18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Другая любовь

Глава IV. Лолиты мужского пола

Часто непонятно, кто кого соблазняет — старший младшего или младший старшего. Последнее не так уж редко. Совершенно очевидно, что Лолитами могут быть не только девочки. Мальчикам, из-за их всегдашней предприимчивости, это даже проще. И роль взрослого в таком взаимодействии еще пассивнее, чем у Набокова.

Как правило, старший совращает младшего. Гей, сильный по характеру, совращает ровесника — гея, слабого по характеру. Он доминирует.

В одной из школ Москвы, об этом писала центральная пресса, охранник несколько лет соблазнял школьников, обставляя все, как психологические опыты, соблазнитель (правильнее сказать — совратитель) обещал хорошую память, успехи в учебе. Раскрылось спустя длительное время. Оказалось, этот охранник то же проделывал и в другой школе. Но там испугались скандала, и он ушел тихо. Таких примеров много. Об этом вспомнилось, когда прочел предыдущей абзац.

В.В.Ш.

Девочек с ранней сексуальной активностью — одержимых нимфоманией — Набоков предложил называть нимфетками. Тому, как нимфетка соблазняет взрослого, посвящены по крайней мере три известных художественных произведения — набоковская «Лолита», роман американской писательницы Аманды Филипаччи «Нагие мужчины» (Filipacchi 1993) и «Последние дни супермена» Эдуарда Лимонова (Лимонов 1994). Документальные сообщения о таких случаях содержатся только в медицинской литературе (Trainer 1966). Нимфомании женщин соответствует у мужчин сатириазис. Как называть мальчиков такого рода? Маленькими сатирами — сатириками? Но это слово уже занято. Сатирчиками? Учитывая связь раннего полового созревания с возникновением гомосексуальности, естественно ожидать, что активность такого рода мальчиков скорее всего обратится на собственный пол. Художественных произведений, которые бы были целиком посвящены мальчикам такого рода, я не знаю, кроме повести Тони Дювера «Когда Джонатан умер» (Mitchell 1995: 422-428). Зато в литературе множество документальных описаний таких случаев.

Доподлинно известно, что в страстной и трагической любовной паре двух французских поэтов — 16-летнего (при встрече) гения Артюра Рембо и 26-летнего Поля Верлена (впоследствии избранного «королем поэтов Франции») — инициатором, разбившим брак Верлена, был именно появившийся из провинции мальчишка Рембо.

Был фильм на эту тему. Книги вышли. Да нет же... Верлен влюбился... Вот и все. Этим все сказано. Кто виноват? Только Верлен. Не маленький. Сам за все и отвечал. Впрочем, не стоит судить великих. Простим их. Постараемся понять. Им было несладко. Когда человек влюбляется — крыша едет. Тут ничего не поделаешь. Пользуются ли этим? Еще как. И среди гетеросексуалов, и среди гомосексуалов можно найти юных особ, умеющих влюбить в себя другого человека, а потом крутить им ради собственной выгоды. Когда обманутого бросают, он говорит — предательство. Нет, предательства не было. Игра, расчет, один остался в выигрыше, другой — в проигрыше. Никакого предательства.

В.В.Ш.

Это он мучил Верлена своими капризами и переменами настроения. Это он был застрельщиком в хулиганстве, богохульности, антипатриотизме и цинизме, придававших новизну их поэзии — вдобавок к чисто поэтическому новаторству. Считают, что во всех отношениях Верлен был «пассив», а Рембо «актив». Вся-то его поэтическая деятельность продолжалась до 19 лет. Когда он бросил Верлена, тот стрелял в него и ранил в руку. Это послужило поводом для суда за покушение на убийство, приплели и неподсудное во Франции мужеложство — осудили Верлена. (Вебер 1993).

Гипотезу совращения научно стремился обосновать еще в прошлом веке Рихард фон Крафт-Эбинг в книге «Половой извращенец перед судом» и в своей «Половой психопатии». Он указывал, что «действительными развратителями юношества являются слабоумные с нормальной половой организацией, затем развратники, сделавшиеся импотентными или дошедшие до половой извращенности и потерявшие нравственное чувство, и, наконец, безнравственные старики с повышенным половым влечением». Крафт-Эбинг настолько веровал в свою теорию гомосексуальности как дегенерации и в гипотезу совращения, что совершенно не замечал несовпадения их с тут же приводимыми фактами. Пример, описанный им на следующей странице его книги, никак не подтверждает его гипотезы. Скорее наоборот.

Речь идет о его наблюдении 238. Это наблюдение не собственное, взятое из описаний Рейно. Описывается журналист 36 лет X., страдавший с юных лет «эпилептоидными приступами» и не выносивший алкоголя (это всё Крафт-Эбинг помещает в ряду ненормальностей вместе с асимметрией лица). Мастурбировал с 18 лет, но к женщине не обнаруживал влечения, при попытках совершить половой акт оставался холодным и импотентным. Не привлекали его ни взрослые мужчины, ни маленькие девочки. Только мальчики.

«По его словам, он сделался педофилом только на 22-м году, когда один 12-летний мальчик побудил его к половому акту. В первый раз он прогнал своего развратителя, но страсть, возбужденная в нем этим инцидентом, быстро развилась настолько, что он не мог уже бороться с нею. Даже многократное тюремное заключение нисколько не помогло в этом отношении. Эта несчастная страсть разбила ему всю жизнь, и он несколько раз делал серьезные попытки к самоубийству. <...> Подчеркивая его дегенеративную психическую конституцию, экспертиза нашла его невменяемым и в то же время очень опасным для окружающих. Такой исход процесса поверг X. в безутешное горе, так как он рассчитывал на временное лишение свободы, а вместо того попал в психиатрическую больницу.» (Крафт-Эбинг 1996: 536-537).

За вычетом педофилии в чем прочие свидетельства вырождения этого журналиста? «Эпилептоидные приступы» или отвращение к алкоголю или асимметрия лица? Кто здесь совратитель, кто жертва, да и какую роль сыграло совращение? Всё говорит скорее о латентной педофилии гомосексуального склада, которая, наконец, прорвалась.

Другой любопытный казус приводит Силверстайн.

У Майрона, тридцати трех лет, сексуальное развитие было очень поздним и замедленным. Он всегда любовался статуями мужчин и мужской наготой, но не рассматривал это как гомосексуальность. Двадцати двух лет на войне во Вьетнаме он впервые освоил мастурбацию и стал много мастурбировать.

Через три месяца после первой эякуляции он был уже на базе в Техасе, где его стал преследовать четырнадцатилетний мальчик. Он ходил повсюду за ним и заговаривал с ним. «На четвертый день он спросил меня, не дам ли я ему отсосать. Я ответил: „Конечно, нет“. Просто и мило. Вероятно, я был этим устрашен. Не знаю. Я никогда до того не имел секса с кем бы то ни было. Мне бы хотелось увидеть его голым, но идея делать что-нибудь с ним не приходила мне в голову. <...> Однажды я принимал душ, и у меня было полотенце вокруг чресел. Он сказал: „Ну я очень хочу отсосать тебе“, и на сей раз мне стало очень любопытно, и я сказал: „Окей, но я хочу видеть тебя голым“. Ну, он и снял свою одежду. Он был обнажен, а у меня было полотенце вокруг чресел. И он сказал: „Ты просто ложись на лежанку, а я сделаю всё остальное“. И я лег на лежанку, а он сделал всё остальное.

Когда это было окончено, он хотел говорить об этом. Он спросил меня, понравилось ли мне. Я сказал: „О да“. Он сказал: „Так ты мне дашь сделать это снова?“ Я сказал: „Нет!“ И следующий раз был уже через шесть лет.» (Silverstein 1981: 87-88).

В книге Уэста «Мужская проституция» приводится автобиография одного канадского парня (случай 303), одно время занимавшегося этим промыслом в Англии. Ко времени записи ему было 24 года.

Несмотря на криминальное прошлое он стремился к образованию и показал себя интеллигентным информантом. Отец его был пьяницей, терроризировавшим семью и рано умер. В тринадцать лет паренек получил первую плату за секс. С группой сверстников он прислуживал пожилым людям за плату. Один пожилой человек (на шестом десятке) позвал его к себе отдельно от приятелей. Он пошел и «так это началось... Он просто подстегивал меня и подпаивал. Я был полупьян. Я просто лежал навзничь на кровати и предоставлял ему отсасывать у меня. Помню, как сел и, увидев его голову там, собирался дать ему в морду. Но всё же у меня стоял, и я должен был вот-вот кончить. Это было странно. Я долго не возвращался туда». Потом всё же пошел снова и снова, каждый раз требуя денег. «Знаете, когда на взводе, он ли меня услаждает, я ли ему позволяю делать это, одно и то же. После этого я должен был идти домой для ванны. Должен. Я чувствовал себя так ужасно. А потом через неделю я забывал об ужасной стороне и делал это снова».

К пятнадцати годам он был уже вором и уличной проституткой. Когда не удавалось чего-нибудь украсть, «я шел на окраину и давал отсосать мой член где-нибудь под лестницей за 10, 20 или 30 фунтов, как удастся. Сильно пил и принимал наркотики. В следующие годы имел несколько приятных гетеросексуальных приключений, но постепенно стал замечать, что мужчины привлекают его больше, а особенно мальчики-подростки. «Я никогда не имел секса с мужчиной без денег, пока мне не стало примерно восемнадцать... То есть это было, особенно сперва, сознательное усилие с моей стороны — я не хотел признавать вообще, что я гей.... Я всегда думал, что — особый случай, что когда-то что-то должно измениться... Я просто не мог увидеть себя голубым. Я хочу завести семью, иметь детей...» Когда в пятнадцать лет он покинул мать и поселился в одной семье, там был мальчик на шесть лет младше его. Они завели «невероятно близкие» отношения, и хотя имелся отдельный матрас, они спали вместе, и это его сексуально возбуждало. «Иногда, когда он был заснувши, я дотрагивался легонько до него, но зная, что он бы этого не одобрил, я не хотел рисковать дружбой и дать ему плохо думать обо мне, я ведь был для него вроде героя». Они оставались добрыми друзьями много лет.

Но всё это преамбула. Ни сам рассказчик, ни этот его друг не выступают тут в роли Лолиты. Мальчик-Лолита появился в его жизни пятью годами позже.

«Я встретил его в душевой, когда ему было двенадцать лет. Он позволял очень противному лыжнику, суке, делать ему отсос. Когда я вошел, я подумал, что тот напал на него или что-то в этом роде. Я направлялся в колледж и имел при себе хоккейную клюшку, ну и просто заехал ею этому парню по физиономии. Пацан обращается ко мне, как ни в чем ни бывало, и говорит: „Ты что, чокнулся? Он же просто делал мне вафлю!“ Я ну так и опупел. Этот милый белокурый пацаненок! У меня было длительное сексуальное отношение с ним, всё время по его настоянию, потому что я начал чувствовать вину перед ним, определенно. Но я подумал, что это лучшее, что когда-либо со мной происходило. Вот пацан двенадцати лет, который любит иметь секс. Отлично! Но первые разы я был так переполнен чувством вины... Я говорил: „Ты не должен делать это! Я же буду твоим другом даже если мы не будем иметь с тобой секс. Я всё равно буду помогать тебе, давать тебе денег“. Он отвечает:

„Нет, нет, мне нравится, как ты делаешь вафлю“. Вот таким он был, и он всё еще такой».

Когда мальчик захотел покинуть свой дом из-за плохих семейных условий, парень пристроил его у «любителя мальчиков», которого он знал. «У этого мужчины теперь живут три разных мальчика... Один из них — с четырнадцати лет основной любовник этого мужика. Так что это место хорошее для пацана. Мужик возится с ними. И у него есть свой собственный любовник, которому сейчас шестнадцать тоже. Но знаете, я всё еще очень близок с ним...» (West 1992: 281-283).

Николай 40 лет из Красноярска пишет в журнал «1/10»:

«Бывает, и часто, что мальчики сами как бы совращают мужчин. Хочу рассказать такой случай. В семидесятые годы я работал в школе учителем в старших классах. Занимал комнату в общежитии. В те времена был молодым, привлекательным и, конечно, как и все, в области секса не был просвещенным. Тогда о гомосексуальности писали только то, как их наказывать. Ну, и говорили, что всё это грязь. <...> В школе передо мной стал крутиться Игорь, ученик восьмого класса, длинный парень с тонкой талией, которую я потом обхватывал чуть ли не двумя пальцами. Сначала я думал, что нравлюсь ему просто как учитель. Но однажды, после звонка я работал над классным журналом, согнувшись за столом, и почувствовал, что кто-то давит на ногу. Думаю, что это баловство, оборачиваюсь — стоит Игорь, брюки оттопырились. Покраснев, он быстро ушел. Я понял всё, но на связь с ним не решался: во-первых, подружился с соседом по общаге, а во-вторых, опасался скандала. Через месяц ко мне постучали. Вошел Игорь. Крутит задом, и, опустив глаза, спрашивает: „Можно побыть с Вами?“ Минут через двадцать мы уже были без штанов... <...>

Грустно такое читать, грустно. Учитель пишет, журнал публикует. Учитель обвиняет ученика. Бедный учитель, его совратил ученик... Бррррр.

В.В.Ш.

Наши отношения с Игорем не были равными. Он называл меня только на „Вы“, был полностью пассивным, дрочил себя сам. За партой, когда я его спрашивал, он вставал. Вскоре наши отношения прекратились». Испугавшись, что их отношения становятся заметными, учитель «решил больше за пределами школы с Игорем не встречаться. Он воспринял это спокойно. Игорь всегда был замкнутым, стеснительным, но после наших с ним встреч его словно подменили». Он раззвонил о доступности учителя, и на того стали выходить другие школьники. Пришлось покинуть школу и уехать из города (Николай 1997).

Так всегда и кончается. Это же месть. Обычная месть. Но ведь все закономерно. Чуть раньше, о чем мы читали? Что юноши всегда признательны тем, кто их... То место в книге вызвало у меня сомнения. Данный эпизод лишь подтверждает правильность тех сомнений.

В.В.Ш.

Еще интереснее такие же случаи, но описанные не от лица взрослых участников, а от лица их несовершеннолетних соблазнителей (часто уже много лет спустя).

У Сэгира и Робинса приводится такой рассказ:

«Мой первый ночной опыт я пережил в доме дяди и его приятельницы. У них жил один канадский военный, с которым меня поместили в одной комнате. Мне было 16, но я был явно ведущей стороной. Я спросил его, можно ли мне перейти к нему в кровать».

В книге Силверстайна есть воспоминания Томаса, гомосексуального парня из офицерской семьи, о его сексуальных связях со взрослыми в его детские годы:

«Я всегда был агрессором. Я хотел их больше, чем они хотели меня. Пожилые мужчины обычно стеснялись иметь дело с ребенком. Я понимал, что должен делать первый шаг, потому что они боялись это делать. В каждом случае, а их были сотни, это я охотился за мужчиной. Я не могу припомнить, чтобы меня кто-то преследовал» (Silverstein 1981: 204-205).

Пожилые мужчина не стеснялись. Он боялись — хотели, но боялись. И неловко за тех мужчин, которых удавалось соблазнить.

Попутно другое замечание. Подобные связи всегда кончаются плохо. Рано или поздно человек попадается и отвечает за свои поступки.

Так, кстати, с наркотиками. Взрослые наркоманы привлекают юных, юные наркоманы ищут взрослых.

В.В.Ш.

Нед Рорем в своих мемуарах вспоминает, что подростком долго рыскал в поисках мужчины. Наконец в парке некий небритый незнакомец приобщил его к сексу. Мальчик долго страдал от того, что не мог найти этого мужчину снова (Rorem 1994: 94).

В армейских мемуарах Дмитрия Лычёва (1998: 211) есть такой эпизод. Рассказчик, издатель журнала «1/10», в бытность свою солдатом ехал в машине с другим солдатом.

«Ромка, щурясь от ослеплявшего веселого зимнего солнца, слушал мой рассказ о том, как меня, совсем еще юного невинного ребенка, приехавшего из столицы в деревню к бабушке, совратили взрослые полтавские балбесы. (На самом деле это я их развратил, но в данном случае я решил это опустить».)

И. С. Кона познакомили в США с гомосексуальной парой. Один из этих людей увидел другого, пастора, в церкви, будучи 16-летним школьником. «... И я сразу же понял, что страстно хочу его и что это — навсегда». Два месяца влюбленный подросток выслеживал пастора и в конце концов застал его спящим в постели. Пастор Джекоб вспоминает: «Я плохо понимал, что происходит, но когда этот красивый мальчик стал ласкать меня, он заарканил меня на всю жизнь» (Кон 1998: 379).

Влад. Павлович, сын офицера, вспоминает о своем детстве в гарнизоне посреди леса. К нему приставили нянькой солдатика. «Светловолосого, широкоплечего, веселого, доброго». Как-то Валик, так звали солдата, обещал обучить мальчика плаванию, но задержался. Мальчик отправился на поиски. «В густых зарослях услышал шорох». Тихонечко подкрался и увидел Валика, а с ним второго солдата. «Они стояли, крепко обнявшись и ласкали друг друга. Брюки были спущены и висели на коленях. Мне были хорошо видны их обнаженные попки, руки, которые гладили эти розовые комочки мышц. Я стоял сам не свой, и, казалось, сердце вот-вот вырвется из груди. Так простоял, скрываемый листвой еще минут пять. Вдруг тот, второй, присел на корточки... Я вышел из-за куста <...> Бедный мой нянь так растерялся, что забыл подобрать штаны. Он засыпал меня вопросами, молол какую-то ерунду, а я стоял и во все глаза смотрел туда, где золотился пучок курчавых волос. Оторвать взгляд было выше моих сил. Через несколько секунд нянь пришел в себя, подхватил штаны, начал лихорадочно их застегивать. Мне этих секунд хватило, чтобы всё рассмотреть в деталях и оценить божественную красоту. И только теперь его лицо залила краска. Красиво! Пунцовое лицо и короткий белесый ежик на голове. Куда исчез второй, я даже не заметил».

Тут я подчеркнул слово ВАЛИК... Почему? Просто есть у меня свои ассоциации на это имя. В книге «Я+Я» большая глава называется «ВАЛИК»

В.В.Ш.

При возвращении солдат стал немногословным. Мальчик понял, что помешал ему и решил исправить ошибку. Случай представился на следующий день. Отец с матерью уехали в город. Солдат уложил мальчика спать, но тот попросил солдата полежать с ним. Солдат пристроился с краю кровати. «А у меня со вчерашнего дня так и стоит его красавец. И так мне хочется дотронуться до него, увидеть его хотя бы еще раз. Не долго думая, запустил свою ручонку в штаны. Мой бедный Валик как-то сразу напрягся, сделался каменным. А мне сразу стало хорошо. Там так тепло и спокойно. Под моей рукой его тело стало увеличиваться. И вот настал момент, когда я достал „это“ на свет божий. Вчера он был красив, но сейчас в моей руке в тридцати сантиметрах от глаз он был просто великолепен. Я внимательно рассматривал, лаская минут десять, а потом...

Валик застонал, точь-в-точь как вчера. Он гладил мою голову, говорил какие-то нежные слова. <...> Но вдруг он легким и в то же время уверенным жестом убрал мою голову. На руку упало несколько горячих капель. Валик застонал во весь голос, закатил глаза и откинулся на подушки. Через несколько секунд он взял полотенце и вытер мою руку, потом поцеловал это место, потом поцеловал в губы, потом начал целовать меня всего — от головы до пяток. Потом... Потом было море счастья» (Павлович 1994).

А вот из литературных автобиографических примеров.

Эпизод из романа известного американского писателя Эдмунда Уайта, очень нравившегося Набокову. Роман этот, «Рассказ парня о самом себе», как пишет критика, с сильными автобиографическими мотивами («почти полностью автобиографическим» назван он в интервью Уайта — Soliwoda 1993: 19). Сообщается, что ко времени действия герой пережил лишь одно сексуальное приключение, когда группа подростков отправилась из интерната в бордель. Для него попытка испытать себя с проституткой-негритянкой окончилась полным фиаско. Он ничего не смог. Теперь действие происходит дома. В семье героя гостит другая семья, и дети обеих отправлены спать в одну спальню. Рассказ идет от первого лица. ценившийся Набоковым.

«Еще не спишь?» спросил Кевин со своей кровати. «Нет», ответил я... «Сколько тебе лет?» — спросил Кевин. «Пятнадцать. А тебе?» «Двенадцать. Ты когда-нибудь проделывал это с девочками?» «Конечно, — ответил я... А ты?» «Не-а. Нет еще». Пауза. «Я слышал, сначала надо их разжечь». «Верно». «Как ты это делал?» (Герой начинает пересказывать прочитанный учебник для молодоженов, Кевин задает вопрос за вопросом о волнующих его подробностях. Замолчали). Молчание было глубоким и чутким, так что слышно было, как ресницы бьют по наволочке. «Там дома у нас пацаны... Ну, соседские парни...» «Ну?» — говорю. "Мы там все вгоняем друг другу. Ты это когда-нибудь делал?«.- «Разумеется» (соврал).- «Что?» «Я говорю: конечно». — «Наверное, ты уже вырос из этих забав». — «Ну, в общем да, но поскольку тут девочек нет...» (я чувствовал себя как ученый, который знает, что близок к решающему эксперименту всей карьеры: внешне холоден, внутри всё ликует, но готов к разочарованию) «... можно бы и попробовать». И после паузы: «Если хочешь».

«Молчание было глубоким и чутким». Обычная фраза. На самом деле так и происходит. Молчание. Жесты. Взгляды. Случайное прикосновение. Ответное. Вздох. Страх. Биение сердца. Как это происходит? А так и происходит, когда старший младшего склоняет.

В.В.Ш.

Как только слова вылетели из моих уст, я почувствовал, что он не придет в мою постель; он подумает, что со мной что-то неладно«. Но последовал ответ: «А у тебя есть чем смазать?» — «Что?» — «Ну ведь знаешь. Что-нибудь вроде вазелина». (Когда Кевин перебрался в постель героя, они начали игру). Он протянул руку под простыней и дотронулся до моего члена, а я дотронулся до его. «Ты когда-нибудь брал их в руку вместе?» — спросил он. «Нет, — сказал я.- Покажи мне». — «Сперва поплюй на руку, чтобы она была по-настоящему влажной. Видишь? Потом берешь — придвинься ближе, чуть повыше — берешь их оба вот так. Приятно чувствовать?». — «Да, — сказал я. — Приятно». Поскольку я знал, что он не даст мне целовать его, я положил голову за его головой и прижался губами к его шее... «Кто будет первым?» — спросил он. — «Вгонять?... Я буду первым» (Началась процедура «эксперимента». сначала ее пришлось прервать из-за болезненности, потом начали снова.) На сей раз я продвигался по миллиметру за каждый толчок, ожидая в промежутках. Я чувствовал, как его мускул расслабляется. «Уже вошел?» — спрашивает. «Ага». — «Весь вошел?» — «Почти. Вот. Теперь весь». — «Правда?» Он потянулся рукой к моему лобку, чтобы убедиться. «Ага, весь. Тебе приятно?» — «Чертовски». — «Окей, — проинструктировал он, — теперь двигай взад и вперед, только медленно. Окей?» — «Конечно». Я попробовал несколько коротких толчков и спросил, не больно ли ему. Он покрутил головой. Колени он пригнул к груди, а я прильнул своими ногами к его... Было видно, как трепещут концы его ресниц за округлостью щеки. «Как тебе? Хорошо? — спросил он.- Хочешь чтобы было теснее?» — спросил он, будто продавец башмаков. «Нет, так хорошо». — «Смотри, я могу сжать и теснее», и в самом деле, сумел... «Сейчас буду кончать» — говорю.- Мне вынуть?« — «Не, давай внутрь, — говорит.- Пускай наполняет». — «Окей. Вот оно. О, господи боже!» Я не мог удержаться и стал целовать его щеку (Потом поменялись местами.) (White 1982: 14-19).

Эта сцена описана в начале романа. А потом выясняется, что рассказчик уже был подготовлен к положительной реакции на предложение Кевина, что у него самого уже были гомоэротические переживания, что было и приключение этого рода (White 1982: 105-107).

Позже в интернате герой романа сам напросился на свидание со взрослым человеком, которого он подозревал в готовности к гомосексуальным авантюрам. Один за другим он задавал ему все более смелые вопросы. «Ваша музыка хороша для секса?» «Предположим, что никого вокруг...» «Предположим, что есть парень, который хочет провести с Вами вечер...» Отвечавший сначала репликами, тот, уже заинтересованный, говорит: «Ну, добрались. Продолжай». — «Предположим, что он хочет подрочить Вам, ничего больше, Вы ему разрешите?» — «Очень забавный вопрос. А почему ты спрашиваешь? Это вопрос академический или как?» — «Я спрашиваю, потому что хотел бы провести с Вами вечер». И провел, и согласился на большее (White 1982: 212-213, 217).

Ладно, это художественная литература. Но, повторяю, не вполне литература.

Нечто подобное Уайт рассказывает о себе и в точно документальном произведении «Штаты желания» (можно перевести и как «Состояния желания»).

«... В тринадцать лет я спал со взрослым индейцем в Акапулько, а в пятнадцать у меня было короткое приключение с мужчиной сорока с чем-то, чьи дети были старше меня. Этого человека я увидел на скамейке в парке у озера в Чикаго; он был в плаще и при галстуке и был погружен в архитектурный план. Он не давал мне ни малейшего повода, но, внезапно осмелев, я уселся рядом с ним, вступил в беседу, последовал за ним до его машины. Наконец, он улыбнулся и спросил: „Чего ты хочешь от меня?“ Я всегда старался совратить мужчин, но они боялись меня, как приманки к тюрьме» (White 1983: 312-313).

Здесь бисексуальность. Опять же взрослый совратил юного. А хотел бы взрослый, чтобы совратили его детей?

В.В.Ш.

А вот пример из документального сборника Харта. Анонимный рассказчик вспоминает о 1959 годе, когда ему было 12 лет.

К его соседям-старикам в маленький городок в штате Индиана приехал жить шестнадцатилетний внук Дункан, выгнанный из школы за курение марихуаны — грех, тогда еще таинственный для школьника из маленького городка. «Кожа Дункана цвета кофе с молоком, ухоженные и приглаженные волосы и музыкальные упражнения на скромном наборе барабанов определенно делали его экзотическим для такого наивного пацана, как я. Кроме того, у него были серо-зеленые глаза, определенно ненормальные для черного». Он прибыл как раз в то время, когда рассказчик находился в переходном периоде. «Я целовал Мэри и трогал многообещающую грудь Дарьи, но не нашел удовольствия ни в том ни в другом. Но я получал огромное удовольствие, наблюдая, как Джон, мой лучший друг, писает. Я испытывал необъяснимое головокружение, заключенный под коленями Тоби, вжимающимися в мои плечи, когда его задница давила мою грудь, его неопределившаяся промежность всего в двух дюймах от моего лица. Я уже находил удовольствие в самоудовлетворении, но мне еще предстояло открыть полное удовольствие от эякуляции. Самое из всего гнетущее, у меня были расстраивающие сны.

Сны о Тоби, расстегивающем свои штаны, сидя на моей груди, не раз шокировали меня при пробуждении. Ничего более не происходило в этих снах, и у меня не было четкого представления, зачем он расстегивал их. После тайного подсматривания за Джоном во время писания, я начал мечтать о том, чтобы держать его рубильник, когда он делает это. Я начал также смотреть на других парней в нашем физкультурном классе и мечтать о том, чтобы дотрагиваться до их членов тоже. Я не понимал этого, право; но я знал, что это нечто, о чем не следует разговаривать. Я чувствовал себя странным, одиноким, смятенным, потерянным и, хуже того, грязным и плохим. Я инстинктивно удалялся от мира и претендовал на то, чтобы быть другим.

Так многие и начинают. Смотрят на других. Изучают. Выбирают. Фантазируют. И живут своей тайной жизнь. Им кажется, что это только у них так. Тайна греет. Тайна помогает ощутить себя особым.

В.В.Ш.

Дункан страшил меня. Он завел дружбу с моим старшим братом. Он даже шутил иногда со мной. Я любил его сияющую белозубую улыбку, особенно когда она была обращена ко мне. У меня были постоянные мечты о нем, с любопытствованием, как он выглядит, когда писает. Видение, как он играет на своих барабанах, широко раздвинув ноги, всегда прерывало мирный сон. Все мои мечты сосредоточивались на том, как выглядит его елдак, особенно когда стоит. Я не видел его, но раз или два украдкой ощущал его, когда мы боролись. Там было что-то огромное! Размер зажег во мне новое пламя желания, никогда доселе не испытанное. Я не только хотел увидеть член Дункана, у меня появилось и желание сосать его.

В первый раз, когда мне приснилось, что я сосу его член (без более четкого представления, чем просто держать его во рту и сосать как если бы это был палец), я проснулся с болезненной эрекцией. Я схватил себя за член, начав свое обычное натирающее движение. На сей раз, однако, боль не утихала. Я ухватил себя тверже и двигал рукой вверх и вниз, туже, тверже и быстрее.

Вскоре нечто захватило мой ум, и мне захотелось кричать. Что-то было не так! Я хотел прекратить то, что я делал, но не мог. Я думал, что мне нужно пописать, но я знал, что не смогу (я ведь уже пытался раньше писать при утреннем вставании члена). И когда я уже думал, что умираю, горячая, густая, едкая жидкость вылетела из конца моего члена. Она покрыла мою руку, мои трусы, простыни, и капли даже упали на мою голую грудь. Я был испуган, думая, что я сломал что-то внутри и истекаю кровью. Быстро зажегши свет, я увидел повсюду на мне молочную и кое-где прозрачную жидкость. Я слышал братьев, рассказывающих о том, как кончают, — теперь я понял.

Успокоившись, вспоминая ощущения и мысли, которые их произвели, я снова дрочился — уже не во сне. Следующее извержение было даже лучше! Эти ощущения побудили меня сообразить, насколько же лучше должна быть реальная вещь — и принять решение. Хоть я и решил спросить Дункана, я был слишком скован, чтобы это сделать. Я грезил во снах, дрочился и грезил наяву постоянно, но не делал ничего. С юношеской невинностью я решил, что спросить по телефону будет легче. Наконец, я улучил возможность, когда я был один дома. Когда Дункан ответил по телефону, я изменил голос и спросил: «Можно ли мне пососать твой член?» На другом конце было молчание. Потом Дункан засмеялся: «Конечно». Телефон запиликал.

Это подбодрило меня, потом обдало холодом, потом привело в ужасную растерянность. Дункан хотел, но он ведь не знал, кто ему звонил. Я очень боялся позвонить снова. Я решил подождать и посмотреть, не упомянет ли он этот эпизод моему брату. Недели проходили, и ничего не было сказано. Я стал звонить Дункану при каждой возможности. Беседа никогда не менялась, ни мной, ни им. Я никогда не назывался. Дункан никогда не спрашивал, но как-то я знал, что он знает, что это я.

В конце моего тринадцатого года обстановка изменилась. Однажды вечером вся семья за исключением дедушки уехала на баскетбольный матч моего брата. Зашел Дункан. Мы немного поборолись, и я, как обычно, ощутил его член. Тот внезапно встал.

«А это что?» — поддразнивая спросил я.

«А это то, о чем ты всё время звонил мне и спрашивал, нельзя ли тебе пососать»,- спокойно ответил Дункан.- Я всегда отвечал «да», но ты никогда не делал этого. Так что лучше тебе перестать играть с ним, пока не случится что-то». Долгое время я молчал. Потом выдавил: «Вроде чего?» Возбуждение не давало мне дышать. «Продолжай трогать его, и ты поймешь что. Так ты хочешь его сосать или нет?» «Мы же не можем делать это здесь. Дедушка там смотрит телевизор. Пойдем в гараж, и я буду тебе его сосать. Мы услышим машину, если она подойдет».

В гараже Дункан встал, а я опустился перед ним на колени. «Ну,- сказал он,- будешь сосать или нет? Тут становится холодно».

«Ладно, вынь его».

Дункан расстегнул молнию, полез внутрь и вытянул длинный толстый предмет. Темнота и тени в гараже делали трудным увидеть реально. Но этого было достаточно, чтобы ошеломить меня реальностью того, что происходило. Сначала я только смотрел, потому что запах внезапно опьянил меня. Я всё еще вспоминаю его составной аромат раздевалки, потных ног, стоячей мочи и влажного дерьма — с небольшой примесью мыла.

И снова запах. Запах, который запоминается на всю жизнь. Запах может отвращать. Запах может привлекать. Запах носит сексуальную окраску. Запах доминирует. Порой встречи голубых происходят в туалетах. Грязно. Противно. Гадко. Запах. Можно встречаться в других местах? Можно. Но там нет этого запаха. Знаю, многие скажут: так ведь им негде друг друга искать, только в туалете. Во-первых, есть где, во-вторых, именно запах гонит этих людей в туалет. Привычка. Рефлекс. Да, там, как и в бане, можно увидеть, переглянуться, быстрее, чем на улице, понять другого человека. Все так и не так. Есть люди, отдающие туалетам по пять-шесть часов в день, совершающие обходы общественных туалетов. Там сильнее проявляется их сексуальность. Добавляется ощущение экстремальности. В книге «Я+Я», наверное, будет глава о туалетах.

В.В.Ш.

«Ну?» — голос Дункана изменился.

Я открыл рот, наклонился вперед, и мои губы дотронулись до члена Дункана. Что-то, правда, лязгнуло внутри меня с моим первым ощущением вкуса члена. Я качнулся вперед на Дункана, совершенно безразличный ко всему, что происходило вне меня. До сего дня у меня нет воспоминаний о реакции Дункана. Я был совершенно погружен в глотание его члена и сосание его — и был готов сосать вечно. Это всё, что я хотел делать. Время остановилось для меня. Я был в совершенно другом мире. Я чувствовал, что принадлежу в первый раз в моей жизни. Мой рот чувствовал себя хорошо и удобно с членом, вторгающимся в него. Я знал, без малейшего сомнения, что ничего не может и никогда не сможет заменить наслаждения, которое я получал от сосания члена. Это нелегко объяснить.

«Ты не можешь довести до конца поскорее? Я начинаю стынуть. Пойдем в дом. Может, ты найдешь способ делать это без того, чтобы нас застукали».

Я неохотно выпустил его член и с нетерпением последовал за ним в дом. Мы поиграли подольше. Я увидел его член при свете и смог пососать его еще два раза. Он ни разу не кончил. Я даже не помню, чтобы он сказал что-нибудь о том, что он чувствует. Несмотря на то, что я был способен сосать его, я был растерян с этим приключением. Я не мог реально осмыслить его. Да, это было ужасно. Да, я знал, что всегда буду предпочитать сосание члена любому виду секса с кем бы то ни было. Я еще не исключил девушек из моих планов, но уже знал, что девушка никогда не сможет дать мне больше, чем парень. И я уже думал о Ли, который жил напротив через улицу. Я чего-то хотел, но еще не знал чего именно. Тогда.

С Дунканом у меня больше ничего не было. Однажды, на следующий год, я спросил, мы оба поговорили о том, где, но ничего так и не произошло. <...> От него, в тот самый первый вечер, я узнал, что никогда не буду удовлетворен просто сосанием члена. Я должен делать это с любовью. Я должен доставить ему максимум наслаждения, чтобы получить максимум удовольствия. Мне нужно, чтобы мой мужчина кончил." (Anon D 1995).

Я привел это воспоминание почти целиком, потому что это очень сильное свидетельство. Ничто не действовало развращающе на этого подростка. У него были и доступные сексуальным играм девочки рядом и была полная возможность развития по гетеросексуальному пути. Старший парень, Дункан, не предпринимал, по сути ничего со своей стороны. Если бы их застукали, он, конечно, отвечал бы за совращение младшего, а младший, как водится в таких случаях, испуганно и послушно подтверждал бы, что он лишь подчинялся старшему и сильнейшему. На деле же Дункан лишь поддавался искушению. Искусителем был младший. Он и стал голубым, Дункан же остался гетеросексуальным.

Думаю, что искуситель всегда был голубым. Так что не стал, а развился.

В.В.Ш.

Майкл Холл вспоминает в том же сборнике о 1968 годе, когда он был старшеклассником.

Ему страшно хотелось тогда соблазнить взрослого парикмахера, к которому он ходил стричься с отцом. Как-то он решился и направился в парикмахерскую Билла один. «Пришел снова, на сей раз без отца и брата, а?» — удивился парикмахер. Майкл соврал ему что-то насчет школьного вечера, к которому надо сделать свежую прическу. Билл усадил его в кресло, и Майкл с удовольствием отметил, какими старыми выглядят его руки. Предшествующие посещения оставили одно четкое впечатление в памяти: каждый раз, когда Билл наклонялся к голове подростка «его промежность на короткое время налегала на халат там, где халат покрывал мои пальцы. На сей раз я надеялся иметь смелость дотронуться до нее или что-то в этом роде». Когда парикмахер повернул от затылка к вискам, Майкл изготовился. «Протянув свои руки на концы поручней, я чувствовал, как мои пальцы прилипли к холодному винилу. Я понимал, что могу выдать себя, но старался сохранить дыхание и вцепился ногтями в кресло.

Билл сделал первый взмах ножницами у моей челки, и локон упал на мою щеку. «Извини», — сказал он, и когда он наклонился, чтобы смахнуть рукой мои волосы, его пенис попал между моих пальцев. Он выпрямился, но не отодвинулся. Ничто не заставило бы меня убрать руку. Он начал стричь снова, и никто их нас не произнес ни слова, в то время как я медленно начал шевелить пальцами вверх и вниз по его члену. Чем больше он становился, тем сильнее я желал, чтобы он лежал в моей ладони, а не прятался в его штанах. Мой страх ушел, заменившись возбуждением, от которого я трясся столь же сильно, как если бы это был страх. «Наверное, ты можешь что-то с этим сделать?» — спросил он, взглянув на выпуклость, которую я сотворил. Не ожидая ответа, который я, вероятно, не смог бы из себя выдавить, он посмотрел через свое плечо на витринное окно, поколебался, затем подошел к складной двери позади кресла и подтолкнул меня в заднюю комнату.

Там были туалет и раковина и ничего больше, но пространство, достаточное для нас двоих. Он вглядывался через щелку двери наружу, держа руку на рукояти наготове, а я скорчился у его ног. Я вынул ему из штанов <...> Билл не говорил мне, чтобы я взял его в рот, но наконец он предложил мне отсосать. Чтобы он ни предложил, я бы это сделал. Я знал, что означает сперма, хоть и не имел для нее названия, но я никогда не воображал, что эта штука в конце концов окажется у меня во рту. Когда она так живо оказалась у меня во рту, я подавился и оттолкнул его, соскользнув с его пениса, чтобы остановить это фонтанирование мне в рот. Часть его спермы попала мне в ухо, часть — на мою рубашку, а то, что было во рту, было выброшено на пол. Я взглянул верх, всё еще с открытым ртом, но Билл, казалось, не был сосредоточен на моем ошеломлении; он разевал рот и дергался, как если бы наблюдал, как кто-то крадет его автомобиль.

Приведение в порядок одежд и чистка заняла секунды, и я был уже за дверью, даже не заплатив за стрижку«. Майкл продолжал ходить в эту парикмахерскую «стричься». «Мы усовершенствовали наши маленькие сеансы в задней комнате в течение следующих нескольких месяцев.» (Hall 1995).

Среди интервью Зилэнда с американскими солдатами есть одно, Джейсона, в котором тот повествует о своем раннем гомосексуальном опыте.

«З: В 16 у тебя был первый сексуальный опыт.

Дж: О, этого я никогда не забуду. Мне было 16, ему 32. Это был старший сын друга моей тетки. И я знал, что он гей, потому что... Он жил в Канзас Сити. Моя тетка говорила мне до переезда в Канзас Сити: „Он гей, так что будь осторожен, когда мы приедем“. А я думал: „Хм, это будет очень интересно!“

Я не мог дождаться приезда в Канзас Сити. Никто из моей семьи и не подозревал меня в то время. Ладно, мы начали есть, и зная, что он гей... Это был первый раз, что я встретил его. Он был привлекательный парень. Мы сидели там за едой, и я пристроился сидеть рядом с ним. И я потер своей ногой его ногу, намеренно. Просто, чтобы увидеть, как он будет реагировать. Ну, он не отреагировал вообще. А я подумал, может, что-то со мной не в порядке. Может, я слишком юн, или что он не заинтересован вообще. Тут я решил, что надо сделать еще одну попытку. Я уронил на пол салфетку, намеренно. И нагнулся, чтобы поднять ее, а когда я поднимал ее, я погладил его ногу рукой. А он просто повернулся ко мне и улыбнулся. Вполне невинная улыбка, так что моя тетка и его отец ничего не могли бы заподозрить».

Этот гей предложил повезти всю компанию смотреть ночной Канзас Сити из высокого отеля. Все отказались, они устали и решили остаться в машине. Тогда он предложил показать город по крайней мере юному Джейсону. Джейсон с энтузиазмом поддержал эту идею.

«Мы очутились в лифте. Это был, о, я не знаю, тридцать второй этаж или около того. Я был очень хорошо одет. На мне был кожаный галстук, пиджак, все причиндалы. Он сказал:

„Знаешь, я никогда не любил эти кожаные галстуки, но на тебе он выглядит прекрасно“. Схватив мой галстук, он начал играть с моей грудью. Следующее, что я помню — как мы целовались.

3: В лифте?
Дж: Да. Мы ... спустили штаны.
3: В лифте?
Дж: Ну да, в лифте. И...
3: С огнями Канзас Сити внизу?
Дж: Да. И дверь открылась. Мои нервы сорвались. Потому что мы стояли там оба со спущенными штанами.
3: Там оказались люди?
Дж: Люди зашли в лифт, одна пара зашла. И знаешь, они ничего не сказали. Они сделали вид, что ничего не видели. Ладно, на следующем этаже мы вышли и пошли в ванную и там завершили.
Это был мой первый сексуальный опыт, самый первый. Это был первый и единственный раз, когда у меня был секс с ним.
3: Это было приятно? Было ли это то, на что ты надеялся?

Дж: О да. Я был так рад наконец узнать вкус этого, увидеть, что это такое — иметь секс. Но после него, у меня несколько лет был секс только с женщинами.» Позже рассказчик стал голубым (Zeeland 1993: 243-245).

Подчеркнул третий вопрос. Как часто, беседуя с гомосексуалами, и я спрашивал о том же

В.В.Ш.

Наконец, воспоминание одного известного гея. Это американский инициатор и лидер освободительного движения геев коммунист Гарри Хэй. В интервью он вспоминает, что был невинным мечтателем до 17 лет. А в феврале 1930 г. в Лос Анджелесе «я соблазнил „пожилого“ джентльмена (ему было по меньшей мере 33) „просветить меня“, подстроив так, что это якобы он подклеил меня на пресловутой площади Першинга. Бедный парень, он был поражен затем, открыв, что я и девственник, и тюремная приманка одновременно. Чэмп Симмонз не так уж и поворотил меня, но он был очень славным человеком; он был добрым и сердечным и многому меня научил» ... И потом Хэй упоминает его как «парня, которого я соблазнил подцепить меня и вывести меня в геевский мир» (Katz 1976: 612).

Таким образом, в мужском варианте (и притом гомосексуальном) есть на деле мемуары написанные как бы Гумбертом Гумбертом, и есть показания, оставленные Лолитами мужского пола. Если не совращение, то соблазнение здесь налицо, но отношения старшего с младшим полностью перевернуты.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: