18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Жареные зеленые помидоры в кафе «Полустанок»

Пятая часть

ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК МИССИС УИМС

 

«Бюллетень Полустанка»

1 декабря 1938 г.

 

В ПОЛУСТАНКЕ ВЫПАЛ СНЕГ

 

Какой подарок — настоящий снег! У меня такое впечатление, будто на прошлой неделе наш Полустанок перенесся на Северный полюс. Есть ли на свете зрелище красивее красных кустов остролиста в снегу? Наверно, нет. И все же спасибо Господу, что снег у нас бывает раз в десять лет. Уилбур, моя вторая половина, полагая, что может водить машину в любую погоду, надумал прокатить свою старую охотничью собаку и застрял в кювете на Первой улице. Теперь, пока мы починим нашу колымагу, пройдет не меньше месяца, и, если вы увидите, что невысокая женщина голосует на дороге, не проезжайте мимо: это буду я.

Моя дражайшая половина и есть тот единственный в городе человек, которого понесло кататься на машине во время града — помните, это когда с неба сыпались куски льда размером с бейсбольный мяч? — после чего мы недели три меняли ветровое стекло. И ещё он — тот ненормальный, в которого попала молния, когда он во время грозы отправился в лодке удить рыбу. Поэтому, пожалуйста, если заметите, что погода снова портится, и увидите Уилбура, скажите ему, чтобы немедленно шел домой, а я заманю его в стенной шкаф и запру там. Боюсь, как бы его не подхватил торнадо и не унес куда-нибудь далеко и надолго… С кем же я тогда воевать буду?

До меня дошли слухи, что Железнодорожный Билл за неделю ограбил пять поездов. Я помчалась в салон красоты к Глэдис Килгор, и она сказала, что её муж Грэди, железнодорожный детектив, просто вне себя от ярости.

Кстати, на случай, если Железнодорожный Билл читает эту заметку… Не могли бы вы сбросить с поезда новенькую машину, прежде чем Грэди вас поймает? Мне просто позарез нужно!

Дот Уимс

 

КАФЕ «ПОЛУСТАНОК»

 

Полустанок, штат Алабама

1 декабря 1938 г.

 

Солнце едва поднялось над полями позади кафе, а Иджи уже трясла его и кричала:

— Вставай, Культяшка, вставай! Да посмотри же! — И поволокла его к окну.

Вокруг было белым-бело. У него даже рот открылся от удивления.

— Что это?

Иджи засмеялась:

— Снег.

— Вот это?

— Ну да.

Он учился в третьем классе, а настоящий снег видел первый раз в жизни. Спустилась Руфь в ночной рубашке и встала у них за спиной, удивленно глядя на улицу.

Через пять минут все трое выбежали из дома, уже одетые. Снега выпало всего на два дюйма, но они валялись, хохотали и кидались снежками. Слышно было, как по всему городу хлопают двери и восторженно вопят ребятишки. К семи утра Иджи и Культяшка слепили небольшого, толстого снеговика, а Руфь приготовила им снежный коктейль из молока с сахаром.

Иджи пошла проводить Культяшку до школы. Рельсов не было видно — насколько хватало глаз, земля была укрыта белым покрывалом. Культяшка был страшно возбужден, он носился кругами и два раза шлепнулся. Иджи решила отвлечь его, чтобы он хоть немного утихомирился.

— Я тебе не рассказывала, как мы со Смоки играли в покер с человеком по имени Сэм Первач?

— Нет. А кто это, Сэм Первач?

— Ты хочешь сказать, что никогда не слыхал о Перваче? Да это же лучший игрок в покер во всей Алабаме!

— Нет, мэм.

— Ну, в общем дело было так. Первач, я и Смоки засели тогда в Гейт-сити играть на всю ночь, и мне пошла карта. Я выигрываю час, второй, а Первач все больше злится. Ну что прикажешь делать? Ведь пока везет, бросить нельзя, это не по правилам. И чем больше я выигрывала, тем сильнее он бесился, а скоро и совсем потерял голову от ярости: вытащил пистолет, положил перед собой на стол и сказал, что убьет того, кто в следующий раз сдаст ему плохую карту.

Культяшка не сводил с Иджи глаз.

— И чья была очередь сдавать?

— В том-то и весь анекдот, что его очередь, а он забыл. И, представляешь, сам себе сдал две двойки. И знаешь, что он сделал? Схватил пистолет, взвел курок и застрелился, прямо там, за столом. Вот что значит до конца держать свое слово.

— Ничего себе! И вы сами это видели, своими глазами?

— Конечно. Две двойки, самые натуральные двоечки.

Культяшка шел, задумавшись, и вдруг заметил какой-то предмет, лежавший в снегу около рельс. Он подбежал и поднял его.

— Смотрите, тетя Иджи, это банка квашеной капусты, её даже не открыли.

И вдруг его словно мешком по голове огрели. Он вцепился в банку и придушенным голосом прошептал:

— Тетя Иджи, клянусь, это из тех консервов, которые Железнодорожный Билл сбросил с поезда. Как вы думаете? — Иджи осмотрела банку.

— Может, ты и прав, дружок, очень даже может быть. Положи-ка обратно, пусть её найдут те, кому она предназначена.

Культяшка осторожно, как священную реликвию, положил банку на то же место.

— Вот здорово!

Первый в жизни снег, а теперь вот банка, которую, возможно, сбросил сам Железнодорожный Билл. Не слишком ли много для одного дня? Они пошли дальше, и через несколько минут Культяпка сказал:

— Наверно, этот Железнодорожный Билл — самый смелый человек на свете, как думаете, тетя Иджи?

— Конечно, смелый.

— Но разве не самый-самый из всех, кого вы знаете?

Иджи подумала.

— Я бы не сказала, что самый-самый. Он смелый, это верно, но не самый.

Культяшка даже остановился.

— Да кто же может быть смелее Железнодорожного Билла?

— Большой Джордж.

— Наш Большой Джордж?

— Ага.

— А что он такого сделал смелого?

— Начнем с того, что меня с тобой сейчас бы не было, если б не он.

— Вы имеете в виду — сегодня?

— Нет, я имею в виду вообще. Меня бы сожрали свиньи.

— Да вы что!

— Да, сэр. Мне было года два, может, три, мы с Бадди и Джулианом болтались около загона со свиньями, и я свалилась прямо в корыто.

— Неужели правда?

— Ну да. Свиньи побежали прямо ко мне, а ты знаешь, они едят все подряд… Сколько угодно случаев, когда они пожирали детей.

— Правда?

— Конечно. В общем, я вылезла из корыта и бросилась бежать, но упала. Они меня почти догнали, как вдруг Большой Джордж прыгнул в загон и стал их расшвыривать. А свиньи были здоровенные, весом фунтов в триста каждая. Он хватал их и бросал на другой конец загона, как мешки с картошкой, и не подпускал ко мне, пока Бадди не пролез под оградой и не вытащил меня из загона.

— Правда?

— Правда. Ты видел, какие у Большого Джорджа шрамы на руке?

— Да.

— Это его тогда свиньи поранили. Но Большой Джордж ни слова папе не сказал — он понимал, отец убил бы Бадди за то, что тот водил меня к загону.

— Я этого не знал.

— Ну откуда ж тебе было знать!

— Ничего себе! А кто ещё самый смелый? Может, дядя Джулиан? Он на прошлой неделе подстрелил оленя с большими рогами. Для этого надо быть очень смелым.

— Ну, смелость смелости рознь, — сказала Иджи. — Чтобы убить беззащитное животное из ружья двадцатого калибра, большой храбрости не требуется.

— А тогда кто ещё смелый, кроме Большого Джорджа?

— Дай сообразить. — Иджи задумалась. — Кроме Большого Джорджа я бы назвала твою маму.

— Маму?

— Да, твою маму.

— Нет, я не верю. Почему? Она же всего боится, даже крошечного клопа. Что она такого храброго сделала?

— Кое-что сделала. Однажды она кое-что сделала.

— Что же?

— Не важно. Ты спросил, я ответила. Твоя мама и Большой Джордж — двое самых смелых людей из тех, кого я знаю.

— Правда?

— Честное слово.

Культяшка был потрясен.

— Это ж надо!

— Вот так-то. И я хочу, чтобы ты ещё кое-что запомнил. Человек — самое загадочное существо на земле и самое замечательное. Никогда не забывай этого. Слышишь?

Культяшка посмотрел на неё и твердо сказал:

— Да, мэм. Не забуду.

Они пошли дальше вдоль рельсов, а ярко-красный кардинал, сорвавшись с покрытого снегом дерева, взмыл вверх над белым горизонтом.

 

ПРИЮТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ «РОЗОВАЯ ТЕРРАСА»

 

Старое шоссе Монтгомери, Бирмингем, штат Алабама

9 марта 1986 г.

 

Раньше в такие бесконечно долгие черные ночи Эвелин часто просыпалась в холодном поту и боролась с кошмарами: её преследовали видения смерти, трубок, ведущих к аппаратам в отделении реанимации, растущих в теле опухолей. Ей хотелось закричать, позвать на помощь Эда, который безмятежно спал рядом. Но она не кричала, а продолжала до утра лежать на дне пропасти, во тьме собственного ада.

Теперь, чтобы изгнать из мыслей холодное дуло и медленно спускаемый крючок, она закрывала глаза и заставляла себя услышать голос миссис Тредгуд, а если глубоко вздохнуть и сосредоточиться, то ей удавалось очутиться в Полустанке. Она шла по улице, заходила в салон красоты миссис Опал и почти ощущала, как ей моют волосы теплой водой, потом прохладной, потом холодной. После укладки она шла на почту навестить Дот Уимс, затем в кафе, к людям, которых так явственно себе представляла: к Культяшке, Руфи, Иджи. Она заказывала завтрак, а Уилбур Уимс и Грэди Килгор приглашали её за свой столик. Ей улыбались Сипси и Онзелла, а с кухни доносились звуки радио. Все спрашивали, как она поживает, и солнце всегда светило в окна, и всегда наступало завтра… Потом она все глубже и глубже погружалась в сон и все меньше думала о пистолетах.

Проснувшись сегодня утром, Эвелин поняла, что с нетерпением ждет поездки в приют. Как ни крути, но рассказы о кафе и Полустанке стали для неё куда большей реальностью, чем её нынешняя жизнь с Эдом в Бирмингеме.

Как всегда, её новая приятельница была в прекрасном настроении и искренне обрадовалась шоколадке «Херши» без миндаля, которую ей привезла Эвелин. Съев почти половину, миссис Тредгуд заговорила:

— Господи, хотела бы я знать, что стало со Смоки Одиночкой? И где он теперь, может, умер? Наверно, умер.

Я хорошо помню, как он первый раз появился в кафе. Я лакомилась жареными зелеными помидорами, а он постучал с черного хода и попросил поесть. Иджи ушла на кухню и скоро вернулась с этим бедным парнем. Он был ужасно грязный, весь в угольной пыли, и она велела ему пойти умыться. А потом пошла приготовить ему поесть и говорит: в жизни не встречала человека, который выглядел бы таким одиноким. Он сказал, что его зовут Смоки Филлипс, но Иджи окрестила его Смоки Одиночкой, и с тех пор каждый раз, когда видела его, она говорила: «Вот идет старый бродячий кот Смоки Одиночка».

Бедняга, у него, небось, и семьи-то никакой не было. Руфь с Иджи пожалели его, потому что он был какой-то полудохлый, и пустили жить в сарайчик за кафе. Порой его разбирала тяга к перемене мест, и два или три раза в год он куда-то исчезал, но рано или поздно все равно возвращался — пьяный, усталый, оборванный — и опять жил в своем сарайчике. У него вообще ничего не было, ни единой вещи, разве что вилка да ложка. Он носил их в кармане пальто, а открывалку затыкал за ленту на шляпе. Говорил: не хочу себя ничем обременять. По-моему, тот сарай за кафе был единственным местом, которое он мог назвать своим домом, и если бы не Руфь с Иджи, он наверняка бы умер с голода.

Но я все-таки думаю, Смоки возвращался по другой причине… По — моему, он был влюблен в Руфь. Правда, он никогда этого не говорил, но достаточно было видеть, какими глазами он на неё смотрит.

Знаете, я рада, что мой Клео умер первым. Мне кажется, мужчины не справляются с жизнью без женщины, потому-то многие так недолго живут после смерти своих жен. Они просто теряются. Жалко их. Возьмите хоть старика Данауэя. Месяца не прошло, как умерла его жена, а он уже бегает за каждой юбкой… Вот почему его пичкают успокоительными лекарствами: чтобы угомонился. Считает себя Ромео, можете представить? А сам похож на старого лопоухого индюка. Хотя кто я такая, чтобы насмехаться! Ведь совершенно не важно, как ты выгладишь, все равно найдется человек, который считает тебя самым прекрасным существом на свете. А что, может, ему и удастся подцепить кого-нибудь из здешних старушек…

 

УЛИЦА УЭСТ-МЕДИСОН

 

Чикаго, штат Иллинойс

3 декабря 1938 г.

 

Улица Уэст-Медисон в Чикаго ничем не отличалась от улицы Пратт в Балтиморе, от Главной Южной улицы в Лос-Анджелесе или от Третьей улицы в Сан-Франциско. Улица евангелических миссий, дешевых отелей и меблированных комнат, магазинчиков поношенной одежды, забегаловок с жирными ложками, ломбардов, винных магазинов и публичных домов, предназначенных для мужчин, которых снисходительно называют «разочаровавшимися».

Этот год в Чикаго отличался от других лет только тем, что Смоки Одиночка, который всегда гулял сам по себе, на этот раз обзавелся попутчиком. Честно говоря, он был совсем ещё зеленым, этот мальчишка, но ничего, решил Смоки, для компании сойдет. Они познакомились месяц назад в Мичигане.

Мальчишка был симпатичный, с совсем детским лицом. Путешествовал он в сером свитере поверх коричневой рубашки, в потрепанных коричневых штанах, а кожа у него была нежной, как попка ребенка. Молоко на губах ещё не обсохло, а уже влип в неприятности: в Детройте к нему прилепились какие-то парни, пытались изнасиловать. Ну он и спросил Смоки: ничего, если я немного с тобой покантуюсь?

Смоки ответил ему словами, которые слышал от одного старого бродяги: «Отправляйся-ка ты домой, сынок, пока ещё в силах. Беги от этой жизни, потому что стоит тебе разок поссать с товарняка на ходу, и все, считай, ты уже на крючке».

Но мальчишка пропустил это мимо ушей, как и сам он в свое время, и тогда Смоки решил: черт с ним, пусть остается.

А он оказался забавным, этот мальчишка. Чуть штаны с себя не стянул, так обшаривал карманы в поисках десятицентовика. Хотел посмотреть, как Салли Рэнд танцует «Белые птицы в лунном свете» — прочитал в афише и загорелся. Он так и не нашел ни цента, но билетерша в стеклянной будке пожалела его и пропустила бесплатно.

Ожидая конца представления, Смоки нашел четверть доллара и подумал, что теперь им хватит на два бифштекса по десять центов в гриль-баре. Им сегодня ещё не удалось поесть как следует, если не считать банки венских сосисок да нескольких заплесневелых крекеров. Смоки закурил сигарету, которую обнаружил в смятой сигаретной пачке: кто-то недоглядел и выбросил, и тут мальчишка вылетает из театра чуть ли не на крыльях.

— Ой, Смоки, как жалко, что ты не видел ее! Она самая красивая, самая замечательная женщина в мире! Это просто ангел, который спустился с небес!

Пока они ели, мальчишка без умолку тараторил об этой Салли Рэнд. После бифштексов им не хватило тридцати центов на комнату в отеле, и они отправились к Грант-парку в надежде переночевать в какой-нибудь из лачуг, которые бродяги ладили из толя, картона и остатков всякой рухляди. В случае удачи в парке можно было отыскать пустое жилье, и в ту ночь им повезло.

Перед сном мальчишка, как всегда, попросил:

— Расскажи, Смоки, где ты побывал, кем работал.

— Так ведь я уже рассказывал.

— А ты ещё раз расскажи.

И Смоки стал вспоминать те времена, когда он подрабатывал в Балтиморе в ресторане «Белая башня», где все так сверкало чистотой, что есть можно было прямо с пола. Потом вспомнил, как вкалывал на угольной шахте под Питсбургом.

— Знаешь, тамошние ребята могли есть крыс, а я нет, не мог. Крысы столько раз спасали нам жизни, и меня вот спасли однажды. Они первыми чуют газ в шахте.

Как-то мы с одним стариком работали глубоко под землей, копали, и вдруг мимо нас промчались сотни две крыс со скоростью больше шестидесяти миль в час. Я-то ничего не понял сначала, а этот старик негр швырнул кирку и заорал: «Бежим!» Я побежал что было сил, тем и спасся. И если я теперь вижу крысу, то не трогаю, пусть себе идет по своим крысиным делам. Я их, парень, очень уважаю.

Мальчишка, уже засыпая, пробормотал:

— А какая у тебя была самая плохая работа?

— Самая плохая? Дай подумать… Я делал много такого, чего порядочный человек делать не станет, но, наверно, хуже всего было в двадцать восьмом году, когда я работал на скипидарном заводе в Винегар-Бенде, в Алабаме. К тому времени я уже два месяца ел одни консервированные бобы и так обнищал, что пятицентовик казался мне размером с оладью. Я уж думал, что никогда не получу работы. Из белых там работали одни каджуны, их ещё называли скипидарными ниггерами. Белый от такой работы мог подохнуть. Я протянул пять дней, а потом три недели блевал от этого запаха: все пахло скипидаром — волосы, кожа, даже одежду пришлось сжечь.

Внезапно Смоки замолчал и поднялся. Услышав топот и крики, он сразу понял, в чем дело. Последние два месяца Американский легион взялся разгонять лагеря безработных, камня на камне не оставлял. Ему было приказано вымести поганой метлой всю нечисть, которая позорит город. Смоки крикнул мальчишке:

— Вставай! Уходим!

Они бросились со всех ног, и с ними ещё двадцать два обитателя этого гувервилля, нашедших в ту ночь приют в парке. Было слышно, как они ломятся через доски и картон и как рушатся крытые толем лачуги под ударами ломиков и железных труб.

Смоки повернул налево, но вскоре начал задыхаться и лег, потому что знал — с его легкими ему не убежать, в два счета загребут.

Смоки прижался к земле и затаился, ожидая, пока закончится облава. Мальчишка, наверно, успел удрать и теперь ждет его где — нибудь в безопасном месте.

Когда все затихло, он вернулся к лагерю посмотреть, не осталось ли целой лачуги. Но небольшой самодельный городок превратился в груду листов толя и обломков картона и фанеры. Все хижины были разрушены. Он уже собрался уходить, как вдруг услышал голос:

— Смоки!

Мальчишка лежал неподалеку от их лачуги. Смоки подошел к нему.

— Что с тобой?

— Я знаю, ты говорил мне никогда не развязывать ботинки, вот шнурки и запутались. Я споткнулся.

— Тебя ранило?

— Меня, кажется, убило.

Смоки присел на корточки. У парня была разбита голова.

— Знаешь, Смоки, я думал, бродяжничать это весело… вовсе это оказалось не весело…

Он закрыл глаза и умер.

На следующий день Смоки позвал двух своих приятелей, и они похоронили мальчишку на кладбище для бродяг, неподалеку от Чикаго. Элмо Вильямс прочел отрывок из карманного красного молитвенника Армии спасения, который он всегда держал при себе.

 

Если умер друг — не плачь, не грусти,

Он отныне свободен снова,

Он покинул тюрьму и теперь в пути,

Вдалеке от всего земного.

 

Они даже имени его не звали, поэтому на доске от ящика написали только одно слово: «Мальчишка».

Все ушли, а Смоки задержался попрощаться.

— Ну что ж, парень, — сказал он. — По крайней мере, ты увидел Салли Рэнд. А это уже кое-что.

Он повернулся и пошел на станцию, чтобы сесть на поезд, идущий на юг, в Алабаму. Ему хотелось уехать из Чикаго, поскольку здешний ветер, который хлестал по небоскребам, был таким холодным и резким, что порой мог выбить слезу из глаз мужчины.

 

ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК МИССИС УИМС

 

«Бюллетень Полустанка»

8 декабря 1938 г.

 

БЕРЕГИТЕСЬ ДЕТОНАТОРОВ

 

Не разрешайте вашим детям играть у железнодорожных сортировочных станций, где взрывают динамит. Моя дражайшая половина рассказал, что несколько дней назад по дороге в Нашвилль слышал историю про парня, который откусил кусок детонатора, и ему оторвало губы.

Опал сказала, что на днях у неё в салоне была такая кутерьма, все так лихорадочно готовились к предстоящему банкету в «Восточной звезде», что кто-то по ошибке взял голубое женское пальто. Если оно у вас, верните, пожалуйста.

Поездку на грузовике с сеном оплатила баптистская церковь, Пегги Хэдли нечаянно оставили на стоянке, но потом нашли.

Иджи и Руфь в прошлую субботу осчастливили наших ребятишек — возили их в парк Эйвондейл, чтобы повидать мисс Фэнси, знаменитую слониху, которую так любят дети и взрослые. У каждого осталась на память фотография «Я и мисс Фэнси». Снимки будут готовы во вторник.

Доктор Клео Тредгуд вернулся в прошлую пятницу из клиники Майо, куда возил на обследование маленького Альберта. К сожалению, он привез плохие известия для Нинни. Остается только надеяться, что врачи ошиблись. Клео приступит к работе в понедельник.

Дат Уимс

 

ПРИЮТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ «РОЗОВАЯ ТЕРРАСА»

 

Старое шоссе Монтгомери, Бирмингем, штат Алабама

15 марта 1986 г.

 

Сегодня они ели крекеры и разговаривали. По крайней мере, миссис Тредгуд разговаривала.

— Знаете, я была уверена, что вернусь домой к Пасхе, но, кажется, с этим придется обождать. Миссис Отис все никак не могла привыкнуть, но теперь, похоже, начала осваиваться и даже записалась на курсы рукоделия, которые тут открыли. Кстати, ваша свекровь тоже туда ходит. Джинин сказала, что на Пасху будут прятать пасхальные яйца и пригласят школьников, чтобы искали, будет весело.

Я всегда любила Пасху, с детства. Все, что с ней связано, любила. Мы когда были маленькие, то в субботу перед Пасхой собирались на кухне и красили яйца. А мама Тредгуд делала самое главное пасхальное яйцо — золотое.

Утром нас одевали в новые костюмчики и новые башмаки из папиного магазина. После церкви мама с папой сажали нас в автобус, и мы ехали до Бирмингема и обратно, пока они прятали во дворе две сотни пасхальных яиц. Призов было много, но самый главный полагался тому, кто отыщет золотое яйцо.

В тот год, когда я его нашла, мне было тринадцать. Мы битых два часа рыскали вокруг дома, но золотого яйца так никто и не нашел. Я встала посреди двора передохнуть, случайно оглянулась и вдруг заметила, как под качелями что-то сверкнуло. И действительно, там оно и лежало — золотое яйцо. Лежало в траве, меня дожидалось. Эсси Ру ужасно разозлилась. Она сама мечтала его найти, потому что главным призом в тот год было большое пасхальное яйцо из китайского фарфора, лимонно-желтое с удивительной искрящейся пыльцой. И если заглянуть через окошечко внутрь, можно было разглядеть крошечное симпатичное семейство: мама, папа, две дочки и собака возле домика. Этот домик был очень похож на наш. Я часами могла смотреть в это яйцо… Интересно, куда оно подевалось. Наверное, продали во время Первой мировой.

Пасха всегда приносила мне удачу. На Пасху Господь подал мне знак, что родится Альберт.

Временами, видя, как трудно живется другим, я вдруг понимаю: до чего же мне повезло с Клео! О лучшем муже я и мечтать не могла. Он никогда не лгал, не пил, а умный какой был! Я не хвастаюсь, я вообще не из хвастливых, это все чистая правда. У Клео была поразительная память. Он никогда не лазил ни в какие справочники. Я называла его своей ходячей энциклопедией. Когда я сомневалась, как правильно написать какое-нибудь слово, я просила: «Папочка, скажи по буквам». И он никогда не ошибался. А ещё он прекрасно знал историю. Спроси у него любую дату — ответит, ни секунды не задумываясь. И я ещё не встречала человека, который бы так хотел стать хирургом. Когда умер папа, и Клео пришлось бросить медицинскую школу, у него чуть сердце не разбилось от горя. Но я не слышала от него ни слова жалобы, ни разу.

Его все любили. Спросите любого, кто его знал, и услышите в ответ: не было в мире человека добрее, чем Клео Тредгуд.

Но молоденькие девушки такие смешные! Им подавай страстей, блеска, романтики… А Клео был тихим. Сначала мне даже показалось, что он герой не моего романа. А он все решил в первый же вечер, как из колледжа вернулся и увидел меня на кухне. Я помогала Сипси нарезать печенье на большом белом столе, обитом жестью.

Он вошел в гостиную, где сидели мама и папа, и сказал: «Я женюсь на этой высокой девочке, которая в кухне режет печенье». Прямо как молния у него в голове вспыхнула. Но вообще-то все Тредгуды такие. Мне тогда было только пятнадцать, и я сказала, что не собираюсь ни за кого замуж выходить, я ещё маленькая. А он отвечает: «Ничего, через годик я опять сделаю тебе предложение». И сделал, но я ещё была не готова. Я вышла за него в восемнадцать и все равно не была готова.

Ох, как же я сначала боялась, что Клео — не тот, кто мне нужен. Плакала маме Тредгуд в жилетку. А она говорила: «Ничего, Нинни, ты научишься его любить, не беспокойся». — Миссис Тредгуд повернулась к Эвелин: — Интересно, сколько людей не находят себе подходящей пары, а скольких судьба сводит с единственно нужным человеком? В общем, когда я оглядываюсь на все эти счастливые годы с Клео и думаю, что могла отказать ему, меня просто в дрожь бросает.

Конечно, я вышла за Клео совсем зеленой. — Она хихикнула. — Вы даже представить не можете, насколько я была зеленой. Ни о сексе ни малейшего понятия не имела, ни о том, что после этого бывает. Вообще ни о чем, голого мужчину до того ни разу не видела. Так и напугаться можно до смерти, милочка. Но Клео долго приручал меня, и постепенно я начала кое в чем разбираться.

За всю жизнь мы друг другу ни одного грубого слова не сказали, честно. Он был мне отцом и матерью, мужем и учителем. У него были все качества, необходимые мужчине. Ой, а как тяжело было расставаться, даже на время! Сначала эта война, потом он поступил в школу мануальной терапии, и мне снова пришлось жить с мамой Тредгуд. Клео всего добивался сам, ни от кого помощи не принимал. И никогда не жаловался, просто делал свое дело. Вот какой был Клео.

Нам ужасно хотелось иметь ребенка, но что-то никак не получалось. Так он даже не заговаривал об этом, чтобы лишний раз меня не травмировать, а уж я-то знаю, как он мечтал о сыне. Потом врач сказал, что у меня загиб матки, и детей у нас никогда не будет. А Клео обнял меня и говорит: «Не волнуйся, дорогая, мне никого, кроме тебя, не нужно». И никогда не давал мне почувствовать, как ему горько. Но Боже мой, как я хотела подарить ему малыша! Каждый день молилась: «Господи, если я сделала что-то дурное, если поэтому Ты не даешь мне дитя, то прошу Тебя, пожалуйста, не заставляй страдать Клео!» Я долго мучилась из-за этого.

Однажды в пасхальную субботу я сидела в церкви, и преподобный Скроггинс рассказывал о вознесении Господа нашего на небеса. Я закрыла глаза и подумала: вот бы протянуть руки и вознестись на небо к Иисусу и принести домой маленького ангела для Клео. Я очень молила Господа, и вдруг луч солнца пробился сквозь верхнее стекло и осветил меня, словно прожектором. Луч был яркий, прямо ослепительный, и до конца проповеди я сидела, с ног до головы облитая светом. Преподобный Скроггинс говорил потом, что не мог оторвать от меня глаз: волосы мои прямо огнем пылали, а сама я вся светилась. Он сказал: «Вы на удивление удачно выбрали место в ту субботу, миссис Тредгуд».

Но я-то знала: это Бог тогда подал мне знак, что мои молитвы услышаны. Аллилуйя, Христос воскрес! Да, Господь воистину воскрес.

Мне было тридцать два, когда родился Альберт.

И трудно было найти отца счастливее, чем Клео Тредгуд.

Альберт родился крупным ребенком. Весил двенадцать с половиной фунтов. Мы тогда жили все вместе, и мама Тредгуд с Сипси возились со мной наверху, а Клео ждал в кухне вместе с остальными. В тот день из кафе пришли Иджи и Руфь, и Иджи притащила бутылку виски «Дикая индейка». Она налила немного в чайную чашку и протянула Клео, чтобы он успокоился. Это был на моей памяти единственный случай, когда Клео выпил спиртного. Иджи-то понимала, каково ему тогда было. Она сама через это прошла, когда Руфь рожала.

Говорят, когда Сипси протянула Клео малыша, тот прямо разрыдался. А больше он никогда не плакал… до тех пор, пока мы не обнаружили, что с малышом не все в порядке. Случайно заметили, что ребенку трудно сидеть. Он очень старался сесть, но все время опрокидывался. И не ходил почти до двух лет. Мы его таскали по всем врачам Бирмингема, но они не могли понять, в чем дело. Наконец Клео сказал: наверно, придется свозить его в клинику Майо, может, там чем-нибудь помогут. Я нарядила Альберта в морской костюмчик и фуражку. Помню, был холодный январский день, и когда Клео с малышом сели в вагон, и поезд тронулся, Альберт стал крутиться у него на руках, — меня искал.

До чего тяжело было смотреть, как они уезжают! Я пришла домой с таким ощущением, будто у меня вырвали сердце. Альберта держали там три недели, все обследования провели, и каждую минуту, пока их не было, я молилась: «Господи, пожалуйста, пусть у него ничего не обнаружат, пусть мой мальчик окажется здоров!»

Когда Клео вернулся, он сначала ничего мне не сказал, а я и не спрашивала. Наверно, не хотела знать. Он привез фотографию: они с Альбертом сидят на каком-то полумесяце со звездами позади. Этот снимок я до сих пор храню и не расстанусь с ним за миллион долларов.

А после ужина он усадил меня на диван, взял за руку и говорит: «Мамочка, я хочу, чтобы ты держалась молодцом». Сердце у меня так и упало. Врачи сказали ему, что наш мальчик при рождении получил травму, вызвавшую кровоизлияние в мозг. «Он умрет?» А Клео ответил: «Ох, нет, милая, физически он абсолютно здоров. Его всего проверили, с ног до головы». Когда я это услышала, у меня словно камень свалился. Я сказала: «Спасибо Тебе, Господи!» — и встала, но Клео удержал меня: «Подожди, милая, ты должна ещё кое-что знать». А я говорю: «Раз малыш здоров, меня больше ничего не интересует». Но он усадил меня обратно. «Мамочка, нам придется кое — что серьезно обсудить». И объяснил: врачи сказали, что Альберт может прожить долго и болеть не будет, но что касается умственного развития, то он останется на уровне четырех-, пятилетнего ребенка. На всю жизнь. И порой такая тяжкая ноша — иметь ребенка с подобным дефектом — оказывается непосильной для родителей. Клео сказал, что есть специальное заведение… Но я не стала его слушать. «Ноша? — удивилась я. — Разве можно называть тяжкой ношей такого замечательного, милого и доброго малыша? Кто мог такое придумать? Боже мой, да Альберт с первой минуты стал радостью всей моей жизни. В целом мире нет малыша с такой чистой душой, как у него». И много лет спустя, когда у меня портилось настроение, стоило мне взглянуть на Альберта, — и все как рукой снимало. Я не знала ни дня отдыха, но мне это было не в тягость. Ни разу у него в голове не возникло недоброй мысли. Он просто не знал, что на свете существует зло.

Многие огорчились бы, родись у них неполноценный ребенок, но мне кажется, Господь Бог сделал его таким, чтобы уберечь от страданий. Он даже не догадывался, что на земле есть плохие люди. Он всех любил, и все любили его. Я действительно всем сердцем верю, что Бог послал мне ангела, и иногда мне прямо не терпится попасть на небеса, чтобы снова его повидать. Мы были с ним большие друзья, и мне очень его не хватает. Особенно на Пасху.

Миссис Тредгуд взглянула на свои руки.

— Ну, раз мне придется ещё немного побыть здесь, я вспомнила о той картинке, что у меня дома в спальне висит. Там индейская девушка с веслом плывет в каноэ по реке в лунном свете. Она одета, и я попрошу Норриса, когда у него найдется свободная минутка, заскочить ко мне и принести эту картинку.

Миссис Тредгуд вытащила что-то из коробки с крекерами, и глаза её мгновенно загорелись.

— Ой, Эвелин, поглядите-ка, я приз нашла! Маленький цыпленок. Прелесть какая! — И она радостно показала подруге игрушку.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: