанная ею к матери, вызвала в ней чувство неприятия самой мысли о материнстве, а ведь она очень хотела ребенка; за месяц до срока она родила мертвого ребенка. При повторной беременности ее не покидал страх перед новой неудачей; к счастью, одна из ее близких подруг также забеременела; ее мать, очень сердечный человек, бережно опекала обеих беременных женщин; однако подруга должна была родить на месяц раньше, и миссис Смит очень пугалась при мысли, что ей придется дохаживать беременность одной; ко всеобщему удивлению, подруга переходила лишний месяц!, и обе женщины разродились в один день. Подруги договорились зачать следующего ребенка в один и тот же день, и миссис Смит совершенно спокойно переносила свою новую беременность. Случилось так, что на третьем месяце беременности подруга уезжает из города; в день, когда это становится известно миссис Смит, у нее происходит выкидыш. У нее никогда больше не было других детей; неблагоприятная память о матери лежала на ней тяжелым бременем.

Не менее важно и отношение женщины к отцу ребенка. Взрослая женщина, независимая, может захотеть ребенка только для себя: я знала одну такую; у которой глаза загорались при виде мужчины, оцениваемого ею как красивый самец, не потому, что он вызывал у нее чувственные переживания, а потому, что его данные ей представлялись ценными для производителя, — это тип женщин–амазонок, с энтузиазмом относящихся к чуду искусственного оплодотворения. Если отец ребенка живет вместе с ними, ему все равно отказывают в каком бы то ни было праве на потомство, они стремятся — такова мать Поля в «Любовниках и сыновьях» — образовать со своим малюткой замкнутую пару. Однако в большинстве случаев женщине нужна поддержка мужчины, Х. Дейч утверждает, что была проведена проверка, согласно которой ребенок появился на свет десять месяцев спустя после зачатия.

чтобы принять новую для себя ответственность; только если мужчина отдает всего себя ей, женщина с радостью отдает всю себя ребенку.

Если женщина еще дитя и к тому же застенчива, она особенно нуждается в помощи мужчины. Та же Х. Дейч рассказывает об одной пятнадцатилетней женщине, беременной от своего шестнадцатилетнего мужа. В детском возрасте она любила крошек и помогала матери ухаживать за своими маленькими братьями и сестрами. Став же матерью двух детей, она растерялась. Она требовала, чтобы муж был постоянно рядом; ему пришлось найти работу, позволявшую много времени проводить дома. Она жила в постоянной тревоге, преувеличивая серьезность детских ссор, придавая чрезмерное значение малейшим инцидентам в повседневной жизни детей. Немало молодых матерей требуют от своих мужей помощи в таком объеме, что те бегут от домашнего очага, угнетаемые непомерными заботами. Х. Дейч приводит много интересных случаев, вот один из них: Молодой женщине, замужней, показалось, что она беременна. Это доставило ей огромную радость; между тем ее муж был в отъезде, и она позволила себе небольшое любовное похождение, не опасаясь за последствия ввиду беременности; но вот муж возвращается, возобновляется их близость, немного позже эта женщина понимает, что ошиблась относительно даты зачатия: она приходилась на время отсутствия мужа. Рождается сын, и женщина себя спрашивает, чей он, кто его отец — ее муж или случайный любовник; дело доходит до того, что она уже неспособна испытывать материнские чувства к когда–то такому желанному ребенку; в смятении, несчастная, она обращается к психиатру, интерес к новорожденному появляется, только когда ей удается заставить себя считать отцом ребенка своего мужа.

Чувства женщины, любящей своего мужа, нередко зависят от его чувств; если муж испытывает гордость, узнав о беременности жены, то и она воспринимает свое положение с радостью, если же ему это только докучает, то и женщиной овладевает уныние. Иногда ребенка хотят ради упрочения связи или замужества, и тогда отношение к нему может зависеть от успеха или провала плана женщины. Если же женщина враждебно относится к мужу, тут могут быть разные ситуации: ребенок поглотит ее полностью, а его отца она отстранит от него, другой вариант — когда женщина свою ненависть к мужчине переносит на ребенка. Г–жа Χ.Η., о первой брачной ночи которой мы рассказывали со слов Штекеля, забеременела сразу же и всю свою жизнь ненавидела дочь, зачатую в момент, когда она испытала ужас от грубости мужа в первую ночь их близости.

Софья Толстая в своем дневнике тоже пишет, что двойственное отношение к мужу отразилось на ее первой беременности:

Всему виновата беременность — но мне невыносимо и физически и нравственно. Физически я постоянно чем–нибудь больна, нравственно страшная скука, пустота, просто тоска какая–то. Я для Левы не существую… Ничего веселого я не могу ему приносить, потому что я беременна.

В своем положении она испытывает только удовольствие мазохистского свойства: вероятно, неудачно сложившиеся любовные отношения с мужем вызвали в ней чисто детскую потребность в самобичевании.

22 мая 1863 года: Я все больна теперь со вчерашнего дня. Выкинуть боюсь, а боль эта в животе мне даже доставляет наслаждение. Это, бывало, так ребенком сделаешь что–нибудь дурно, мама простит, а сам себе не простишь и начинаешь сильно щипать или колоть себе руку. Боль делается невыносимая, а терпишь ее с каким–то огромным наслаждением… воротится здоровье, будет ребенок, воротится и физическое наслаждение, — гадко!…И все мне кажется таким скучным. И часы даже жалобно бьют, и собака скучная… и все умерло. А если Лева…

Но главным образом беременность — это драма, переживаемая женщиной внутри себя; женщина ощущает беременность и как обогащение, и как потерю; зародыш составляет часть ее, и одновременно он, как паразит, эксплуатирует ее; она им владеет и сама в полной его власти; в нем все ее будущее; вынашивая его, она чувствует себя огромной, как вселенная; но само это богатство ее уничтожает, у нее ощущение, будто она сама — ничто. Появится новая жизнь и оправдает ее собственное существование, это наполняет ее гордостью; но в то же время она чувствует себя игрушкой каких–то темных сил, ее раздирают сомнения, над ней как бы совершается насилие. Но что особенно необычно в беременной женщине — это тело, сохраняющее природные свойства: оно сгибается при тошноте, недомогании; оно уже существует не только для себя и от этого становится как никогда объемистым. Когда ремесленник, человек действия, превосходит себя, в этом превосходстве сохраняется субъективность, индивидуальность, у будущей же матери исчезает противопоставление субъекта объекту; женщина и ребенок, из–за которого ее тело раздулось, составляют непостижимую пару, объединенную жизнью; в плену у природы, женщина одновременно и растение, и животное, коллоидный склад, наседка и яйцо; ее эгоистичное тело пугает детей, у молодых людей вызывает ухмылочку; потому что она, будучи человеческим созданием, сознательным и свободным, стала пассивным инструментом жизни. Жизнь в обычном понимании — всего лишь условие существования; в беременности проявляется ее творческая сущность; но это своеобразное творчество, оно зависит от случайности и от определенного действия. Есть женщины, для которых радости вынашивания ребенка и кормления его грудью так велики, что они хотели бы их бесконечно повторять;

как только ребенок отнят от груди, у них появляется чувство лишения. Женщины этого типа скорее «наседки», чем матери, они жадно стремятся отказаться от свободы в пользу своего тела: пассивная плодовитость, как им кажется, сама по себе оправдывает их существование. Если же их теАо совершенно инертно, иного пути проявить превосходство, даже малое, им не дано; они становятся ленивыми и скучными, но как только внутри проявился росток, женщина уже — родоначальница, источник, цветок, она затмевает самое себя, она — и движение к будущему, и физически ощутимое настоящее. Чувство, будто тебя лишили чего–то, которое появилось, когда ребенка отняли от груди, исчезает; она снова погружается в поток жизни, становится частью целого, звеном в непрерывной цепи поколений, плотью, которая живет для другой плоти и при ее помощи. Полное слияние — обрести которое женщина надеялась в объятиях, но только приблизилась к нему — она получает, когда чувствует ребенка в своем тяжелом животе или когда прижимает его к своей полной молока груди. Она уже не какой–то объект, подчиненный некоему субъекту; она и не субъект, обеспокоенный проблемами собственной свободы, она — это непостижимая реальность, которая зовется жизнью. Наконец–то ее тело принадлежит ей, поскольку оно принадлежит ее ребенку. Общество признает, что женщина имеет право на вынашиваемого ребенка, более того, придает этому праву священный характер. Грудь, считавшаяся выражением эротики, теперь выставлена напоказ, это источник жизни даже на картинах религиозного содержания. Пресвятая Дева Мария, которая умоляет Сына пощадить человечество, представлена с обнаженной грудью. Лишенная независимости в своем теле и обделенная социальным достоинством, женщина–мать строит утешительные иллюзии по поводу ощущаемого внутри себя  живого существа, бесспорной ценности.

Но это лишь иллюзия. Ибо на самом деле женщина не делает ребенка; он сам делается внутри ее; ее плоть производит только плоть; женщина неспособна обосновать чье–либо существование, оно будет шагом самостановления; в свободных сотворениях объект рассматривается как ценность и облачается в одежды необходимости: пока ребенок не покинул чрева матери, необоснованно его рассматривать как ребенка, это всего лишь немотивированное размножение способом деления клеток, это голый факт, случайность которого симметрична случайности смерти. У матери могут быть свои  причины захотеть ребенка,  но она не сможет передать тому  другому существу, которое появится завтра на свет, свои собственные основания для жизни; она дает ему жизнь в силу общих свойств своего организма, а не в силу особенностей ее личной экзистенции, ее существования. Именно это имеет в виду героиня Колетт Одри, когда говорит: Мне и в голову не приходило, что ребенок может придать какой–то особый смысл моей жизни… Он зародился во мне, и я должна была довести его благополучно до момента рождения, что бы ни произошло, не в силах ускорить ход вещей даже ценою своей жизни. Потом он появился, родился от меня; и что же, он походит на то, что я стремилась произвести… да нет же, это не так1.

В каком–то смысле чудо воплощения повторяет каждая женщина; каждый рождающийся ребенок — это бог, превращающийся в человека: не приди он в мир, в мире не было бы таких явлений, как совесть, свобода; женщина–мать лишь предоставляет свое чрево; высшее назначение того существа, которое формируется в ее чреве, ускользает от нее. Именно эта непостижимость передается двумя противоречивыми тезисами; у каждой матери одна определенная идея — ее ребенок будет героем; так она выражает свой восторг при мысли, что может произвести на свет совесть и свободу; с другой стороны, женщина–мать боится родить калеку, чудовище, потому что ей известны ужасающие возможности плоти, а эмбрион внутри ее — всего лишь плоть. Случается, женщина позволяет овладеть собою фантазии одного направления, однако чаще ее терзают сомнения. Женщину поражает также и другая непостижимость. Включенная в великий цикл воспроизводства рода, она утверждает жизнь вопреки времени и смерти; таким образом она приобщается к бессмертию; но своей плотью она ощущает также реальность высказывания Гегеля: «Рождение детей — это смерть родителей».

Он же говорил, что ребенок для родителей «бытие–для–себя, плод их любви, который падает в стороне от них», и обратное соображение: он обретает это бытие–для–себя, «отделяясь от дающего ему жизнь источника, при этом сам источник высыхает». Это преодоление себя является для женщины и предвестником смерти. Для нее это выражается в страхе, испытываемом при мысли о родах: она боится потерять собственную жизнь, Значение беременности для женщины неоднозначно — естественно, что и ее поведение в связи с этим двойственно: оно меняется по мере развития зародыша. Следует подчеркнуть, что в начале процесса ребенок еще никак не дает о себе знать; он еще только в воображении; женщина–мать может представлять себе в мечтах, какой будет эта кроха, когда через несколько месяцев появится на свет, готовить колыбельку, приданое; она ощущает пока лишь новые для себя органические процессы, очагом которых оказалась. Некоторые священники из общества «Жизнь и способность к воспроизводству жизни» высказывают мистические соображения о том, что женщина определяет, забеременела ли она после близости с мужчиной, по качеству полученного удовольствия; это миф, и его следует отбросить. Никогда у женщины не бывает определенного чувства, что это произошло; она приходит к этому выводу только при появлении каких–то признаков. Менструация прекращается, увеличивается объем живота, груди становятся тяжелыми и болезненными, появляются головокружения, тошнота; иногда ей даже кажется, что она просто приболела, и только врач просвещает ее на этот счет. С этого момента она понимает, что ее телу дано такое предназначение, которое заставит его выйти за свои пределы; день за днем этот кусочек, зародившийся от ее плоти и чуждый этой плоти, станет расти в ней; она во власти рода, диктующего ей свои таинственные законы поведения, и, как правило, это отчуждение ее пугает; результат этих страхов — рвота. Отчасти рвоту вызывает перестройка внутренних органов; но подобной реакции нет у самок других млекопитающих, у женщин же она может быть сильно выражена, и причины тому — психические свойства; в этом очень остро проявляется конфликт, который имеет место у самки человека, между родом в целом и индивидом l. Даже в случае, если женщина очень хочет ребенка, ее тело восстает, когда приходит время рожать. В книге «Состояния нервозности и тревоги» Штекель утверждает, что рвота беременной женщины всегда выражает своеобразное неприятие ребенка; а если будущий ребенок воспринимается враждебно — по каким–то тайным причинам, — тошнота и рвота усиливаются.

«Психоанализ нас учит, что симптоматическое воздействие психики на появление рвоты встречается только при выражении вслух враждебных эмоций либо по поводу беременности, либо в адрес зародыша», — говорит Х. Дейч. Далее она продолжает; «Часто психический мотив рвоты у беременной женщины тот же, что и при рвоте, вызванной истерическим состоянием у девушек при одной мысли о беременности» 2. В обоих случаях оживает старый миф об оплодотворении через рот, который имеет хождение среди детей. Женщины с инфантильной психикой отождествляют беременность, как в давние времена, с болезнью пищеварительного тракта. Х. Дейч приводит пример одной больной, с тревогой выискивающей в содержании рвоты кусочки эмбриона; при этом она сознавала  абсурдность этой навязчивой идеи. Булимия, отсутствие аппетита, отвращение к пище выражают все то же колебание между желанием сохранить ребенка и желанием удалить эмбрион. Я знала женщину, страдавшую одновременно от страшной рвоты и жестокого запора; она мне поведала однажды, что ею владеют два чувства — желание избавиться от зародыша и стремление приложить все силы для его сохранения; и то и другое соответствует ее подлинным желаниям. Доктор Артус в «Замужестве» предлагает пример, который я в сокращении привожу: 1 См. т. 1, гл. 1.

2 Мне подробно рассказали случай с одним мужчиной, у которого в первые месяцы беременности его жены — которую, кстати, он мало любил — появились точно такие же симптомы, как у беременной женщины, — тошнота, головокружение, рвота. Эти явления, совершенно очевидно, — следствие истерии, выражающей конфликт, происходящий в сознании.

У г–жи Т. очень тяжелая беременность с невыносимыми приступами рвоты… Состояние ее вызывает беспокойство, и возникает вопрос о прерывании беременности… Молодая женщина очень расстроена… В результате небольшого исследования обнаруживается: г–жа Т., будучи беременной, подсознательно идентифицировала себя с одной из своих старых подруг по пансиону, игравшей в свое время значительную роль в ее личной жизни и умершей при первой беременности. Как только была выяснена причина, самочувствие женщины улучшилось; спустя две недели рвота еще иногда появлялась, но состояние беременной не вызывало больше опасений.

Запоры, поносы, рвота — все это признаки неуравновешенного состояния, желания сохранить ребенка и тревоги за себя; в результате этого бывают выкидыши: почти все внезапные выкидыши являются следствием определенного психического состояния. Все недомогания, связанные с беременностью, усиливаются по мере того, как женщина на них сосредоточивается, они тем невыносимее, чем больше женщина к себе «прислушивается». Кстати, знаменитые «желания» беременных женщин — это лишь детские навязчивые идеи, так предупредительно поощряемые: они, как правило, всегда касаются пищи — следствие когда–то бытовавшей идеи об оплодотворении через органы пищеварения; женщина, переживая в смятении перемены в своем организме, впадает в состояние психастении, это ощущение необычности ее положения проявляется в каком–либо желании, и женщина иногда зацикливается на нем. Впрочем, традиционно существует целая «культура» таких желаний, как раньше была культура истерик; женщина настроена на то, что у нее должны быть желания, она их ждет, она их выдумывает. Мне рассказали об одной незамужней беременной женщине, которая исступленно хотела шпината, она отправилась за ним на рынок, купила и дрожала от нетерпения, следя за его варкой, — так выражалось тоскливое ощущение одиночества; зная, что ей не на кого рассчитывать, кроме себя, она с лихорадочной поспешностью торопилась удовлетворить свои желания. Герцогиня д'Абрантес в своих мемуарах забавно описывает случай, когда желание настойчиво внушалось беременной женщине ее окружением. Она жалуется, что во время беременности была окружена чрезмерным вниманием.

Эти заботы, эта предупредительность только усугубляют плохое самочувствие, тошноту, нервозность и тысячу одно страдание, которые практически всегда сопровождают первую беременность. Я это испытала на себе… Все началось с моей матери, однажды я ужинала у нее, и она спросила меня…

— О Господи! — сказала мне она, положив свою вилку на стол и посмотрев на меня с беспокойством. — О Господи! Я забыла спросить тебя о твоем желании.

  Но у меня нет никакого желания, — ответила я.

— У тебя нет никакого желания? — удивилась моя мать… — У тебя нет никакого желания! Но это же неслыханно! Ты ошибаешься. Ты просто не обращаешь на это внимания. Я поговорю с твоей свекровью.

И вот уже обе матери совещаются между собой. И вот уже Жано в ужасе, что я вдруг рожу ему ребенка с кабаньей головой… каждое утро он спрашивает меня: «Лора, скажи, чего ты хочешь?» Золовка, приехавшая из Версаля, присоединилась к ним… сколько же она видела людей, обезображенных из–за того, что желания их матерей не были удовлетворены, и не счесть… В конце концов страх добрался и до меня. Я стала выискивать, что бы мне доставило особое удовольствие, и ничего не находила. Наконец однажды, когда я сосала ананасовый леденец, мне показалось, что я с удовольствием бы съела ананас… Стоило мне подумать, что я хочу  ананаса, как это желание стало настойчивым; а когда Корселе заявил, что теперь не сезон… О! Тут–то и началось, страдание мое было так велико, что доводило меня до бешенства, желание достигло такой степени, что либо смерть, либо вы должны его удовлетворить.

(Жано после ряда демаршей достал один ананас, получив его из рук г–жи Бонапарт. Герцогиня д'Абрантес с удовольствием нюхала его всю ночь, держа в руках, доктор разрешил ей съесть его только утром. Когда же утром Жано предложил ей ломтики очищенного ананаса…)

Я отставила тарелку подальше от себя. «Но… я не знаю, что со мной, я не могу есть ананас». Он поднес мне эту проклятую тарелку прямо к носу, что и вызвало мое резкое утверждение, что я не могу есть ананас. Пришлось не только унести его, но открыть все окна, побрызгать духами в моей спальне, чтобы без остатка уничтожить запах ананаса; появись он на мгновение, это привело бы меня в ужасное состояние. Что самое интересное во всем этом, так это то, что с тех пор я всегда делала над собой усилие, чтобы съесть ананас…

Это все женщины, которым уделяют слишком много внимания или которые очень заняты собой; большинство беременных, болезненно переносящих свое положение, как раз из их числа. Те же, кто легко переносит это испытание, относятся либо к числу «наседок», либо к стойким женщинам, не впадающим в панику из–за физических ощущений и настроенным нормально выдержать всю беременность: г–жа де Сталь переносила свою беременность так же легко, как умела непринужденно болтать.

С течением беременности меняются взаимоотношения матери и зародыша. Зародыш прочно устраивается в материнском животе, оба организма адаптируются друг к другу, между ними происходит биологический обмен, позволяющий женщине обрести равновесие. Она уже не ощущает себя во власти рода: она сама владеет плодом своего чрева, В первые месяцы беременности она обычная женщина, ослабленная тем скрытым процессом, который происходит внутри ее; а позже она уже мать, и ее физическое недомогание — это оборотная сторона ее славы. Ее немощность имеет объяснение. Очень многие женщины обретают в беременности восхитительный покой: все их поведение имеет оправдание; им всегда хотелось обратить на себя больше внимания, последить

за своим телом; раньше они не осмеливались из–за чувства, диктуемого их социальным положением, потакать своему собственному интересу к своему же телу; теперь они имеют на это право; все, что они делают для себя, они делают также для ребенка. От них не требуют ни работы, ни жертв; им не надо заботиться о том, что не имеет непосредственного отношения к ним; их настоящее озарено мечтами о будущем; их задача — расслабиться и жить: у них отпуск. Смысл их жизни здесь, в животе, это создает удивительное ощущение полноты существования. «Это можно сравнить с тем теплом, которое получаешь зимой от маленькой печки, она жарко горит и греет только вас, всецело зависит от вашей воли. Это, с другой стороны, бодрящий душ, неизменно освежающий вас летом. Вот так», — говорит Х. Дейч со слов одной женщины. Осчастливленн&я, женщина еще и получает удовольствие от своего «интересного» положения, ведь с самой юности она так хотела этого; став супругой, она страдала от своей подчиненности мужчине; теперь она перестала быть сексуальным объектом, служанкой; она воплощает род, она обещает жизнь, вечность; окружающие ее уважают; и даже ее капризы священны: это особенно стимулирует, как мы уже видели, развитие воображаемых «желаний». «Беременность позволяет женщине увидеть целесообразность в тех действиях, которые в другом бы случае казались абсурдными», — говорит Х. Дейч. Чувствуя себя уверенно благодаря тому, что в ее чреве развивается другая жизнь, женщина испытывает наконец–то подлинное наслаждение от ощущения себя.

В «Этуаль Веспер» писательница Колетт так описывает эту фазу своей беременности: Постепенно, исподволь мною овладевало блаженное ощущение беременной самки. Меня уже не мучили недомогания, я ничего не страшилась. Блаженство, удовлетворение — как назвать это чувство защищенности, научным термином или словом из разговорного языка? Должно быть, оно заполнило меня всю, поскольку я помню его… Не умолчу и о том, о чем никогда не говорят в данном случае, о чувстве гордости, об обыкновенном великодушии, которые я испытывала, вынашивая своего ребенка… Каждый вечер я как будто прощалась с еще одним прекрасным днем моей жизни. Я знала, что стану сожалеть о нем. Но чувства ликования, удовлетворения, блаженства заполняли собой все, и я была во власти животной радости, беспечности, причиной которых был мой увеличивающийся живот и тайные призывы ко мне того создания, которое я носила под сердцем.

Шестой, седьмой месяц… Первая клубника, первые розы. Могу ли я иначе назвать свою беременность, как длительный праздник? Муки при родах забудутся, но не забудется этот необыкновенный длительный праздник: я все помню. Особенно сон, который овладевал мною во внеурочное время, я отдавалась ему, как в детстве, хотелось уснуть на земле, на траве, на разогретой земле. Единственное «желание», здоровое желание.

К концу беременности я была похожа на крысу, пытающуюся унести стянутое ею яйцо. Я стала неловкой, мне порою было трудно улечься… При тяжелом животе, при усталости мой праздник длился. Окруженная заботами и привилегиями, я была на пьедестале…

Эту счастливую беременность, как нам говорит Колетт, один из ее друзей назвал «мужской беременностью». И в самом деле, Колетт относится к тому типу женщин, которые мужественно переносят свое состояние, не уходя в него с головой. Она продолжает писать. «Ребенок дал мне знать, что появится на свет первого числа, и я отложила свою ручку».

Есть женщины, которые в этом положении невыносимы, они носятся с собой как с исключительностью. Стоит их поддержать в этом, как они тут же принимают на свой счет все мифы, сложенные мужчинами; ясности ума они противопоставляют ночь, плодом которой может стать Жизнь, светлому разуму — тайны внутреннего мира, безграничной свободе — свой живот во всей его выразительной весомости; будущая мать подобного типа ощущает себя перегнойным слоем, нивой, источником, корнем; когда она погружается в сон, ее посещают сновидения, где среди хаоса происходит брожение миров. Есть среди беременных и такие, что сосредоточиваются не на себе, а на кладе жизни, что развивается внутри их. Именно такое настроение выражает Сесиль Соваж в своей поэме «Расцветающая душа»; Гы принадлежишь мне, как заря равнине. Вокруг тебя моя жизнь, теплая шерсть, В которой втайне растут твои зябнущие члены. О ты, которого я нежу со страхом в вате, Маленькая расцветающая душа, привязанная к моему цветку. Из кусочка своего сердца я делаю твое сердце, О мой плод, покрытый пушком, мой влажный ротик.

А в письме к мужу она пишет; У меня странное ощущение, как будто я участвую в образовании маленькой планеты и леплю ее в виде хрупкого шарика. Я никогда не была так близка к жизни. Я никогда так отчетливо не ощущала себя сестрой земли, с ее растительным миром и движением соков. Мои ноги ступают по этой земле, словно по живому зверю. Я во власти дум о том дне, когда заиграют флейты, зажужжат разбуженные пчелы, распустятся розы, ведь он уже шевелится, бунтует во мне. Если бы ты знал, сколько весенней свежести, юности изливается в мое сердце этой душой, готовящейся распуститься. Подумать только, это детская душа Пьеро где–то там, в ночи моего чрева, трудится над двумя огромными глазами, как у него.

Женщины другого типа, очень кокетливые, воспринимающие себя главным образом эротически, любящие красоту своего тела, очень страдают от того, что их фигура изменилась, что они подурнели и неспособны возбудить желание. Беременность им вовсе не представляется праздником, они не чувствуют себя обогащенными ею, напротив, она ущемляет их, В книге Айседоры Дункан «Моя жизнь» читаем: Ребенок уже давал о себе знать… Мое великолепное мраморное тело обмякло, раскололось, обезобразилось… Гуляя по берегу моря, я чувствовала иногда прилив сил, энергии, и я говорила себе, что это маленькое создание принадлежит мне, только мне; однако в другие дни… я чувствовала себя Несчастным животным, попавшим в капкан… Переходя от надежды к отчаянию, я часто вспоминала о путешествиях моей юности, о моих скитаниях, о том, как открывала для себя искусство, и все это всего лишь древний пролог, затерявшийся в тумане, пролог ожидания ребенка, такого шедевра, который может произвести любая крестьянка… Мною овладевали самые разные страхи. Напрасно я говорила себе, что все женщины рожают. Все было как бы естественно и в то же время страшно. Страшно чего? Конечно, не смерти и не страданий, я испытывала неведомый мне ранее страх перед неизвестным. С удивлением замечала я, как обезображивалось мое прекрасное тело. Куда подевалась моя девичья грация наяды? Где мое честолюбие, моя известность? Часто помимо воли я чувствовала себя несчастной, поверженной. Борьба с жизнью, этим исполином, была неравной; тогда я начинала думать о моем будущем ребенке, и уныние мое исчезало. Тяжелые часы ожидания во мраке. Какой дорогой ценой оплачиваем мы славу материнства!..

На последней стадии беременности между матерью и ребенком намечается расставание. По–разному женщины ощущают первое движение ребенка, его удар ножкой в ворота жизни, в стенку живота, который укрывает его от внешнего мира. Некоторые женщины с восторгом принимают этот первый сигнал, возвещающий о совершенно автономной жизни внутри их; другие испытывают к себе отвращение при мысли, что представляют собой вместилище для какого–то постороннего существа. Вновь нарушается единство зародыша и материнского тела: матка опускается, женщина испытывает как бы давление, напряжение, появляется затрудненное дыхание. На сей раз ею владеет не нечто неопределенное, а ребенок, который вот–вот родится; до этой поры это был не более чем образ, надежда; и вот он становится ощутимой реальностью. Это создает новые проблемы. Каждый момент вызывает тревогу: особенно пугают роды. По мере их приближения у женщины оживают все детские страхи; если она испытывает чувство вины перед матерью, ей может явиться мысль, что она проклята ею и поэтому либо она сама, либо ее ребенок умрет. У Л. Толстого в «Войне и мире» Лиза как раз одна из таких инфантильных женщин, видящих в родах смертельный приговор, и она действительно умирает.

Роды по–разному воспринимаются женщинами: женщина–мать хочет и сохранить в себе это сокровище своей плоти, драгоценный кусочек себя самой, и одновременно избавиться от того, что ей навязано, что стесняет ее; она хочет наконец подержать свою мечту в руках и в то же время боится новых обязанностей, которые неизбежно появятся при материализации мечты; женщина может оказаться во власти одного или другого желания, однако чаще оба желания ей не чужды. Нередко также ей недостает мужества в момент мучительного испытания; она начинает доказывать себе самой и окружающим — матери, мужу, — что справится сама, без чьей–либо помощи; в то же время она обижена на весь мир, на жизнь, на своих близких за вынужденные страдания и из чувства протеста становится пассивной. Женщины независимые по природе — матроны или женщины с мужским характером — склонны вести себя активно в преддверии родов и во время самих родов; очень инфантильные женщины пассивно отдаются на милость акушеркам, матерям; одни призывают всю свою гордость, чтобы не кричать; другие не слушают никаких рекомендаций. Подводя итог, можно сказать, что в этой ситуации поведение женщин выражает глубину их отношения к миру вообще и к своему материнству в частности: их поведение может быть стоическим, смиренным, требовательным, настойчивым, они могут бунтовать, оставаться безучастными, быть напряженными… Психологическое состояние значительно воздействует на продолжительность и трудности протекания родов (роды зависят, естественно, также от чисто органических факторов). Важно отметить, что нормальной женщине — как и самкам некоторых домашних животных — необходима помощь при выполнении того, что ей определено природой; случается, что крестьянки из–за грубости нравов или стыдливые матери–одиночки рожают без посторонней помощи; надо сказать, что это нередко приводит к смерти ребенка или провоцирует у матери неизлечимые заболевания. Даже в момент завершения предначертанного женской долей женщина еще не свободна: это доказывает, что человеческий род по природе своей никогда не отличался хорошей приспособляемостью. Понятно, конфликт между интересами женской природы и интересами рода так остр, что часто влечет за собой смерть матери или ребенка; вмешательство со стороны человека, то есть медицины, хирургии, значительно уменьшило — можно сказать, свело на нет — когда–то столь частые несчастные случаи. Применяемая анестезия снимает категоричность библейского высказывания: «…в болезни будешь рожать детей» ^; методы анестезии широко используются в Америке, получают распространение во Франции;

 

Священные книги Ветхого завета в русском переводе. С. — Петербург,)9. гл. III. г. Д. — ТТрпри

в марте 1949 года специальным декретом применение анестезии

стало обязательным в Англии1.

Трудно точно сказать, от каких именно страданий избавляют женщину средства анестезии. Тот факт, что роды могут длиться порою более суток, а в других случаях два–три часа, не позволяет сделать никакого обобщения. Есть женщины, для которых роды превращаются в настоящую пытку. Так было с Айседорой Дункан: весь период беременности она пребывала в тревоге, напряженное психическое состояние сильно обострило боль при родах; она пишет: Можно говорить что угодно об испанской инквизиции, ни одна женщина, родившая ребенка, не испугалась бы ее. Это просто игрушки в сравнении с родами. Некто невидимый и жестокий без отдыха и срока безжалостно держал меня в своих когтях, ломая мне кости и разрывая на части нервы. Говорят, что эти страдания быстро забываются. Я могу только сказать одно: стоит мне только закрыть глаза, и я снова слышу свои крики и стоны.

Есть женщины, которые, напротив, считают это испытание не очень тяжким. Некоторые даже находят в нем чувственное удовольствие.

Я настолько сексуальна, что и сами роды переживаю как сексуальный акт, — пишет одна из женщин^. У меня была красивая акушерка («Мадам»). Она меня выкупала, сделала уколы. Этого было достаточно, чтобы привести меня в состояние сильного возбуждения и вызвать нервную дрожь, как при желании.

Одни женщины уверяют, что во время родов чувствовали прилив мощных творческих сил; они действительно проделали очень производительную работу, связанную с большим напряжением воли; другие, наоборот, вели себя пассивно, ощущая себя объектом страданий и пыток.

1 Я уже говорила о том, что некоторые антифеминисты возмущались, призывая в свидетели природу, Библию, когда речь заходила о том, чтобы избавить женщину от страданий во время родов; эти страдания якобы являются одним из источников материнского «инстинкта». Х. Дейч, похоже, склоняется к этому мнению; если мать не проходит через гигантский труд родов, она не чувствует всем своим существом в ребенке, которого ей показывают, своего ребенка, говорит Х. Дейч; между тем она признает, что и женщины, прошедшие через страдания родов, порою испытывают пустоту и недоумение; а в своей книге она вместе с тем утверждает: материнская любовь — это чувство, это сознательное отношение, а не инстинкт; оно не связано непременно с беременностью; она отстаивает мысль, что женщина может испытывать материнские чувства и к приемному ребенку, и к ребенку мужа от первого брака и т. д. Такое противоречие имеет своим источником, очевидно, признание обреченности женщины на мазохизм, и, исходя из этого тезиса, придается столь высокая значимость страданиям женщины.

2 Штекель собрал по этому поводу ряд признаний, которые приводятся здесь вкратце.

Первые взаимоотношения матери и новорожденного тоже, естественно, неодинаковы. Некоторые женщины очень страдают от пустоты, появившейся внутри их: словно бы у них украли сокровище.

Я умолкший улей, Из которого вылетел пчелиный рой.

Я уже не ношу корм

От моей крови твоему хрупкому тельцу.

Все мое существо — это закрытый дом, Из которого только что вынесли мертвеца, —

пишет Сесиль Соваж. И далее: Ты уже не принадлежишь полностью мне. Твоя головка Размышляет уже о других небесах.

И еще: Он родился, я потеряла своего горячо любимого малютку. Теперь он родился, я осталась одна и чувствую, Как кровь во мне приходит в ужас от пустоты…

В то же время каждая женщина испытывает ни с чем не сравнимое любопытство. Истинное чудо — видеть, держать в руках живое существо, сотворенное в тебе, вышедшее из тебя. А все же какова истинная доля участия матери в этом необыкновенном событии, в результате которого на земле появляется новая жизнь? Она этого не ведает. Без нее ребенка бы не было, а между тем он ускользает от нее. Она испытывает тоску и удивление, видя его вне себя, отторгнутым от себя. И всегда присутствует разочарование. Женщине хотелось бы чувствовать ребенка своим так же уверенно, как собственную руку: однако все ощущения этого нового существа заключены в нем самом, он непроницаем, в него не проникнешь, он существует отдельно; можно сказать, она его не узнает по той простой причине, что его не знает; ведь свою беременность она пережила без него; у нее в прошлом нет ничего общего с этим незнакомым малюткой; она готовилась к тому, что ребенок тотчас станет ей близким; но нет, этот новичок до удивления не вызывает в ней никаких чувств. В мечтах и во время беременности это был образ, в нем не было определенности, и мать мысленно играла в будущее материнство; теперь же эта крошка законченный индивид, и он здесь, рядом, его могло бы и не быть, но он есть, хрупкий, требовательный. Радость, что он наконец появился, такой живой, испытывается наравне с чувством сожаления, что он вот такой, какой есть.

Часто кормление грудью позволяет молодым матерям обрести после пережитого ими чувства расставания, можно сказать, животное чувство близости к ребенку; это более изматывающе, чем беременность, но вместе с тем кормление грудью позволяет женщине продлить «каникулы», состояние покоя, полноты жизни, переживаемое беременной женщиной.

Когда ребенок сосал грудь, — говорит по этому поводу одна из героинь Колетт Одри, — ничего другого не нужно было делать, и это могло тянуться часами; она не думала даже о том, что последует за этим. Ей нужно было только ждать, когда насытившийся ребенок оторвется от груди, как толстая пчела'.

У тех женщин, которые не могут кормить грудью детей, безразличие, смешанное с удивлением первых часов появления ребенка, длится до тех пор, пока они не сумеют установить между собой и ребенком тесной связи. Это как раз то, что произошло с Колетт, как и некоторые другие женщины, не кормившей свою дочь грудью; со свойственной ей искренностью она описывает появление у нее материнского чувства: Что далее, а далее я рассматривала этого нового человека, пришедшего в дом совсем не с улицы… Вкладывала ли я достаточно любви в это созерцание? Я бы не стала утверждать. Правда, я от природы восторженна, сохранила это качество до сих пор. И я восторгалась новорожденной как чудом: ее ноготками, прозрачными, розовыми, похожими на выпуклые чешуйки креветки, подошвами ее ножек, пришедших к нам не по земле. Легким пушком ее ресниц, касающихся щечек и оберегающих сон синих глазок от земных видений. Маленькими половыми органами, напоминающими чуть вскрытый миндаль, двустворчатыми, плотно закрытыми, губка к губке. Однако свое внимание в смеси с восхищением к дочери я не называла любовью, я еще не чувствовала любви. Я была в ожидании… Представлявшиеся моим глазам картинки, которых все мое существо так долго ожидало, не призывали меня к неусыпному вниманию, не делали из меня ревностной служительницы своему ребенку, как это бывает у ослепленных любовью матерей. Когда же наконец я почувствую, что во мне произошел перелом, второй и куда более трудный? Должна признаться, мне пришлось воспользоваться целым рядом рекомендаций, испытать разные чувства, в том числе мимолетную ревность, ложные и истинные предчувствия, гордость от того, что в моих руках находится жизнь, смиренным кредитором коей я состою, осознание, немного коварное, возможности преподать кому–то урок скромности, прежде чем я стала матерью, как все. Успокоилась же я, только когда внятный детский лепет расцвел на очаровательных губках, когда познание окружающего мира, лукавство и даже нежность сделали из обыкновенной малютки девочку, а из девочки — мою дочь!2

Многих женщин пугают новые обязанности. Во время беременности они были заняты только своим телом; от них не требовалось никакой активности. А вот теперь перед ними новое существо, у которого есть на них права. Кое–кто из женщин радостно ласкает своего младенца, находясь в роддоме, там у нее еще веселое и беззаботное настроение, но, вернувшись домой, она начинает видеть в своем ребенке обузу. Даже кормление грудью не приносит радости, напротив, появляется боязнь испортить грудь; соски в трещинах, болезненно набухшие груди, ротик ребенка, припадая к ним, причиняет жестокую боль — все это вызывает чувство обиды; матери кажется, что дитя высасывает из нее силы, жизнь, счастье. Она попадает в жестокую кабалу к нему, он уже не часть ее: он — тиран; враждебно смотрит она на этого чужого человечка, угрожающего ее телу, ее свободе и в целом ее личности.

Появляется и много других факторов. Среди них взаимоотношения молодой матери со своей матерью сохраняют первостепенную важность. Х. Дейч приводит случай, когда у женщины пропадало молоко всякий раз, как ее навещала мать; нередко молодая мать просит помочь ей и вместе с тем ревниво относится к заботам, оказываемым малышу другой женщиной, и ее отношение к нему окрашивается в мрачные тона. Огромное значение имеют и чувство, питаемое к отцу ребенка, и его собственное отношение к малютке. Совокупность причин — экономических, сентиментальных — лежит в основе восприятия ребенка как обузы, как оков или, наоборот, как освобождения, как сокровища, придающего уверенность в себе. В иных случаях враждебность к ребенку перерастает в настоящую ненависть и выражается в крайне небрежном и просто плохом уходе за ним. Чаще всего женщина, осознавая свой материнский долг, побеждает это чувство; оно вызывает у нее упреки в свой адрес, из–за этого становится неспокойно на душе и возрождаются страхи, пережитые во время беременности. Все психоаналитики сходятся во мнении, что те матери, которых преследует боязнь причинить зло ребенку, в воображении которых с ним происходят страшные несчастные случаи, питают к нему неприязнь и стараются от нее избавиться.

Своеобразны взаимоотношения матери и ребенка на заре его появления. Они отличаются от всех прочих человеческих взаимоотношений, ведь ребенок в первое время самостоятельно еще не реализуется: его улыбки, лепет имеют только тот смысл, который им придает мять, — ребенок зависит от матери, а не от себя, каким бы он ей ни казался — очаровательным, единственным на свете или утомительным, обыкновенным, невыносимым. Вот почему женщины холодные по природе, неудовлетворенные жизнью, меланхоличные, те, что ожидали найти в ребенке компаньона, обрести энергию, пыл, которые позволят им уйти от самих себя, оказываются глубоко разочарованными. Тем, кто надеется обновить свою жизнь, утвердиться в ней с помощью какого–то внешнего события, материнство приносит мрачное разочарование, равно как и «прохождение» через половое созревание, первый сексуальный опыт, замужество. Нечто подобное испытала Софья Толстая. Она пишет:

Эти девять месяцев были самыми ужасными в моей жизни.  Что касается десятого, лучше об этом не говорить.

Тщетно силится она изобразить в своем дневнике какую–то радость: печаль и страх перед ответственностью — вот что нас поражает в этих записях.

Все закончилось. Я родила, пережила причитающуюся мне долю страданий, оправилась и понемногу возвращаюсь к жизни с постоянным страхом, беспокойством думая о ребенке, и особенно о муже. Что–то сломалось во мне. Что–то говорит мне, что я буду страдать постоянно, думаю, это боязнь не справиться со своими обязанностями по отношению к семье. Я лишилась естественности в поведении, боясь этой грубой любви самца к своему потомству и чрезмерной любви к мужу. Утверждают, что любить мужа и детей — это добродетель. Такая мысль иногда утешает меня… Как мощно чувство материнства, и каким естественным мне кажется быть матерью. Это Левин ребенок, вот почему я люблю его.

Однако известно, что она так много говорит о любви к мужу именно потому, что не любит его; это отсутствие любви отражается на ребенке, зачатом в объятиях, вызывающих у нее отвращение.

К, Мэнсфилд описала разноречивые чувства одной молодой женщины, с любовью относившейся к мужу, но не выносившей его ласк. К своим детям она питала нежность, но параллельно с этим у нее было ощущение пустоты, которое она с горечью истолковывала как полное равнодушие. Линда, так звали эту женщину, гуляя в саду со своим последним новорожденным, думает о муже, Стэнли: В настоящий момент она была его женой; и даже любила его. Нет, не того Стэнли, которого знали окружающие, не обыденного, а Стэнли застенчивого, чувствительного, простодушного, каждый вечер на коленях произносящего свои молитвы. Однако беда была в том… что она так редко видела Стэнли таким. Были проблески, спокойные минуты, в остальное же время, по ее впечатлению, жизнь проходила так, словно в доме вот–вот начнется пожар, а то и вовсе дом походил на судно, ежедневно терпящее кораблекрушение. И в центре опасности всегда был Стэнли. Ей приходилось постоянно спасать его, выхаживать, успокаивать, выслушивать его истории. В остающиеся часы она дрожала от страха забеременеть… Красиво звучит — основное предназначение всех женщин рожать детей. Это не так. Она, например, могла бы доказать, что это ложное представление. Беременности ее угнетали, ослабляли ее здоровье, приводили в уныние. А тяжелее всего было вынести отсутствие любви к детям. Что там притворяться… Ее словно бы выстуживал ледяной ветер каждый раз в этих тяжких путешествиях; у нее просто не оставалось для детей тепла. Заботиться о младшеньком, слава Богу, есть кому, это делает ее мать Берила, да ей все равно, кто это будет делать. Она его и в руках–то толком не держала. Вот он лежит у ее ног, не вызывая никаких чувств. Она посмотрела вниз, на него… Было что–то столь необычное и неожиданное в его улыбке, что Линда тоже улыбнулась. Но тут же опомнилась и сказала ребенку холодно: «Я не люблю маленьких детей». — «Ты не любишь маленьких детей?» Он не мог в это поверить. «Ты меня не любишь?» Он бессмысленно болтал

 

ручонками, стараясь протянуть их  к матери. Линда легла на траву. «Почему ты все улыбаешься? — сказала она строго. — Если бы тебе были известны мои мысли, ты бы не смеялся…» Линду поражала доверчивость этого маленького создания. О нет, не надо притворяться. Не это она испытывала; что–то совсем непохожее на бывшее ранее, что–то новое, что–то… Слезинки запрыгали в глазах; она прошептала тихо ребенку: «Здравствуй, мой забавный малыш…»*

Этих примеров достаточно для подтверждения мысли об отсутствии материнского «инстинкта» как такового: само это слово не применимо ни в какой мере к роду человеческому. Отношение матери к ребенку определяется совокупностью ее жизненных ситуаций и тем, как они ею воспринимаются. Чувства матери к ребенку, как видно из приведенного выше отрывка, весьма переменчивы.

Впрочем, истина такова — если условия, в которых оказывается женщина–мать, не слишком неблагоприятны, в своем ребенке она видит приобретение.

Это было как эхо окружающей действительности, ее собственной жизни… через ребенка она получала влияние на все, и прежде всего на самое себя, —

пишет К. Одри об одной молодой матери. А вот что она пишет о другой: Я чувствовала его тяжесть на своих руках, на своей груди, как будто не было ничего тяжелее в мире, силы мои напряглись до предела. Он прижимал меня к земле, погружал в тишину ночи. Одним махом он возложил на мои плечи всю тяжесть вселенной. Вот почему я так хотела, чтобы он был. Без него я была слишком легковесной.

Если женщины из числа «наседок» теряют интерес к ребенку после его рождения даже в большей степени, чем матери после того, как ребенок отнят от груди, то женщины другого типа, наоборот, ощущают ребенка своим, именно когда он отделен от их плоти; из чего–то туманного, составляющего часть их природы, он становится частицей вселенной; да, он уже не лежит ощутимой тяжестью в теле, но его можно видеть, его можно трогать. Сесиль Соваж в стихах описывает переход от грусти, сопутствовавшей разрешению от бремени, к радости, заложенной в собственническом чувстве матери: Вот и ты, мой маленький любимый, На большой кровати своей мамы. Я могу целовать тебя, держать в руках, Взвешивать твое прекрасное будущее; Здравствуй, моя маленькая статуя

Из крови, радости и голой плоти, Моя маленькая копия, мое волнение… ' "

Неоднократно высказывалась мысль, будто ребенок у женщины успешно ассоциируется с пенисом: это не совсем так.

В сущности, для взрослого мужчины пенис уже не чудесная игрушка: ценность этого органа в обеспечении овладения желаемым; взрослая женщина как раз завидует добыче, захваченной мужчиной–самцом, а не инструменту захвата; ребенок утоляет этот ее агрессивный эротизм, который не находит полного выражения в мужских объятиях: ребенок становится равнозначным той любовнице, которая отдается самцу и которой сам самец для женщины служить не может; конечно же, не всегда все  происходит точно так: любые взаимоотношения несут в себе своеобразие; ребенок дает матери пережить — как возлюбленная любовнику — всю полноту плотских чувств, и это происходит не от идеи отдачи, а от идеи захвата, владения; женщина овладевает в ребенке тем, что мужчина ищет в женщине: другое существо, наделенное человеческой природой и сознанием, становящееся его добычей, его двойником.  Ребенок воплощает в себе всю природу. Героиня К. Одри говорит о своем ребенке; Под моими пальцами его кожа, как шубки маленьких котят, как все цветы мира…

Нежную кожу ребенка, его теплую мягкую кожу молоденькая женщина, совсем девочка, воспринимает сначала своей материнской плотью, а потом через посредство всей вселенной. Ее ребенок и растение, и животное, в его глазках и дожди, и лазурь неба и моря, его ноготки сделаны из кораллов, а волосы из шелковистой растительности, это живая кукла, птичка, котенок; мой цветочек, моя жемчужина, мой цыпленочек, мой ягненочек. Мать нежно произносит почти все слова из лексикона любовника и так же, как и он, с какой–то жадностью и настойчивостью все время говорит «мой, моя», утверждая принадлежность; у нее те же, что у мужчины, средства, выражающие обладание: ласки, поцелуи; она прижимает ребенка к телу, она окутывает его теплом своих рук, своей постели. Порою эти отношения приобретают явно сексуальный характер. Вот что читаем в одном из писем, полученных Штекелем, которое я уже здесь приводила: Я кормила грудью своего сына, но это мне не давало радости, так как он не рос и мы оба теряли в весе. Для меня в этом было что–то сексуальное, и я ощущала стыд, давая ему грудь. Восхитительно было чувствовать маленькое теплое тельце, прижимающееся к твоему телу; сладостная дрожь пробегала по мне, когда его ручонки касались меня. Вся моя любовь как бы отделялась от меня и направлялась к сыну… Ребенок слишком часто был со мной. Как только он видел меня лежащей в постели, ему было года два, он тотчас полз ко мне, стараясь взобраться на меня. Своими ручонками он ласкал мои груди и пальчиком хотел коснуться низа; мне это доставляло такое удовольствие, что я с усилием отстраняла его. Нередко я боролась против желания поиграть его пенисом…

Ребенок растет, и отношение матери к нему меняется; в первое время это «обычный младенец», один из множества ему подобных: мало–помалу у него появляются свои, индивидуальные черты. В этот период женщины властные или очень чувственные охладевают к ребенку; напротив, другие — например, Колетт — начинают больше интересоваться им. Чувства матери к ребенку становятся все более неоднородными: он — второе «я», и иногда у нее появляется искушение полностью отрешиться от себя в его пользу, но он автономный субъект, следовательно, бунтарь; он такой ощутимо реальный сегодня, но там, в будущем это неизвестный молодой человек, и только в воображении можно рисовать, каким будет он, став взрослым; он — богатство, сокровище, но вместе с тем и бремя, и тиран. Радость, доставляемая ребенком матери, зависит от душевной щедрости матери; ей должно быть приятно служить кому–то, отдавать себя, творить счастье. О такой матери пишет К. Одри: У него было счастливое детство, прямо как описывают в книгах, только на книжное оно было похоже, как живые розы на розы, изображенные на открытке. И это счастье шло от меня, как то молоко, которым я его вскормила.

Подобно влюбленной женщине, мать в восторге от сознания своей необходимости; она отвечает определенным требованиям, и это дает основание для ее жизни; но трудность и величие материнской любви состоят прежде всего в том, что она не предполагает взаимности; перед женщиной не мужчина, не герой, не полубог, а маленькое лопочущее существо, наделенное сознанием и случайно обретшее именно это хрупкое тельце; ребенок не обладает еще никакой значимостью и не может придать значимость другому; рядом с ним женщина остается одинокой; она не ждет никакой награды в обмен на свои дары, она вольна сама находить им свои собственные обоснования. Такая душевная щедрость заслуживает высшей похвалы, которой мужчины неутомимо награждают женщину; мистификация начинается тогда, когда, принимаясь прославлять Материнство, провозглашают, что любая женщина–мать являет собой пример, Да, материнская преданность может быть безупречно искренней; в жизни этот случай редок. Обычно материнское чувство — это своеобразный компромисс между самовлюбленностью, альтруизмом, мечтой, искренностью, неискренностью, преданностью, цинизмом.

Из–за существующих у нас нравов судьба ото всех и вся зависимого ребенка может оказаться в руках женщины так или иначе неудовлетворенной: в сексуальном плане ее либо тяготит собственная холодность, либо не утолены ее потребности; в социальном плане она чувствует, что стоит ниже мужчины; она никаким образом не воздействует на окружающий мир и его устройство в будущем; и вот ребенок для нее становится средством компенсации всех ее лишений, ее неудовлетворенности; когда понимаешь, до какой степени современное положение женщины мешает ей раскрыться, сколько желаний, порывов, устремлений, притязаний остаются без выхода, приходишь в ужас от мысли, что этой женщине доверены беззащитные дети. Как в свое время с куклами, которых она то ласкала, то мучила, ее поведение носило символический смысл, так и теперь; только для ребенка эти символы поведения означают горькую реальность жизни. Когда мать порет ребенка, она бьет не только его и не столько его, она вымещает на нем свою обиду на мужчину ли, на весь мир, недовольство самой собой; а удары получает ребенок. Мулуджи в «Энрико» как раз дает почувствовать всю тяжесть такого недоразумения: Энрико хорошо понимает, что не его с таким остервенением бьет мать; а мать, опомнившись от исступления, рыдает, упрекая себя и одаривая его нежностью; он не таит на нее обиды, но эти удары не проходят бесследно. Точно так же ведет себя мать в «Удушье» Виолетты Ледук; набрасываясь на свою дочь, она, собственно, вымещает на ней боль от обиды, нанесенной бросившим ее соблазнителем, от обиды на жизнь, в которой она оказалась униженной и сломленной. Никогда не было тайной, что в составляющие материнского чувства может входить и жестокость; однако с лицемерной стыдливостью была отвергнута идея «плохой матери», ее заменила мачеха; обычно это супруга во втором браке, мучающая ребенка умершей «доброй матери». Да, одна из таких матерей, г–жа Фишини, точь–в–точь примерная г–жа де Флервилль, описана у г–жи де Сегюр. Начиная с «Рыжика» Жюля Ренара, появляется все больше произведений, осуждающих матерей за их жестокое отношение к детям, это уже упомянутые «Энрико», «Удушье», а также «Материнская ненависть» С. де Тервань, «С гадюкой в кулаке» Эрве Базена. Безусловно, типы матерей в этих романах в какой–то степени из ряда вон выходящие, все–таки моральные устои и правила приличия заставляют большинство женщин сдерживать свои недостойные порывы; но те, что фигурируют в указанных романах, грубо и импульсивно выплескивают свое недовольство, свой гнев на ребенка в резком окрике, в порке, шлепках, пощечинах, непристойной ругани, оскорблениях и разного рода наказаниях. Есть матери с откровенно садистским характером, а есть другие, и их немало, — очень капризные; почувствовать свою власть для них особая радость; совсем крошечное дитя в их руках игрушка: если это мальчик, они, не стесняясь, подшучивают над его половым членом; если это девочка, они делают из нее куклу; а потом начинают требовать от этого маленького невольника слепого повиновения; тщеславные, они демонстрируют своего ребенка всему свету, как ученую собачку; ревнивые, с собственническими наклонностями, они изолируют своего ребенка ото всех,

Сплошь и рядом женщина настроена на вознаграждение за свои заботы о ребенке; она лепит для себя воображаемый образ, который станет восхищаться ею, обожать ее и многократно благодарить, а она в этой модели будет узнавать самое себя. Когда Корнелия, указывая на своих сыновей, с гордостью произнесла: «Вот мои сокровища», она подала роковой пример будущим матерям; слишком многие из них живут в надежде повторить однажды этот самодовольный жест; и ради этой цели они не колеблясь приносят в жертву маленького индивида из плоти и крови, ибо их не удовлетворяет то, что он есть, и неведение того, чем он может стать. И вот они обязывают его быть похожим на их мужа или, наоборот, не быть похожим на мужа, а воплотить в себе дедушку, бабушку, кого–нибудь из высокочтимых предков; они подражают какой–нибудь знаменитости: одна немецкая социалистка была в полном восхищении от Лили Браун, рассказывает X. Дейч; у знаменитой возмутительницы спокойствия был гениальный сын, рано умерший; стремившаяся ей подражать социалистка вбила себе в голову, что и ее сын должен быть гением, и стала к нему относиться как к будущему гению, а в результате —из него вышел бандит. Этот противоречащий естественному порядку вещей деспотизм вреден для ребенка, а для матери он кончается разочарованием. X. Дейч рассказывает нам еще одну потрясающую историю, речь пойдет об итальянке, за жизнью которой она наблюдала несколько лет.

У г–жи Мазетти было много детей, и постоянно раздавались ее жалобы на трудности то с одним, то с другим ребенком; она обращалась к кому–нибудь за помощью, но ей сложно было помочь из–за ее высокомерного отношения ко всем, и в особенности к собственному мужу и детям; на людях поведение этой дамы было сдержанным и даже важным: совсем иначе было дома — постоянное раздражение и скандалы. Она была из семьи бедных, малокультурных людей и с детства хотела «выделиться»; с этой целью посещала вечерние курсы, и, кто знает, возможно, ее амбициозные устремления были бы удовлетворены, не выйди она в шестнадцать лет замуж за человека, сексуально ее привлекавшего и ставшего отцом ее ребенка. Г–жа Мазетти продолжала посещать курсы и предпринимала другие усилия, не теряя надежды вырваться из своей среды; муж ее был хорошим, квалифицированным рабочим, однако агрессивность, заносчивость жены довели его до того, что он стал пить; и, может быть, именно мстя за себя, он много раз делал ее беременной. Некоторое время г–жа Мазетти мирится со своим положением, а затем расстается с мужем и начинает точно так же, как его, третировать детей; в своем нежном возрасте они ее вполне удовлетворяют: старательные, прилежно учатся, получают хорошие отметки и т. д. Но когда старшей дочери, Луизе, исполнилось шестнадцать, появился страх, не повторит ли дочь ее ошибок: строгость и даже жестокость матери принимают такие формы, что случается то, чего она более всего боится, — Луиза в отместку приносит домой незаконнорожденного ребенка. Все дети в основном принимали сторону отца, а не матери, донимавшей их своими высокими моральными требованиями; г–жа Мазетти никогда не питала добрых, нежных чувств ко всем детям одновременно, она выделяла одного и возлагала на него все надежды, а затем меняла любимца безо всякой на то видимой причины, вызывая тем самым у детей злобу и ревность. Дочери одна за другой пошли по рукам, неся домой сифилис и незаконнорожденных детей; сыновья стали ворами. А бедная мать не хотела понимать, что именно ее требования образцово–идеального поведения толкнули детей на эту дорогу.

Вот такая воспитательная твердолобость и капризный садизм, о котором я уже говорила, нередко сочетаются; свои приступы гнева против ребенка мать объясняет желанием его «воспитать», а провал в воспитании усиливает ее враждебное отношение к ребенку, Не менее часто встречается и другое отношение к детям, и оно тоже им вредит, —это мазохистская преданность; иная мать, дабы заполнить внутреннюю пустоту и наказать себя за тщательно скрываемое недружелюбие, превращается в невольницу своего чада; она до бесконечности культивирует в себе патологическое чувство беспокойства, она не может себе представить ребенка не рядом с собой; она отказывается ото всех удовольствий в жизни, просто от личной жизни, в результате чего ее лицо приобретает унылое выражение страдалицы; и во всех этих приносимых, с ее точки зрения, жертвах она черпает право отказывать ребенку в какой бы то ни было свободе; это посягательство на независимость ребенка легко сочетается с тираническим стремлением к властвованию; mater dolorosa превращает свои страдания в орудие садизма; устраиваемые ею сцены безропотной покорности судьбе порождают у ребенка чувство вины, довлеющее порою над ним всю -жизнь; и такое поведение матери по вредности воздействия на ребенка страшнее просто скандальных сцен. Разрываясь между противоречивыми чувствами, недоумевая, ребенок не знает, как ему защищаться: то удары, то слезы уличают его как преступника. Великое оправдание своему поведению мать отыскивает в том, что ребенок очень далек от осуществления счастливой реализации ее самой, обещанной ей еще в детстве: она его наказывает за то, что оказалась жертвой мистификации, которую он наивно разоблачил. Со своими куклами она обращалась как хотела; помогая сестре, подруге в уходе за младенцем, она не ощущала никакой ответственности. А теперь общество, муж, мать и собственная гордость требуют от нее отчета за самостоятельную жизнь этого маленького существа, как будто бы она сама творит эту жизнь; особенно усердствует муж: он с таким же раздражением набрасывается на жену за недостатки у ребенка, как за невкусный обед или за безнравственность ее поведения; его безотносительная требовательность, требовательность вообще, нередко тяжело сказывается на отношении матери к ребенку; независимая по характеру женщина — либо потому, что она одинока, либо в силу беззаботности или особого авторитета в семье —ведет себя несравненно спокойнее тех, над кем висит чужая властная сила, которой они должны так или иначе повиноваться, при этом заставляя повиноваться ребенка. Немыслимо трудно обуздать, поставить в заданные рамки ребенка, поведение которого почти столь же загадочно, сколь и поведение животного; он подвижен, порывист, неожидан, как силы природы, правда, природы человеческой; ребенка нельзя ни выдрессировать без особых ученых слов, как собачку, ни убедить с помощью фразеологии взрослых: ребенок пользуется этой сложностью ситуации, противопоставляя словам животную стихию плача, истерики, отвечая дерзкими словами на принуждения. Конечно же, в какой–то период воспитание ребенка увлекает женщину, и, если у нее находится время, ей нравится заниматься им специально: скажем, женщинамать ведет ребенка в сквер, где он спокойно играет, в этой ситуации для нее он — такое же верное алиби, как в период беременности, когда он обитал в ее животе; нередко, сохранив в себе в той или иной мере детские черты, женщина дурачится вместе с ним, вспоминает ребячьи игры, словечки, разные забавы — одним словом, радости минувших лет. Когда же она стирает, занята на кухне, кормит грудью младшего ребенка, ходит за покупками, принимает гостей и особенно когда она занимается мужем, старший ребенок докучает ей, изнуряет ее; у нее нет свободного времени на его «воспитание»; для нее прежде всего — не допустить беды; он ломает, рвет, пачкает — это постоянная опасность для окружающего и для него самого; он все время двигается, кричит, разговаривает, шумит — он живет своей жизнью; и эта жизнь доставляет хлопоты его родителям, беспокоит их. Их интересы не совпадают: возникает драматическая ситуация. Ребенок постоянно занимает родителей, это нагрузка, и те все время требуют от него каких–то жертв, а он не понимает почему; они требуют, чтобы он поступался чем–либо ради их спокойствия и ради собственного будущего тоже. Естественно, он бунтует. Он не понимает тех объяснений, что пытается вдолбить ему мать: она не может пробиться к его сознанию; его мечты, страхи, тревожащие его мысли, желания образуют свой, закрытый, непрозрачный мир; мать может только со стороны, осторожно вносить известный ей порядок в жизнь существа, воспринимающего все навязываемые ему законы как абстракцию, как бессмысленное насилие. Ребенок взрослеет, непонимание остается: он попадает в мир иных интересов, иных ценностей, где нет места его матери; нередко он ее за это презирает. Особенно мальчик; гордый своей принадлежностью к мужскому племени, он посмеивается над матерью с ее женскими установками; она требует, чтобы уроки были сделаны, но сама не знает решения ни одной из задач, заданных ему, не может помочь в переводе латинского текста, не в силах «проследить» за ним.

|Эти тяжкие проблемы иногда доводят ее до слез, муж же очень редко оценивает сложность обстановки и самой задачи: как управлять существом, с которым ты не можешь найти общий язык, хотя это и человеческое создание; как войти в независимую жизнь, свобода которой определяется и отстаивает себя именно

в борьбе с тобой.

Складываются разные ситуации в зависимости от того, кто является объектом воспитания — мальчик или девочка; и хотя мальчик «труднее», мать обычно легче приспосабливается к нему, Большинство женщин хотят сына, прежде всего потому, что считают положение мужчины особым, более престижным, ну и из–за конкретных привилегий, связанных с этим. «Родить мужчину — это прекрасно!» — говорят они; мы уже знаем, что они хотят произвести на свет «героя», а герой, как известно, мужского пола. Сын может стать начальником, вождем, солдатом, изобретателем; он может стать властителем на всей земле, и его мать станет соучастницей его бессмертия; дома, которые ей не пришлось построить, страны, в которых не смогла побывать, книги, к чтению которых не было времени приступить, — все это даст ей он. И с его посредничеством она овладеет миром, но при условии обретения власти над сыном. Вот так рождается парадокс в отношении матери к сыну. Фрейд считает, что во взаимоотношениях матери и сына менее всего двойственности; на самом же деле в материнстве, как и в замужестве, и в любви, у женщины всегда присутствует неоднозначность по отношению к мужской трансцендентности, мужскому превосходству; если супружеская или любовная жизнь вызвали в ней враждебное отношение к мужчинам, она будет искать удовлетворения во власти над самцом в детском обличье; она с иронической фамильярностью станет подшучивать над высокомерными притязаниями маленького полового органа: порою она станет даже запугивать ребенка угрозами за неповиновение отнять его. Но даже если она более кротка и миролюбива, даже если она уважает в своем сыне будущего героя, она все равно стремится удержать его в своей власти, закрепив раз и навсегда неизменное, хорошо знакомое ей положение вещей; вот почему к мужу она относится как к ребенку, к сыну только как к младенцу. Было бы слишком рационально, слишком просто считать, что мать хотела бы оскопить своего сына; ее мечта более противоречива: она хочет, чтобы его возможности были безграничными и в то же время чтобы он весь помещался у нее на ладони, чтобы он правил всем миром и стоял на коленях перед ней. Она поощряет в нем изнеженность, пристрастие к вкусной еде, великодушие, скромность, любовь к сидячему образу жизни, она запрещает ему спорт, встречи с товарищами, она его делает неуверенным в себе, потому что ей хочется, чтобы он принадлежал  только ей; и вместе с тем она разочарована, если он не стал авантюристом, чемпионом, гением, которым бы она могла гордиться. То, что влияние матери нередко бывает гибельным — это утверждал Монтерлан, это же ярко показал Мориак в «Обезьянке», — вне сомнений. К счастью, мальчик может легко уклониться от такого воздействия: общественные нравы, само общество побуждают его к тому. Да и сама мать готова покориться судьбе: ей хорошо известно, что в борьбе с мужчиной у женщины неравные с ним возможности, Она находит утешение, разыгрывая роль mater dolorosa или предаваясь тщеславным мыслям о победителе, которого произвела на свет.

Девочка в большей степени принадлежит матери; притязания матери, следовательно, возрастают. Их взаимоотношения окрашены в более драматичные тона. Дочь для матери не представитель касты избранников судьбы, а ее двойник. На дочь проецируется вся двойственность отношения к себе самой; а когда обнаруживаются искажения alter ego, мать переживает это как предательство. Конфликты, о которых уже шла речь раньше, именно между матерью и дочерью носят особенно острый характер.

Есть другие женщины, из тех, что удовлетворены жизнью и не стремятся найти второе воплощение в дочери, или по крайней мере они воспринимают дочь без разочарования; такие матери хотят предоставить своему ребенку те же возможности, что были и у них, а также постараются дать то, чего сами были лишены; они сделают его юность счастливой. Колетт нарисовала портрет одной из таких матерей, уравновешенных, душевно щедрых; Сидо нежно любит свою дочь и растит ее без принуждений; она отдает ей себя, никогда ничего не требуя взамен, потому что радость она черпает в собственном сердце. Может быть и так, что, отдавая всю себя своему двойнику, в котором мать не только угадывает себя, но и видит, что он превосходит ее, она в конце концов полностью отчуждается от себя; отрекается от своего собственного «я», единственной ее заботой остается счастье ребенка; при этом возможно даже эгоистичное и жесткое отношение ко всем остальным; в такой ситуации мать подстерегает опасность надоесть той, которую она обожает, как это случилось с г–жой де Севинье, ставшей в тягость г–же де Гриньан; дочь в раздражении станет отделываться от тиранической преданности; часто это не удается, и она всю жизнь остается инфантильной, теряясь перед выпадающей на ее долю ответственностью, потому что ее слишком опекали, долго «высиживали». Но самый тяжелый случай — когда на девушку давит своеобразный материнский мазохизм. Некоторые женщины переживают свою принадлежность к женскому роду как истинное проклятие: рождение дочери, хотели они ее или нет, воспринимается с горьким удовольствием обрести себя в другой жертве; в то же время они считают себя виновными в ее появлении на свет; упреки в свой адрес, чувство жалости к себе, вновь обострившееся при появлении дочери, — все это переводится в бесконечное беспокойство; они ни на шаг не отпускают ребенка; они кладут девочку спать в свою постель, спят вместе с ней пятнадцать, двадцать лет; огонь этой беспокойной страсти уничтожает девочку.

Большинство женщин требуют, с одной стороны, уважения к женщине, с другой — ненавидят женскую долю; так и живут в злобе на нее. Отвращение, питаемое ими к своему полу, могло бы их подвигнуть дать дочерям мужское воспитание, но они редко оказываются так щедры. В раздражении от того, что произвела на свет женщину, мать встречает ее двусмысленным выражением, похожим на проклятие; «Ты будешь женщиной», Она надеется при этом компенсировать свою неполноценность, делая из той, которую рассматривает как свою копию, существо высшего порядка; вместе с тем она награждает дочь тем же пороком, от которого пострадала сама. Порою она стремится навязать ребенку в точности свою судьбу: «Это было вполне хорошо для меня, подойдет и тебе; меня так воспитывали, и я от тебя требую того же». Порою, наоборот, она строго–настрого запрещает дочери брать в качестве примера свою жизнь: мать хочет, чтобы ее опыт чему–то служил, это тоже своеобразный способ взять реванш. Женщина легкого поведения помещает свою дочь учиться. В «Удушье» мать, видя в дочери ненавистное ей последствие ошибки юности, в ярости говорит ей: Потрудись понять. Если с тобой случится что–нибудь подобное, я отрекусь от тебя. Я ведь в свое время понятия ни о чем не имела. Грех! Что это такое, неясно, что–то неопределенное, грех! Если какой–нибудь мужчина позовет тебя, не ходи с ним. Иди себе своей дорогой. Не оборачивайся. Ты слышишь, ну а если это случится, не ищи у меня жалости к себе, оставайся одна в этой грязи.

Мы уже знаем, что г–жа Мазетти, изо всех сил желая уберечь дочь от повторения ее собственной ошибки, добилась обратного. Штекель так описывает комплекс «материнской ненависти» к дочери: Я был знаком с женщиной, нетерпимо относившейся к своей четвертой дочери, милому, очаровательному созданию, с самого момента ее рождения… Она считала, что та унаследовала все недостатки своего отца, мужа этой женщины… А дело было в том, что малышка родилась, когда за этой дамой ухаживал другой мужчина, поэт, в которого она была страстно влюблена; и мать надеялась, что — как у Гёте в «Избирательном сродстве» — ребенок будет похож на любимого. А девочка с рождения заметно походила на отца. Но это не все, в своей дочери мать видела свое отражение: восторженность, нежность, набожность, чувствительность. А ей хотелось бы видеть себя сильной, непреклонной, твердой, воздержанной, энергичной. Наблюдая свои черты в девочке, она ее ненавидела за это гораздо больше, чем за ее сходство с отцом.

Конфликты становятся серьезнее по мере взросления девочки; известно, что дочь добивается своей независимости от матери: в глазах матери это проявление чудовищной неблагодарности; мать не щадит сил в стремлении «укротить» эту затаившуюся волю; она не приемлет, чтобы ее двойник стал «другой» личностью. Удовольствие, испытываемое мужчиной рядом с женщиной, — это чувство превосходства, женщине же ведомо подобное чувство только рядом с детьми, особенно с дочерьми; и если ей приходится отказаться от своих привилегий, от своей власти, она чувствует себя обездоленной. Любая мать, любящая ли, недобрая, независимость детей воспринимает как крушение своих надежд. Она переживает двойную ревность: к окружающему миру, который отбирает у нее дочь, и к дочери, которая, завоевывая часть этого мира, крадет, таким образом, его у своей матери. Эта ревность прежде всего касается взаимоотношений дочери и ее отца; нередко мать использует ребенка с целью привязать мужа к домашнему очагу; в случае неудачи ее одолевает досада; если же ей это удается, в ней быстро оживает детский комплекс: она сердится на дочь, как когда–то на свою мать; дуется, считает себя брошенной, непонятой. Одна француженка, бывшая замужем за иностранцем и очень любившая своих дочерей, тем не менее однажды в гневе воскликнула: «Хватит с меня, я не желаю больше жить с этими чужеземцами!» Нередко старшая из дочерей, будучи любимицей отца, особенно подвергается нападкам матери. Мать постоянно подавляет ее, давая трудные задания, требуя серьезности не по возрасту: дочь в глазах матери соперница, и она к ней относится уже не как к ребенку, а как к взрослому человеку; и дочь познает, что «жизнь — это не роман, что она не усыпана розами, что в ней надо делать не только то, что хочешь, и вообще мы явились на землю не для того, чтобы развлекаться…». Очень часто мать несправедливо дает шлепки и пощечины ребенку, просто так, впрок, «дабы неповадно было»; помимо всего прочего, она хочет показать, кто хозяин положения: ведь ее более всего удручает, что в действительности у нее нет никаких преимуществ перед одиннадцати- или двенадцатилетней дочерью; в этом возрасте девочка уже может справиться с домашними делами, это «маленькая женщина»; к тому же она очень живая, остро воспринимающая окружающий ее мир, у нее светлая головка, она рассудительна — все это, по мнению многих, дает ей превосходство над взрослыми женщинами. Мать жаждет безраздельно царствовать в женском универсуме; она видит себя единственной, неповторимой, незаменимой; и на тебе, юная помощница сводит эту роль до чистой обыденности. Она яростно обрушивается на дочь, если находит в доме беспорядок после двухдневного отсутствия; но в еще большую ярость она приходит, убеждаясь, что жизнь в семье в ее отсутствие протекала совершенно нормально. Она не может согласиться с тем, что ее дочь становится и в самом деле её двойником, ее сменой. Между тем еще невыносимее видеть, что дочь открыто самоутверждается, становится личностью. Матери упорно не нравятся все те подруги дочери, у которых она ищет поддержки, противясь домашнему гнету, и которые подбадривают ее, поощряя «не покоряться»; мать высказывает в их адрес критические замечания, старается помешать дочери слишком часто с ними видеться, а то и вовсе запрещает им встречаться под предлогом «дурного влияния». Любое влияние, кроме ее собственного, признается дурным; с особой неприязнью мать относится к женщинам приблизительно своего возраста, к которым дочь питает добрые, сердечные чувства: такие взаимоотношения объявляются ею вздором и даже относятся к числу нездоровых. Порою, чтобы привести мать в раздражение, ребенку достаточно развеселиться, проявить беззаботность, затеять игру, рассмеяться; мальчикам это прощается охотнее; они пользуются своими «мужскими» привилегиями; что ж, это естественно, ведь женщина с давних пор отказалась от невыполнимой задачи соперничества с мужчиной, Но с какой стати другая женщина должна наслаждаться тем, в чем ей, матери, уже отказано? Находясь, как в ловушке, во власти всегда важных семейных проблем, женщина–мать завидует дочери, тому, что у нее есть какие–то занятия, развлечения, позволяющие ей избавиться от скуки домашнего очага; и это бегство дочери из дома переживается матерью как развенчание всех тех ценностей, ради которых она принесла себя в жертву. Ребенок взрослеет, и обида все с большей силой гложет материнское сердце; каждый новый год клонит ее жизнь к закату; а юное тело дочери год от года крепнет, расцветает; у матери возникает чувство, что будущее, открывающееся перед дочерью, украдено у нее; этим можно объяснить раздражение, возникающее у некоторых женщин при появлении у дочери первой менструации: они сердятся на дочь за то, что отныне она становится по–настоящему женщиной. Перед юным созданием открываются самые разные возможности, тогда как удел матери — повторение того, что уже было, рутина; перед взрослеющей женщиной открывается еще не изведанное — именно в этом ей завидует мать и по этой причине питает к ней неприязненные чувства; мать не может присвоить возможности дочери, и поэтому она старается их ограничить, а то и свести на нет: не выпускает дочь из дому, следит за ней, тиранит, намеренно плохо одевает, отказывает в каких–либо развлечениях, приходит в неописуемый гнев, если девушка пользуется макияжем, «выходит в свет»; вся горечь, накопившаяся за жизнь, оборачивается против новой, молодой жизни, устремленной в будущее; мать пытается унизить девушку, высмеивает все ее начинания, притесняет. Нередко между ними разгорается открытый бой, и вполне понятно, его выигрывает младшая, время работает на нее; но у этой победы вкус вины: поведение матери рождает у дочери и возмущение, и угрызения; мать одним своим существованием делает дочь виноватой: известно, что это чувство вины может очень серьезно отразиться на будущем дочери. Хочешь не хочешь, а матери приходится в конце концов признать свое поражение; когда же дочь становится взрослой, между ней и матерью устанавливаются дружеские отношения, более или менее спокойные. Однако старшая навсегда сохраняет чувство разочарования и обманутых надежд; а младшую нередко преследует ощущение висящего над ней проклятия.

Нам еще предстоит коснуться взаимоотношения детей и их матери, женщины зрелого возраста; однако в жизни матери эти взаимоотношения занимают особенно важное место именно в первые двадцать лет ребенка. Из всего сказанного выше становится очевидной крайне опасная ложность двух широко распространенных предрассудков, Согласно первому из них, материнство способно заполнить собой всю жизнь женщины; это вовсе не так. На свете масса несчастных, озлобленных, неудовлетворенных жизнью матерей. Пример тому Софья Толстая, рожавшая более двенадцати раз; на каждой странице дневника она возвращается к одной и той же мысли — все вокруг и внутри ее пусто и бессмысленно. Дети вносят в ее жизнь подобие мазохистского мира. «Появились дети, и я уже не чувствую себя молодой. Мне спокойно и радостно». Отказ от молодости, от красоты, от личной жизни компенсируется толикой покоя, она чувствует себя повзрослевшей, свою жизнь — оправданной. «Чувство, что я необходима им, приносит мне большое счастье». Для Софьи дети — орудие, позволяющее оспаривать превосходство мужа. «Мой единственный источник, мое единственное оружие, позволяющее восстановить наше равенство, — это дети, в них энергия, радость, здоровье…» Но они одни, только они, совершенно не в силах наполнить смыслом снедаемое тоской существование, 25 февраля 1865 года, после короткой экзальтации, она пишет; И я тоже, я тоже хочу и могу все 1 .  Однако это чувство возникает и проходит, и тогда я констатирую для себя, что ничего не хочу, ничего не могу, только одно — ухаживать за малышами, есть, пить, спать, любить мужа и детей, что в конечном счете должно было бы быть счастьем, меня же это повергает в печаль, и, как и вчера, мне хочется плакать.

А одиннадцать лет спустя: Я решительно отдала все свои силы воспитанию детей, страстно желая делать это хорошо. Но Господи, Боже мой! как я нетерпелива, раздражительна, я кричу!.. Как же печальна эта вечная борьба с детьми!

Взаимоотношения матери и детей определяются содержанием жизни матери; они зависят от ее отношений с мужем, от того, каким было прошлое женщины, есть ли у нее другие занятия, по–мимо заботы о детях, и каковы они, как она ладит сама с собой; глубочайшая ошибка и, можно даже сказать, абсурд видеть в ребенке панацею от всех бед. К такому же выводу приходит и X. Дейч в работе, которую я неоднократно цитировала; изучая разные стороны материнства, она опиралась на свой опыт врачапсихиатра. X. Дейч очень высоко оценивает функцию материнства; именно реализация этой функции, по ее мнению, позволяет женщине состояться полностью, но при условии, что женщина делает этот выбор сама, добровольно, самостоятельно, искренне, всем своим существом желая этого; молодая женщина должна находиться в таком психологическом, моральном и материальном положении, которое позволило бы ей выдержать эту нагрузку; в противном случае последствия катастрофичны. В частности, преступно советовать рожать ребенка в качестве средства излечения женщинам, страдающим меланхолией или невропатией; это будет несчастьем и для женщины, и для ребенка. Только уравновешенная женщина, здоровая, ясно отдающая себе отчет в том, какую ответственность она на себя берет, способна стать «доброй матерью».

Я уже говорила о том, что над браком в принципе как бы тяготеет проклятие. Это происходит оттого, что чаще всего обе стороны соединяются в нем в своей слабости, а не в силе, ибо каждый требует чего–то от другого, вместо того чтобы с радостью самому отдавать. Еще большая иллюзия, чреватая сильным разочарованием, — мечтать с помощью ребенка ощутить полноту жизни, обрести желанное тепло в жизни, значимость — одним словом, все то, чего женщина без него не сумела создать, почувствовать; ребенок приносит радость только женщине, способной бескорыстно желать, чтобы счастливым был другой человек, только той, которая, не думая о себе самой, стремится найти продолжение жизни в другом. Несомненно, рождение и воспитание ребенка можно рассматривать как особое предназначение; но это предназначение не более, чем какое–либо другое, может служить готовым оправданием всему на свете; вот почему нужно, чтобы это предназначение было желанным само по себе, а не потому, что оно сулит те или иные выгоды. Штекель очень справедливо заметил: Дети — не заменитель любви; если жизнь разбита, они не закроют ее бреши; они не предназначены для того, чтобы заполнять пустоту нашей жизни; это ответственность, тяжелые обязанности; это самое щедрое украшение свободной любви. Они — не игрушка для родителей, не исполнение их долга перед жизнью, не компенсация неудовлетворенных амбиций. Дети — это обязанность растить счастливые создания.

В этой обязанности нет ничего идущего от природы',  природа не может диктовать какой бы то ни было моральный выбор; моральный выбор предполагает обязательства. Рожать детей означает брать на себя обязательства; если же мать впоследствии уклоняется от них, она совершает преступление против человеческого существования, против свободы; однако никто не может ее к этому принудить. Отношение родителей к детям, как и отношение супругов друг к другу, должно быть плодом свободного выражения воли и желания. Считать, что для женщины ребенок — это ее особое самовыражение, преимущественная реализация, даже и неверно; можно слышать, как с легкостью говорят о женщине, что она кокетка, часто меняет любовников, лесбиянка, стремится к власти потому, что у нее «нет детей»; сексуальная жизнь женщины, цели, которые она ставит перед собой в жизни, то, что она считает важным, ценным, значительным, к чему стремится, видимо, вполне заменяют ребенка. На самом деле мы имеем здесь самую элементарную неточность или недобросовестность, некорректность выражения: с тем же правом мы можем сказать, что по той причине, что женщине не повезло в любви, что у нее нет никаких занятий в жизни, ее сексуальные потребности не удовлетворены, она хочет заиметь ребенка. Распространенный псевдонатурализм скрывает вполне определенную, специально разработанную социальную мораль, Она оформлена словесно, как рекламный лозунг: ребенок — это высшая цель для женщины.

Второй, также ошибочный, предрассудок навязан первым, будто ребенок находит свое надежное счастье в руках матери. На свете нет матерей «бессердечных от природы», поскольку материнская любовь совсем не природное, врожденное от природы, чувство, а есть на свете, и именно в этом все дело, плохие матери. Одно из важных утверждений психоанализа касается опасности, которую представляют для ребенка, в общем–то, «нормальные» родители. Взрослые–родители могут страдать от разного рода комплексов, неврозов, их могут преследовать навязчивые идеи, а корни этого кроются в семейном прошлом; родственники со своими конфликтами, ссорами, драмами наименее подходящая компания для ребенка. Неся на себе следы жизни в отчем доме, родители в свою очередь допекают собственных детей комплексами, неудовлетворенностью, несбывшимися надеждами; и эта злополучная цепочка, каждое звено которой — драма, будет нескончаемой. Так, садомазохистские проявления матери создают у дочери комплекс вины, оборачивающийся ее садомазохистским отношением к своим детям, и тому есть много примеров. Чудовищное лицемерие заложено в сочетании презрительного отношения к женщине, ее недооценки, с одной стороны, и уважения, оказываемого матерям, — с другой. Отказывать женщине в праве на общественную деятельность, признавать карьерные амбиции только за мужчинами, во всеуслышание заявлять, что, о какой бы профессии ни шла речь, женщина менее способна к ней, чем мужчина, и одновременно доверять ей самое тонкое, самое важное на свете дело, какое только может быть; воспитание, выращивание человеческого существа, — это ли не преступный парадокс. На свете есть масса женщин, которым нравы их народов, традиции страны не позволяют получать образование, овладевать культурой, занимать ответственные посты, приобщаться к общественно полезной деятельности — все это прерогатива мужчин, которые между тем, не испытывая угрызений совести, отдают в руки женщин детей, как некогда в детстве им дарили кукол, чтобы утешить и отвлечь от мыслей об их более низком положении по сравнению с мальчиками; им всячески мешают жить, а в качестве компенсации позволяют играть в игрушки из плоти и крови. И женщине нужно, видимо, быть в высшей степени счастливой или святой, чтобы противиться искушению злоупотребить теми правами, которые у нее есть. Кто знает, может быть, справедливо высказывание Монтескье о том, что было бы лучше, если бы женщинам доверили управление государством, чем доверять им семью; ибо как только представляется случай, женщина проявляет себя не менее здравомыслящей, деятельной, чем любой мужчина: именно в умении абстрактно мыслить и согласованно действовать у женщины наиболее ярко проявляются сильные стороны ее пола; сегодня ей куда труднее избавиться от груза своего прошлого, прошлого женщины, и обрести эмоциональную устойчивость, в ее нынешней ситуации ничто не благоприятствует этому. Мужчина тоже, как известно, куда выдержаннее и разумнее ведет себя на работе, чем дома; там он с математической точностью производит свои расчеты, четко и спокойно обдумывает свои замыслы, а дома он непоследователен, он лжет, капризничает, рядом с женой он «распускается», а та в свою очередь «распускается» с ребенком. И эта поблажка себе самой, эта потачка очень опасна, опаснее той, что позволяет себе мужчина, ведь у женщины есть та или иная возможность защитить себя перед мужем, а ребенок, в сущности, беззащитен перед матерью. Без сомнения, было бы предпочтительнее для блага ребенка, чтобы его мать была цельной натурой, морально неискалеченной, чтобы она находила способы для самовыражения, самореализации в своей работе; было бы также желательно, чтобы ребенок находился на попечении родителей несравненно меньше времени, чем теперь, чтобы его занятия, развлечения проходили в среде его сверстников, под наблюдением взрослых, не связанных с ним родственными узами, чье отношение к нему свободно от родственных чувств, Даже если ребенок появляется на свет как сокровище, в семье счастливой или, по крайней мере, спокойной, «потолок» его матери определяет его бытие. Он неспособен преодолеть ее имманентности; она заботится о плоти ребенка, ухаживает за ним, печется о нем, но она создает только одну жизненную ситуацию, одну модель, в соответствии с заложенными в ней данными, и только свобода, данная ребенку, позволяет ему выйти за пределы этой заданной ситуации; когда же мать делает ставку на его будущее, пытаясь обрести трансценденцию, прорваться сквозь пространство и время, она в очередной раз ставит себя в зависимое положение. И не только неблагодарность, но и неудача сына рушат все ее надежды: как в замужестве или любви она ищет в другом обоснование своей жизни, так и на ребенка она перекладывает ту же заботу, тогда как единственно правильным поведением было бы взять ответственность на себя, по своему усмотрению распорядиться своей жизнью. Мы уже говорили, что неполноценность женщины есть результат того, что она обречена на воспроизводство жизни, тогда как мужчина призван творить ее смысл, заниматься вещами более значимыми, чем простое повторение фактов существования; заключить женщину в рамки материнства означало бы сделать подобную ситуацию вечной. Сегодня женщина требует допустить ее к участию в движении, посредством которого человечество ищет смысл своего бытия, преодолевая его ограниченность; она согласна воспроизводить жизнь, только если у этой жизни есть смысл; она не желает быть матерью, не облеченной определенной ролью в экономической, политической и социальной жизни. Женщине небезразлично, производит ли она на свет пушечное мясо, раба, чью–то жертву или свободного человека. В хорошо организованном обществе, где ребенок будет в значительной степени на попечении коллектива профессионалов, а мать окружена заботой, пользоваться поддержкой, женщина вполне сможет сочетать материнство со своей работой. С другой стороны, у работающей женщины — будь то крестьянка, инженер–химик или писательница — беременность протекает гораздо легче только по той причине, что она не сосредоточена на своей собственной персоне; жизнь этой женщины наполнена смыслом, благодаря этому она даст ребенку максимум, требуя от него минимум; именно такая женщина, добиваясь успеха в своих начинаниях, побеждает в борьбе, познает истинные человеческие ценности, она же будет и лучшей воспитательницей для потомства. Если сегодня женщина чаще всего с трудом сочетает работу, на много часов отрывающую ее от дома и отнимающую у нее все силы, с воспитанием детей, так это потому, что, с одной стороны, женский труд еще до сих пор очень часто сродни рабству; с другой — не предпринято никаких шагов, чтобы детям были обеспечены здоровый уход, хорошее содержание и воспитание вне дома. Здесь нужно говорить о несостоятельности социальной системы, а не оправдывать ее с помощью софистических уловок, заявляя о неписаном законе, согласно которому мать и дитя принадлежат исключительно друг другу; на самом деле эта взаимопринадлежность означает лишь двойной и пагубный для обеих сторон гнет.

Идея, что материнство уравнивает женщину с мужчиной, относится к числу мистификаций. Психоаналитики немало потрудились, доказывая, что ребенок для женщины — эквивалент пениса; но как ни превосходен этот атрибут, все же никто не станет утверждать, что одно обладание им способно оправдать существование или стать его высшей целью. Охотно и много говорили также о священных правах женщины, однако право голосовать женщина получила не как мать; к матери–одиночке до сих пор относятся с пренебрежением; и только замужняя женщина–мать восхваляется, то есть восхваляется та, что находится в подчинении у мужа, И пока муж с экономической точки зрения глава семьи, дети гораздо больше зависят от отца, чем от матери, хотя занимается детьми куда больше мать. Вот почему, и мы это уже видели, отношение матери к детям непосредственно диктуется ее взаимоотношениями с супругом.

Таким образом, супружеские отношения, домашнее хозяйство, материнство образуют такую структуру, все компоненты которой взаимосвязаны; нежно привязанная к своему мужу, женщина с легкостью несет все нагрузки домашней жизни; счастливая в своих детях, она снисходительна и ласкова к мужу. Однако добиться такой гармонии нелегко, так как предписанные женщине различные функции плохо согласуются между собой. Женские газеты дают множество советов хозяйкам, как сохранить свою сексуальную привлекательность, занимаясь мытьем посуды, как оставаться элегантной во время беременности, как совмещать кокетство, изящество, материнство и ведение хозяйства; но та женщина, которая решится с рвением и пунктуальностью следовать их советам, вскоре почувствует себя в полной растерянности, смятении, панике от непосильности для нее такой нагрузки; как сохранить привлекательность и оставаться желанной, если потрескавшиеся руки и потерявшее от родов форму тело стесняют тебя, вызывают чувство неловкости; вот почему, когда женщина остается влюбленной в своего мужа, нередко в душе ее поселяется обида на детей, которые, как ей кажется, наносят урон ее соблазнительности и лишают ее супружеских ласк; если же, напротив, у женщины сильнее развиты материнские чувства, она ревнует детей к их отцу, притязающему на них, С другой стороны, идеальное ведение хозяйства находится, как известно, в противоречии с движением жизни; а ребенок — враг натертого паркета. Материнская любовь нередко теряется где–то среди замечаний, гневных выговоров, вызываемых чрезмерной заботой женщины о своей репутации хорошей хозяйки. И нет ничего удивительного в том, что женщина, вечно находясь в фокусе этих противоречий, проводит целые дни в нервном напряжении и раздражении; она постоянно в чем–то проигрывает, а выигрыши ее непрочны, они не вписываются ни в какое надежное преуспеяние. Ее труд никогда не идет ей во спасение: спасение обретается в чуждой для нее свободной деятельности. Женщина, запертая в четырех стенах, неспособна творить свое существование; у нее нет возможности утвердиться в своей индивидуальности; более того, она и не распознает свою индивидуальность. У арабов или индийцев, вообще у жителей села на женщину смотрят как на самку, на домашнее животное, оценивая ее качества по выполняемой работе, а если с ней что–то случается, она умирает, ее без сожаления заменяют другой. В современном цивилизованном мире женщина в глазах своего мужа обладает той или иной долей индивидуальности; но если только она не отрекается от самой себя, не тонет, как Наташа, в страстной и тиранической преданности своей семье, она страдает от того, что ощущает себя всего лишь чистой функцией. Она — хозяйка дома, супруга, мать — единственная и одновременно как все; Наташа находит радость в таком суверенном самоуничтожении и, отвергая любое противостояние, отрицает других. А  современная западная женщина, напротив, желает быть замеченной, выделенной другими в качестве этой,  конкретной хозяйки дома, этой супруги, этой матери, этой жены! Удовлетворение такого рода она пытается обрести, реализуя себя в обществе.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: