 |  |
 | Круглосуточная трансляция из офиса «Эргосоло» Круглосуточно мы рассказываем о себе. Разговор ведут сотрудники нашей фирмы и гости. На вопросы отвечает и Владимир Шахиджанян. | |
 | Как научиться быстро печатать? Обучение скоростной машинописи за 3 дня! Индивидуальный подход, удобный график. | |
 | Виртуальная школа «Соло» Верим, ждем, обрадуем и заразим оптимизмом. | |
«О временах и людях» (Борис Ефимов, Виктор Фрадкин)
- Поэт, каким я его знал лично (Владимир Маяковский)
 Борис Ефимов |
Как я познакомился с Владимиром Маяковским?
Год 1922. Помню, брат взял меня с собой на квартиру к Осипу и Лиле Брикам, куда друзей и знакомых пригласил Владимир Маяковский послушать его новую поэму «Про это». В огромной комнате разместилось человек сорок. После шумных взаимных приветствий, разговоров и шуток воцарилась тишина. Маяковский встал
Чтение закончилось, началось обсуждение. И тут сидевшая рядом со мной у стенки миловидная девушка, она оказалась сестрой жены поэта Асеева, неожиданно предложила… сыграть в шахматы. Мы устроились подальше у окна и я, проникшись к ней доверием, спросил:
— Вера Михайловна, вы здесь вроде свой человек, скажите, вы все поняли в поэме?
— Я слушаю ее второй раз, — был не совсем ясный ответ.
— Вера Михайловна! Умоляю вас! Что надо сказать, если кому-нибудь вздумается спросить мое мнение?
— Надо сказать, — не задумываясь, ответила она, — здорово это Маяковский против быта.
Впрочем, я зря опасался — никто ни о чем не вздумал меня спрашивать. После непродолжительного обсуждения поэмы наступило непринужденное оживление, чему способствовали неожиданно появившиеся несколько бутылок вина и пирожки с яблоками. Маяковский был в отличном настроении, шутил, провозглашал забавные грузинские тосты.
Год 1923. Обширная комната в доме по Козицкому переулку вмещает в себя одновременно редакцию, издательство и бухгалтерию новорожденного журнала «Огонек». Делается первый номер журнала. Входит Маяковский.
— Принес, Володя? — спрашивает его Кольцов.
— Принес, Колечкин, — отвечает Маяковский.
Речь идет о стихотворении Маяковского «Не верим» — отклике поэта на только что опубликованный правительственный бюллетень о болезни В. И. Ленина. Поэт присаживается к столу, на котором вместе с многочисленными рукописями, фотографиями и другими материалами для первого номера лежат и мои иллюстрации к рассказу О. Генри. Маяковский
— Ваш? — обращается он ко мне.
— Мой, Владимир Владимирович.
— Плохо.
Я недоверчиво улыбаюсь. Не потому, что убежден в высоком качестве своей работы, а уж очень
Маяковский протягивает огромную руку за другим рисунком. Я слежу за ним уже с некоторой тревогой.
— Плохо, — отчеканивает поэт и берет третий, последний рисунок. —
Плохо — значит плохо, и «никаких гвоздей».
Маяковский принимал деятельное участие и в сатирическом журнале «Чудак», очередной затее Кольцова и,
Две щеки рыданьем вымыв,
весь в слезах Борис Ефимов.
Разгрустившийся Кольцов
трет кулачиком лицо.
Напролет ничком в диван
от бессонной ночи бледный
исстрадавшийся Демьян
плачет грустный, плачет Бедный.
Изо всей гигантской мочи
Маяковский сыплет плачи,
и насквозь слезой промочен
фельетон, который начат…
Часто встречался я впоследствии с поэтом и в редакции газеты «Известия». Надо сказать, что каждый приход Маяковского был для сотрудников определенным маленьким событием. Помню, как мы сбегались в кабинет главного редактора — Ивана Ивановича Скворцова-Степанова, сменившего Стеклова, где Маяковский имел обыкновение читать вслух принесенные им стихи. Читал он, как всегда, великолепно. Но не раз бывало, что Иван Иванович, чуть-чуть поколебавшись, с лукавой искоркой в глазах, говорил:
— Я, извините, Владимир Владимирович, плоховато беру стихи на слух. Поэзию необходимо проверять глазами, особенно вашу, уважаемый Владимир Владимирович…
И, надев очки, принимался читать про себя только что прозвучавшие стихи. Надо сказать, что Маяковский не выказывал при этом ни малейших признаков неудовольствия или обиды. Выслушав замечания Ивана Ивановича, он обычно присаживался к столу в секретариате и исправлял отдельные слова или строчки. При этом он успевал походя отпускать колкие замечания по адресу вертевшихся вокруг него известинцев. Досталось
— Ефимов, уберите, будьте любезны, свой выдающийся зад, — сказал он. — Мне надо присесть к столу.
— У вас, Владимир Владимирович, зад еще почище, — обиженно сказал я.
— Наверняка — почище, — незамедлительно ответил Маяковский под общий смех, к немалому моему конфузу.
Так он умел мгновенно «припечатать» кого угодно, и неудивительно, что на его публичных выступлениях, после чтения стихов, он давал меткие, остроумные, а часто и озорные ответы на вопросы и замечания из зала к великому удовольствию аудитории.
Многолетнее, плодотворное сотрудничество Маяковского с «Известиями» началось несколько раньше. Не помню в каком году, постоянным сотрудникам газеты были выданы новые редакционные удостоверения — красивые книжечки темно-зеленого цвета, на которых было крупно вытиснено золотыми буквами «Центральный Исполнительный Комитет СССР», а в самом низу совсем мелким шрифтом: «Известия». Удостоверения выглядели весьма внушительно и магически действовали на любых манифестациях и празднествах. Бросив обычно беглый взгляд на первые строчки, милиционеры пропускали через оцепление.
Увидев у
— И мне такое! Разве я не коренной известинец?
Удостоверение ему выдали, и этот факт даже нашел шутливое отражение в одном из стихотворений поэта:
Я тыкал мандат, прикрывая «Известия»
И упирая на то, что «ВЦИК».
Но неожиданно между «Известиями» и Маяковским произошел огорчительный разрыв. Мне довелось присутствовать при возникновении конфликта. Вот как это случилось. Мы, как всегда, собрались в кабинете Скворцова-Степанова, чтобы послушать новое стихотворение, которое принес Владимир Владимирович. Он прочел его, как обычно, с большим темпераментом, но уже с первых строк все
— Уважаемый Владимир Владимирович, мы этого в «Известиях» печатать не будем.
Маяковский, видимо, никак не ожидал подобное услышать. Он молча встал, кивнул редактору головой и ушел. Вскоре это стихотворение появилось в журнале «Новый ЛЕФ», который издавал и редактировал сам Маяковский. Стихи Владимира Владимировича на страницах «Известий» отныне больше не появлялись.
…Год 1925. Я — в Париже — городе, о котором, пожалуй, никто не сказал лучше Маяковского:
…Я хотел бы
жить
и умереть в Париже,
если б не было
такой земли —
Москва.
Помню Владимира Маяковского, шагающего по Большим бульварам и Рю де ля Пэ той же размеренно-спокойной, уверенно-хозяйской поступью, как в Москве по Столешникову переулку.
Однажды, войдя в усыпанный звонким гравием внутренний дворик советского полпредства на Рю де Гренель, я увидел поэта перед фотографом. Этот снимок хорошо известен: Маяковский в серой кепке и коротком полупальто с меховым воротником. Руки засунуты в боковые карманы, ноги стоят твердо, устойчиво. Не меняя положения перед объективом, он окликнул меня с характерной приветливо-повелительной интонацией:
—
Я подошел.
— Поедем вечером на Пигал? — спросил Маяковский, твердо выговаривая букву «л» в названии известной площади на Монмартре, где находятся «Мулен-Руж» и другие популярные увеселительные заведения.
— С вами хоть в пекло, Владим Владимыч!
— Люблю бодрых людей. Встреча вечером в «Ротонде».
Я был безмерно рад этому предложению и предвкушал, какой интересной и памятной будет прогулка по Парижу вместе с Маяковским.
Вечером я довольно долго просидел рядом с Эренбургом в «Ротонде». В ожидании Маяковского, я, между прочим, впервые в жизни решил отведать устриц, о которых знал только, что их надо глотать живыми. Это мне не удалось и мою порцию устриц благополучно проглотила спутница Ильи Григорьевича. А Маяковский в «Ротонде» так и не появился…
Не перечислить всех моих встреч с Маяковским. Я видел его разным — в веселом настроении, балагурящим, шутливым, остроумным. Видел и злым, раздраженным, яростным. Видел и угрюмым, угнетенным, подавленным.
Год 1926. Переполненный до отказа Колонный зал Дома союзов. Сегодня вечер поэтов для молодежи. Однако начало
— В чем дело, Саша? — спрашиваю я поэта Жарова.
Он раздраженно пожимает плечами, косясь в сторону Маяковского, сердито расхаживающего большими шагами взад и вперед.
Оказывается, группа молодых поэтов заявила, что «принципиально» не станет выступать рядом с поэтом-лефовцем Кирсановым, на сторону которого решительно стал Маяковский. Попытки примирить «противные стороны» ни к чему не приводили…
Наконец, Кирсанов все же вышел на огромную эстраду, на которой совершенно потерялась его маленькая фигурка с взъерошенным петушиным хохолком. Однако его попытки начать чтение стихов пресекались настойчивым свистом из зала. Так прошла минута, две, четыре… Поэт угрюмо стоял на трибуне, свист не прекращался.
И вдруг все стихло:
Секундная пауза… И — вдруг взрыв аплодисментов. Красноречивый жест Маяковского, как по волшебству, переломил настроение аудитории. Кирсанов поднимается со стула и начинает читать стихи. Два-три неуверенных свистка покрываются дружным ревом всего зала: «Не мешайте! Безобразие! Удалите хулиганов!» Маленького лефовца слушают доброжелательно и охотно, он с подъемом читает еще и еще…
Февраль 1930 года. Открытие выставки Маяковского «20 лет работы». На этом открытии я присутствовал. А надо сказать, что присутствие или неприсутствие на этой выставке было тогда определенным поступком, своего рода голосованием «за» или «против» Маяковского.
Небольшой зал в здании Федерации советских писателей, где была развернута выставка, переполнен, главным образом, рабфаковцами, вузовцами, комсомольцами. Маяковский сидел один за столом президиума, положив руки на спинки пустых стульев. Я никогда не видел его таким мрачным. Его настроение нетрудно было понять — при сильном и волевом характере поэта не могло не задевать демонстративное отсутствие руководителей писательской организации. Никто из них не счел нужным прийти поздравить Маяковского с двадцатилетием его поэтической деятельности. Прошло несколько минут томительного ожидания. Наконец, Маяковский встал, подошел к кафедре и сказал:
— Я думаю, нам незачем больше ждать этих бород и первачей. Я даже рад, что нет этих проплеванных эстетов, которым все равно, чей юбилей и кого приветствовать. Я рад, что здесь молодежь, что меня читаете вы.
Дальше Маяковский кратко объяснил, в чем смысл и задача его выставки, которая должна показать работу поэта для республики. Он немного помолчал и добавил:
— Что ж, думаю, незачем сейчас говорить всякие красивые слова, давайте лучше я прочту вам вступление к моей новой поэме.
— Уважаемые товарищи потомки! — загремел его могучий голос.
Вначале показалось, что он читает
Ему оставалось жить еще 72 дня…
Последний раз, и это никогда не забудется, я слышал Маяковского на открытии Клуба театральных работников (теперь — ЦДРИ). На этот вечер собралась, как говорится, «вся Москва», театральная и литературная. Было шумно, весело, непринужденно. Во время общего ужина происходили забавные «капустнические» выступления. Один за другим
И вдруг раздались голоса:
— Маяковский! Просим выступить Маяковского!
Все взоры устремились на поэта, сидевшего за одним из столиков с Михаилом Яншиным и Вероникой Полонской. Крики усилились, многие начали стоя аплодировать. Маяковский сумрачно улыбнулся, тяжело поднялся и как бы нехотя, медленно стал пробираться через переполненный зал, пожимая по пути руки знакомым.
Выйдя на маленькую эстраду, большой, почти упираясь головой в низкий потолок, он на минуту задумался, провел рукой по темной волне густых красивых волос и сказал:
— Я прочту вступление к моей новой поэме «Во весь голос».
Маяковский вынул из кармана небольшую записную книжку, раскрыл ее, заложил пальцем и, не заглядывая в нее, начал читать свою поэму, которую я уже недавно слышал на открытии его выставки.
…Маяковский закончил. Все стоя рукоплескали. Ни на кого не глядя, с особенно сурово обозначившейся вертикальной морщиной между бровей, он вернулся на свое место. После него никто больше не стал выступать.
Это было 25 февраля 1930 года. За 48 дней до смерти поэта…
Кто бы мог тогда подумать, что этот большой, могучий человек скоро уйдет из жизни. Уйдет трагически, в обстановке недоброжелательства и злопыхательства, угнетенный вереницей «болей, бед и обид» в личной жизни, преданный самыми близкими друзьями. Впрочем, если вдуматься, вся жизнь и творческая биография Маяковского — это неустанное и непримиримое борение за свою поэзию, за свой стиль, за свои чувства, за свои взгляды. Это упорная, порой драматическая борьба с непониманием, косностью, завистью, злобой. Даже трагическая смерть его была многими воспринята
Помню, как в редакции «Известий» дежурный редактор, некто Черномордик, поморщившись, сказал:
— Что? Маяковский застрелился? Наверно, был пьян. Ну ладно. В хронику происшествий. Пятнадцать строк.
И в этом духе кое-кто строил свое отношение к Маяковскому. Правда, разительным противоречием к этому холодному пренебрежению явились поистине эпические проводы поэта в последний путь.
…Застрелившегося Маяковского, безмолвного и неподвижного, я увидел только пару часов спустя на квартире Бриков в Гендриковом переулке.
Поэт лежал в своем тесном кабинетике на узкой кушетке, лицом к стене. В квартире толпятся близкие, друзья, знакомые. Разговаривают шепотом, и эту гнетущую полутишину время от времени резким, ударяющим по нервам звоном разрывает висящий у дверей настенный телефон. Тот, кто стоит поближе к аппарату, берет трубку и вполголоса отвечает:
— Да… Правда…
— Да… Не слух…
Страшное впечатление производит приход равнодушных и деловитых сотрудников Института мозга в не первой свежести белых халатах. Они закрывают за собой двери в комнату, где лежит Маяковский, но оттуда отчетливо доносятся звуки разрубаемого черепа. Двери снова открываются, и выносят в глубокой тарелке
…А затем три дня непрекращающаяся скорбная река людей проходила мимо гроба, установленного в доме Федерации писателей. Как известно, печальные похоронные церемонии редко обходятся без нелепых, а то и смешных курьезов. Классический тому пример — гроб с телом А. П. Чехова был доставлен в Москву в вагоне, на котором была надпись «Для свежих устриц». В рассказе того же Чехова — «Душечка» в телеграмме, извещавшей о скорбном событии, вместо «похороны», было напечатано — «хохороны». Не обошлось без подобных «ляпов» и на прощании с Маяковским. Весьма охочий до популярности поэт Павел Герман, возложив на себя обязанности организатора, любезно спрашивал: «Вам ноги или голову?» имея в виду место в почетном карауле у гроба. Помню, мне достались «ноги»…
Многотысячное шествие сопровождало увитый черно-красными полотнищами грузовик, за руль его сел Михаил Кольцов. Никогда не забуду зрелища, которое представляла собой территория Донского крематория. То была подлинная Ходынка. Сквозь бурлящую толпу невозможно было даже перенести гроб с грузовика в здание крематория, на ступенях которого
— Маяковский даже здесь не может обойтись без скандала.
Бедняга Полонский… Он не знал, что ровно через год мне придется его самого провожать в эти страшные двери…
Пройти внутрь крематория мне все-таки удалось. Там уже заканчивалась очень короткая панихида, и тут Кольцов сунул мне в руку клочок бумаги — пропуск в подвальное помещение, где через «глазки» в бетонной стене можно было видеть зловещие печи. Перед одной из них уже стоял гроб, в котором с очень спокойным лицом лежал Маяковский. Чугунные двери раскрылись, гроб двинулся вперед, и я видел, как густая шевелюра поэта вспыхнула ярким пламенем. Этого не забыть.
Довольно продолжительное время после смерти на имени Маяковского лежал тяжелый камень пренебрежения и равнодушия. Стихи его перестали печатать, а издание полного собрания сочинений, выходившее в Гослитиздате, просто-напросто прикрыли. Но тут произошло следующее: близкий Маяковскому человек Лиля Брик набралась смелости и написала об этом письмо Сталину. «Отец народов» начертал на письме резолюцию, которая гласила, что Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи и, что пренебрежение к его памяти и к его произведениям — преступление.
И сразу колесо с бешеной скоростью завертелось в обратную сторону. За самое короткое время появились площадь Маяковского, станция метро «Маяковская», театр имени Маяковского, музей Маяковского, монументальный памятник Маяковскому и так далее. При нашем традиционном отсутствии чувства меры это приняло такие формы, что даже искренний друг Маяковского — Борис Пастернак
Помню, тогда в Амьене, я вежливо, но решительно возражал профессору Фриу и, приводя по памяти различные, вошедшие в нашу разговорную речь «крылатые слова» из стихов Маяковского, объяснял, что Маяковский у нас поэт не только для детей, но очень даже и для взрослых.
Трагедией овеян уход Маяковского из жизни. Но, вспомним, как уходили в расцвете лет Пушкин, Лермонтов, Есенин, Гумилев, Мандельштам… И задумаемся — нет ли тут
Задумаемся…
| Опубликовано 1 марта 2005 | Продолжение следует… |
|
 |  |  |
Комментариев нет
Оставить комментарий
