18+

Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Второй пол

Глава 2

Как мы только что убедились, в первобытном племени женская доля очень тяжела; у самок животных функция воспроизводства естественно ограничена, а во время ее исполнения особь полностью или частично освобождается от других забот; только самок домашних животных требовательный хозяин доводит порой до полного истощения, используя как их свойство воспроизводить жизнь, так и индивидуальные способности. Видимо, так же обстояло дело и с женщиной в то время, когда борьба против враждебного мира требовала отдачи всех ресурсов сообщества; к бремени беспрестанного и беспорядочного деторождения добавлялись тяжелые домашние обязанности. Впрочем, некоторые историки утверждают, что именно на этой стадии меньше всего выражено мужское превосходство. Однако следует отметить, что превосходство это переживается непосредственно, оно непреднамеренно и никем не полагаемо; еще не предпринимается никаких усилий, чтобы компенсировать жесткость обстоятельств, ставящих в невыгодное положение женщину; но нет и стремления притеснять ее, как это будет впоследствии при патерналистском строе. Неравенство полов не закреплено никакими институтами; да и самих институтов тоже нет — нет ни собственности, ни наследства, ни права. Религия нейтральна — все поклоняются какому–нибудь бесполому тотему, Лишь когда кочевники закрепляются на земле и начинают заниматься сельским хозяйством, появляются институты и право. Человек уже не ограничивается суровым сопротивлением враждебным силам — он начинает конкретно утверждать себя через образ, который он навязывает миру, через то, как он мыслит мир и самого себя. В этот момент различие между полами отражается на структуре сообщества; оно приобретает особенный характер; в сельскохозяйственных коллективах женщина часто облечена необычайным престижем. Престиж этот главным образом объясняется тем совершенно новым значением, что приобретает ребенок в цивилизации, основой которой становится земледельческий труд. Обосновываясь на той или иной территории, люди присваивают ее себе; появляется собственность в коллективной форме; она требует от своих владельцев потомства; материнство становится сакральной функцией. Многие племена живут общинным строем — это не значит, что женщины принадлежат всем мужчинам коллектива; сегодня уже практически никто не верит, что брак по принципу близкого соседства когда–либо практиковался; но религиозное, социальное и экономическое существование мужчин и женщин возможно только в группе — их индивидуальность остается чисто биологическим фактом; брак в любой форме — моногамии, полигамии или полиандрии — также является чисто мирским случайным явлением, не осознанным как какая–то мистическая связь. Для супруги он не является источником какого бы то ни было порабощения, она продолжает быть составной частью своего рода. Весь род в целом, объединенный одним тотемом, мистически обладает одной маной, а материально — одной территорией. В соответствии с процессом отчуждения, о котором я говорила, род воспринимает себя на этой территории в определенном объективном и конкретном образе; так, через постоянство места обитания он реализуется как единое целое, идентичность которого поддерживается в дисперсии времени. Только экзистенциальный подход позволяет понять сохранившуюся до наших дней идентификацию рода, людей, семьи и собственности. Сельскохозяйственная община противопоставляет мировоззрению кочевых племен, для которых существует только мгновение, новое мировоззрение, которое видит жизнь уходящей корнями в прошлое и захватывающей будущее: возникает поклонение тотемическому предку, давшему имя членам рода, и род начинает серьезно интересоваться своими потомками — ведь в земле, которую он им завещает и которую они будут обрабатывать, род переживет самого себя. Община осознает себя как единое целое и хочет продлить свое существование за пределами настоящего времени — она узнает себя в детях, признает их своими, в них реализуется, в них же превосходит себя, Но первобытные люди, как правило, не задумывались об участии отца в воспроизводстве; детей рассматривали как перевоплощение духов предков, витающих вокруг определенных деревьев и скал, в определенных священных местах и попадающих в тело женщины; порой предполагалось, что такое проникновение возможно, только если женщина утратила девственность, однако другие народы допускали, что оно может осуществиться и через ноздри или через рот; во всяком случае, дефлорация имеет здесь второстепенное значение и по каким–то мистическим причинам редко считается делом мужа. Мать же совершенно очевидно необходима для рождения ребенка; она сохраняет и вскармливает зародыш в своем чреве, через нее жизнь рода получает распространение в видимом мире. Таким образом, выходит, что она играет роль первого плана. Очень часто дети принадлежат роду матери, носят его имя и получают долю в его правах, в частности в пользовании землей, находящейся во владении рода. Итак, общинная собственность передается по женской линии; женщины распределяют поля и урожаи между членами рода, и наоборот, члены рода получают тот или иной удел от своих матерей. Значит, можно заключить, что земля мистическим образом принадлежит женщинам — они имеют одновременно религиозную и законную власть над землей и ее продуктами. Связующие их узы теснее, чем принадлежность; при материнском праве наблюдается самое настоящее отождествление женщины и земли; в них обеих путем различных превращений воспроизводится постоянство жизни — жизни, являющейся прежде всего способностью к порождению нового.

Кочевники воспринимают рождение детей как явление случайное, а о богатствах земли и вовсе ничего не знают; земледелец же восхищается тайной плодородия, кроющейся в борозде пашни и в материнском чреве; он знает, что сам порожден так же, как скот или хлеб, и хочет, чтобы его род продолжался в новых людях, которые увековечат его, увековечивая плодовитость полей; вся природа представляется ему матерью; земля — это женщина, а в женщине живет та же неведомая мощь, что и в земле1. Отчасти поэтому ей были доверены сельскохозяйственные работы: если она способна призывать в свое чрево духов предков, значит, у нее есть сила заставить засеянные поля в изобилии давать плоды и колосья. В том и в другом случаях речь идет не о созидательном действии, но о магическом заклинании. На этой стадии человек уже не ограничивается собирательством плодов земли, но еще не знает своего могущества; он колеблется между техникой и магией; он чувствует себя пассивным и зависимым от Природы, произвольно отпускающей жизнь и смерть. Разумеется, он более или менее признает полезность полового акта и техники, помогающей возделать землю, — но дети и урожай тем не менее представляются ему сверхъестественными дарами; причем богатства, скрытые у самых потаенных истоков жизни, привлекают в этот мир таинственные испарения, исходящие от женского тела. Подобные верования еще до сих пор сохраняются во многих индейских, австралийских и полинезийских племенах2; и значение их достаточно велико, поскольку они прекрасно сочетаются с практическими интересами коллектива. Материнство обрекает женщину на оседлый образ жизни; пока мужчина охотится, рыбачит, воюет, она, естественно, остается у домашнего очага. Но у примитивных народов садоводство ограничивается лишь небольшими площадями, размещенными в пределах деревни; их возделывание относится к домашней работе; пользование орудиями труда каменного века не требует интенсивных усилий; экономика и мистика сообща предоставляют земледелие женщинам. И по

«Привет тебе. Земля, мать людей, стань плодородной в объятиях Божьих и преисполнись плодов на благо человеку», — гласит древнее англосаксонское заклинание.

В Уганде и у индийских племен бханта бесплодная женщина считается опасной для садов. В Никобаре верят, что урожай будет более обильным, если его соберет беременная женщина. На Борнео именно женщины отбирают и хранят семена. «Кажется, в них видят природное родство с семенами, о которых сами женщины говорят как о беременных. Иногда в период созревания риса женщины проводят ночь на рисовых полях» (Хоуз и Мак–Доугал). В Древней Индии обнаженные женщины ночью проходят с плугом вокруг поля. Индейцы оренока предоставляли сажать и сеять женщинам, ибо «точно так же, как женщины умели зачинать и производить на свет детей, так и посаженные ими зерна и корни давали более обильные всходы, чем если бы их сажали мужчины» (Фрэзер). У Фрэзера можно найти множество подобных примеров.

 

мере того, как зарождается домашняя индустрия, она также достается в удел женщинам; они ткут ковры и покрывала, изготавливают посуду. Часто именно они ведают обменом товарами — в их руках находится торговля. Итак, они способствуют поддержанию и распространению жизни племени; от их усилий и магических свойств зависят дети, стада, урожаи, домашняя утварь и вообще процветание группы людей, душой которой они являются. Такое могущество внушает мужчинам смешанное чувство уважения и ужаса, что находит отражение в культе женщин. Последние начинают восприниматься как воплощение всей чуждой Природы.

Как мы уже говорили, человек осознает себя только в противопоставлении Другому,  человек воспринимает мир сквозь призму дуализма, причем первоначально дуализм этот не имеет половой окраски. Но поскольку женщина отличается от мужчины, который полагает себя в качестве самотождественного, она, естественно, попадает в категорию Другого; понятие «Другой» включает в себя женщину; но вначале ее значение еще не так велико, чтобы она могла одна воплощать это понятие, и таким образом внутри Другого намечается подразделение: в древних космогониях один и тот же элемент часто имеет и мужское и женское воплощение — так, у вавилонян Океан (муж.) и Море (жен.) являются двойным воплощением космического хаоса. Когда роль женщины возрастает, она почти полностью поглощает область Другого. Тогда появляются божества женского пола, чей культ связан с поклонением идее плодородия. В Сузах было найдено древнейшее изображение Великой Богини, Великой Матери в длинном одеянии и высоком головном уборе, в то время как другие статуи увенчаны башнями; несколько таких изображений было обнаружено при раскопках на Крите. Ее то представляют сидящей на корточках, с непомерно пышными бедрами, то — стоящей и более худой, иногда одетой, часто — обнаженной, сжимающей руки под полными грудями. Она владычица небес, ее символ — голубь; она же повелительница преисподней, откуда ползком выбирается на поверхность символизирующая ее в этом случае змея. Она дает о себе знать в горах и лесах, на море и в родниках. Повсюду она творит жизнь — даже убивая, воскрешает. Капризная, похотливая, жестокая, как Природа, благодатная и грозная одновременно, она царит по всей Эгеиде, Фригии, Сирии, Анатолии, по всей Западной Азии. В Вавилоне ее зовут Иштар, у семитских народов — Астарта, у греков — Гея, Рея или Кибела; в Египте ее обнаруживают в образе Исиды; божества мужского пола занимают по отношению к ней подчиненное положение. Являясь верховным идолом самых дальних сфер неба и преисподней, женщина на земле окружена табу; как все сакральные существа, она сама и есть табу; она обладает такой властью, что в ней видят волшебницу, ведьму; ее ассоциируют с молитвой, а иногда она становится жрицей, как друидессы у древних кельтов; в некоторых случаях она участвует в управлении племенем и даже, случается, осуществляет его в одиночку. Те давние времена не оставили нам никакой литературы. Но великие патриархальные эпохи сохранили в своей мифологии, памятниках, традициях воспоминания о временах, когда женщины занимали очень высокое положение. С женской точки зрения, брахманическая эпоха была шагом назад по сравнению с эпохой Ригведы, а последняя — по сравнению с предшествовавшей ей примитивной стадией. Статус бедуинок в доисламскую эпоху был гораздо выше, чем тот, что определен Кораном. Великие образы Ниобеи и Медеи напоминают об эре, когда матери считали детей своим личным достоянием и непомерно гордились ими. А в гомеровских поэмах Андромаха и Гекуба обладают влиянием, которое классическая Греция уже не признает за женщинами, укрывшимися в тени гинекея. На основе этих фактов было выдвинуто предположение, что в первобытные времена существовало настоящее женское Царство; именно эту гипотезу, предложенную Бахоффеном, воспринял Энгельс; переход от матриархата к патриархату представляется ему «великим историческим поражением женского пола».

Но в действительности такой золотой век Женщины — не что иное, как миф. Сказать, что женщина была Другим, —  значит констатировать отсутствие отношения взаимности между полами; Земля, Мать, Богиня, она никогда не была для мужчины равной, ее могущество утверждалось за пределами  человеческого царства, а значит, и сама она была вне  его. Общество всегда было мужским, политическая власть всегда находилась в руках у мужчин. «Общественная или просто социальная власть всегда принадлежит мужчинам», — утверждает Леви–Строс в конце своего исследования, посвященного примитивным обществам. Для мужчины подобный, другой, который одновременно и тот же самый и с которым можно установить отношение взаимности, — это всегда индивид мужского пола. Дуализм, который в той или иной форме обнаруживается в недрах сообщества, противопоставляет одну группу мужчин другой, а женщины составляют часть богатства, которым мужчины владеют и обмениваются между собой. Ошибка произошла из–за смешения двух совершенно взаимоисключающих видов Другого. Если женщина рассматривается как абсолютно Другой, то есть — несмотря на всю свою магию — как несущественное, совершенно невозможно воспринимать в ней другого субъекта1. Женщины, та–Как мы увидим, такое разделение утвердилось. Как раз в те эпохи, когда женщина воспринималась как  Другой,   общество особенно упорно отказывалось принять ее как человека. Сегодня она становится равным Другим ценой утраты мистического ореола. На этой двусмысленности всегда играли антифеминисты. Они охотно соглашаются превозносить женщину как Другого, с тем чтобы утвердить ее другую сущность как абсолютную, неизменную и отказать ей в участии в человеческом mitsein.

ким образом, никогда не составляли отдельной группы, которая полагала бы себя для себя  перед лицом мужского объединения; они никогда не имели прямого и автономного отношения с мужчинами.

«Отношение взаимности, лежащее в основе брака, было установлено не между мужчинами и женщинами, а между мужчинами при помощи женщин, которые явились для этого всего лишь основным поводом», — говорит Леви–Строс1. Конкретное положение женщины вовсе не зависит от того, какой тип филиации преобладает в обществе, к которому она принадлежит; при патрилинейной, матрилинейной, и при смешанной, и при неопределенной (ведь неопределенность всегда относительна) филиации женщина всегда остается под опекой мужчин; вопрос лишь в том, находится ли она после заключения брака по–прежнему под властью отца или старшего брата — властью, распространяющейся впоследствии и на ее детей, — или начинает подчиняться мужу. Но в любом случае: «Женщина служит лишь символом для своего потомства… матрилинейная филиация — не что иное, как рука отца или брата женщины, дотянувшаяся до деревни мужа»2. Она лишь посредница при передаче права, но не его держательница. На самом деле тип филиации определяет отношения между двумя мужскими группами, а не между полами. На практике конкретное положение женщины не имеет прочной связи с тем или иным типом правового устройства. Случается, что при матрилинейной филиации она занимает очень высокое положение (следует, однако, не упускать из виду, что появление женщины — вождя, царицы во главе племени совершенно не означает, что в нем правят женщины; восшествие на русский престол Екатерины Великой несколько не изменило судьбу русских крестьянок); но нередко ей суждено жить в унижении и подлости. Впрочем, случаи, когда женщина остается со своим родом, а мужу дозволяется лишь наносить ей краткие, а то и тайные визиты, встречаются весьма редко. Почти всегда она переселяется в дом супруга — уже одного этого достаточно, чтобы продемонстрировать мужское превосходство. «При всех колебаниях форм филиации, — говорит ЛевиСтрос, — постоянное проживание в доме у мужчины свидетельствует об изначальной асимметрии в отношениях между полами, характеризующей человеческое общество». Поскольку она держит при себе детей, получается, что территориальная организация племени не совпадает с его тотемической организацией: последняя тщательно выстроена, первая — случайна; но на практике первая имеет большее значение, ибо место, где люди живут и работают, важнее, чем их мистическая принадлежность. При переходных формах филиации, которые получили наибольшее распространение, сосуществуют два вида права, одно — религиозное, другое — основанное на совместном проживании и обработке земли, и они взаимно проникают друг в друга. Хотя брак и является светским установлением, его социальное значение чрезвычайно велико; семья, даже не имея религиозного смысла, очень существенна в человеческом плане. Даже в тех сообществах, где наблюдается большая сексуальная свобода, женщина, производящая на свет ребенка, должна быть замужем; одна со своим потомством она не сможет образовать автономную группу; одного религиозного покровительства брата оказывается недостаточно — необходимо присутствие супруга. Часто он имеет большую ответственность перед детьми; хотя они и не принадлежат к его клану, он обязан их кормить и воспитывать; между мужем и женой, между отцом и сыном устанавливается связь, основанная на совместном проживании, общем труде и интересах, взаимной нежности, Отношения между такой светской семьей и тотемическим родом очень сложны, о чем свидетельствует разнообразие свадебных обрядов. Первоначально муж покупает жену у другого клана или по крайней мере два клана совершают обмен — один предоставляет своего члена, другой уступает скот, плоды, труд. Но поскольку муж берет на свое обеспечение жену и ее детей, бывает также, что он получает вознаграждение от ее братьев. Равновесие между мистическими и экономическими реалиями весьма шатко. Часто мужчина гораздо больше привязан к своим детям, чем к племянникам; он предпочтет утверждать себя как отец, когда предоставится возможность такого самоутверждения. И поэтому всякое общество начинает тяготеть к патриархальной форме, как только стадия его развития позволяет человеку осознать себя и проявить свою волю.

Однако важно подчеркнуть, что даже в те времена, когда мужчина терялся в тайнах Жизни, Природы и Женщины, он не слагал с себя власти; когда, в страхе перед опасной магией, таящейся в женщине, он полагает ее как существенное, полагает ее именно он и в этом добровольно принимаемом отчуждении сам реализуется как существенное; несмотря на все ее плодоносные свойства, мужчина остается ее хозяином, как является он хозяином плодородной земли; ее судьба — быть подчиненной, покоренной, эксплуатируемой, как сама Природа, плодородие которой она магическим образом воплощает. Престиж, которым она наделена в глазах мужчин, она получает от них; они преклоняют колена перед Другим и поклоняются Богине–Матери. Но при всем своем кажущемся могуществе она постижима только в понятиях, выработанных мужским сознанием. Все изобретенные человеком идолы, какими бы ужасающими он их ни придумал, на самом деле зависят от него, что позволит ему в дальнейшем их разрушить. В примитивных обществах эта зависимость не признавалась и не полагалась, но она существовала не опосредованно, сама в себе; а как только человек полнее осознает себя, как только осмелится утверждать и противопоставлять себя, она будет легко пропущена через сознание. На самом деле, даже когда человек воспринимает себя как данность, как пассивное существо, живущее по воле дождей и солнца, он все равно реализуется как трансценденция, как проект; его разум и воля уже тогда утверждают себя вопреки беспорядочности и случайности жизни. Тотемический предок, многие ипостаси которого берет на себя женщина, представляет собой под именем животного или дерева более или менее ярко выраженное мужское начало; в женщине увековечено его плотское существование, но ее роль лишь в том, чтобы вскармливать, а не созидать; она не созидает ни в одной области; она поддерживает жизнь племени, давая ему детей и хлеб, больше ничего — она остается обреченной на имманентность; она воплощает лишь статичность общества и тего замкнутость на себе.

В то же время мужчина продолжает присваивать функции, которые открывают общество навстречу природе и всему человечеству в целом; единственно достойные его занятия — это война, охота, рыболовство, он делает своей добычей нечто чужое и присоединяет это к своему племени; война, охота, рыболовство представляют собой экспансию существования, его выход в мир; мужчина является единственным воплощением трансценденции. У него пока нет практических средств для полного господства над Женщиной–Землей, он еще не осмеливается восстать против нее, но уже хочет от нее оторваться. На мой взгляд, именно в этом желании следует искать глубинную причину знаменитого обычая экзогамии, столь распространенного в обществах с материнской филиацией. Даже ничего не зная о своей роли в деторождении, мужчина придает большое значение браку: женившись, он обретает достоинство взрослого и получает свою долю во владении миром; через мать он связан со своим кланом, предками, со всем, что составляет его собственную субстанцию; но во всех светских функциях — работе и браке — он стремился вырваться из этого круга, противопоставить имманентности трансцендентность, открыть перед собой будущее, отличное от прошлого, куда уходят его корни. В зависимости от того, как определяется тип родства в различных обществах, запрещение инцеста принимает различные формы, но с первобытной эпохи до наших дней смысл его остается прежним: мужчина желает обладать прежде всего тем, чем сам он не является;  он соединяется с тем, что представляется ему Другим по сравнению с самим собой. Значит, жена не должна быть причастна мане  мужа, должна быть ей чужой — а следовательно, чужой и для его племени. В основе первобытного брака иногда лежит похищение, хотя бы символическое, — ведь насилие по отношению к другому человеку является самым наглядным утверждением его другой сущности. Силой завоевывая себе жену, воин доказывает, что способен присвоить себе чужое богатство и тем самым сломать границы судьбы, определенной ему по рождению; покупка жены в различных формах — будь то уплата выкупа или предоставление услуг — имеет тот же смысл, хотя это и не столь очевидно1.

Понемногу человек опосредовал свой опыт, и мужское начало восторжествовало как в его представлениях, так и в практическом существовании. Дух одержал верх над Жизнью, трансцендентность — над имманентностью, техника — над магией, разум — над суеверием. Падение престижа женщины представляет собой необходимый этап в истории человечества — ведь этот престиж был основан не на ее позитивной ценности, но на слабости мужчины. В ней воплощались тревожные тайны природы — и мужчина выходит из–под ее влияния, когда освобождается от природы. Своим трудом покорить землю, а также и покорить самого себя стало возможным в результате перехода от камня к бронзе. Земледелец брошен на произвол земли, прорастания семян, смены времени года, он пассивен, он заклинает и ждет — и поэтому человеческий мир был населен тотемическими духами; крестьянин терпел капризы со всех сторон обступавших его стихий. Рабочий же, наоборот, мастерит орудие труда по своему усмотрению; своими руками он придает ему образ согласно своему проекту; перед лицом инертной природы, которая сопротивляется ему, но которую он побеждает, он утверждает себя как суверенную волю; чем чаще будет он ударять по наковальне, тем скорее изготовит инструмент — тогда как ничто не может ускорить созревание колосьев; он осознает свою ответственность за изготовленную вещь: одно ловкое или неловкое движение может придать ей форму или сломать ее; осторожно и умело он доводит ее до

1 Подтверждение этой мысли в несколько иной форме мы находим в уже цитированной диссертации Леви–Строса. Из его рассуждений следует, что запрещение инцеста ни в коей мере не было изначальным фактом, повлекшим за собой экзогамию, — оно является негативным отражением позитивной воли к экзогамии. Нет никаких непосредственных причин, почему бы женщина не могла стать предметом торга для мужчин ее рода; но с социальной точки зрения важно, чтобы она была частью уступок, посредством которых каждый род, вместо того чтобы замкнуться на себе, устанавливает с другим родом отношение взаимности: «Экзогамия имеет не столько негативную, сколько позитивную ценность… она исключает эндогамный брак. не потому, что кровосмесительный брак связан с биологической опасностью, а потому, что экзогамный брак полезен для общества». Группа не должна единолично пользоваться женщинами, составляющими часть ее достояния, — ей следует сделать их средством общения с другими группами; брак с женщиной из своего рода запрещен «лишь потому, что женщина эта — то же,  тогда как ей следует (а значит, она может) стать Другой… Проданы в рабство могут быть те же самые женщины, которых первоначально приносили в дар. И те и другие должны лишь иметь на себе признак другой сущности,  который является следствием определенного положения в структуре, а не врожденным свойством».

совершенства, которым вправе гордиться: успех дела зависит не от милости богов, а от него самого.

Он бросает вызов товарищам, гордится успехами, и, хотя обряды еще занимают какое–то место в его жизни, точная техника кажется ему намного важнее; мистические ценности отходят на второй план, а на первый выдвигаются практические интересы; он не совсем освобождается от богов, но отделяет их от себя тем, что сам от них отделяется; он отправляет богов на их Олимп, а себе оставляет землю; с первым ударом молота великий Пан начинает чахнуть и наступает царство человека. Он осознает свою власть. На примере отношения его творящей руки и изготовленного предмета он постигает причинность: посеянное зерно может произрасти, а может и не произрасти, тогда как металл всегда одинаково реагирует на огонь, закалку, механическое воздействие; этот мир орудий труда укладывается в четкие и ясные понятия — и возникают рациональное мышление, логика и математика. В корне изменяется образ мира. Культ женщины был связан с царством земледелия, царством неизменной длительности, случайности, непредсказуемости, ожидания, тайны, царство же hom faber — это торжество времени, которое можно покорить, как пространство; победа необходимости, проекта, действия, разума. Впредь, даже имея дело с землей, человек будет подходить к ней как работник; он обнаруживает, что почву можно удобрять, что ей неплохо дать отдохнуть, что с такими–то посевами следует обращаться так–то; он орошает или осушает землю, прокладывает дороги, строит храмы — он заново создает мир. Народы, оставшиеся под властью богини–матери и сохранившие материнскую филиацию, тем самым остановились на стадии примитивной цивилизации. А дело в том, что женщина была почитаема в той мере, в какой мужчина пребывал рабом собственных страхов и потакал собственной беспомощности — ужас побуждал его поклоняться женщине, а вовсе не любовь. И чтобы осуществить себя как личность, ему нужно было прежде всего скинуть ее с престола'. Теперь в созидательной силе, свете, разуме и порядке он признает главенство мужского начала. Рядом с богиней–матерью возникает бог — сын или возлюбленный, — который пока еще ниже ее, но как две капли воды на нее похож и составляет с ней единое целое. Он тоже воплощает плодородное начало: это бык, Минотавр, Нил, удобряющий долины Египта. Он умирает осенью и воскресает весной, после того как неуязвимая, но безутешная супругамать приложит все усилия, чтобы найти и оживить его тело. Эта

1 Разумеется, условие это необходимое, но не достаточное; существуют патрилинейные цивилизации, застывшие на примитивной стадии, есть и такие, развитие которых пошло вспять, как у майя. Между обществами с материнским и отцовским правом нет абсолютной иерархии, но только последние достигли определенного уровня технического и идеологического развития.

пара впервые появляется на Крите, а потом встречается на всем побережье Средиземного моря; в Египте это Исида и Гор, в Финикии — Астарта и Адонис, в Малой Азии — Кибела и Аттис, а в эллинской Греции — Рея и Зевс. Потом Великая Матерь лишается престола. В Египте, где положение женщины продолжает быть исключительно благоприятным, богиня Нут, воплощающая небо, и Исида — плодородная земля, супруга Нила–Осириса — остаются чрезвычайно почитаемыми богинями; но верховным божеством все же становится Ра, бог солнца, света и мужественной энергии, В Вавилоне Иштар теперь всего лишь супруга Бел–Мардука, именно он сотворяет вещи и обеспечивает их гармоничное существование. Бог семитов — мужского пола. Когда Зевс воцаряется на небесах, Гее, Рее и Кибеле приходится отречься от престола, а Деметра остается божеством хоть и могущественным, но второстепенным. У ведических богов есть супруги, но их почитают меньше, чем их мужей. Римский Юпитер не знает себе равных1.

Итак, торжество патриархата не было ни случайностью, ни результатом насильственной революции. С самого возникновения человеческого рода биологические преимущества позволили мужчине утвердиться как единственному полновластному субъекту; от этих преимуществ он никогда не отрекался; частично его существование было отчужденным в Природе и в Женщине; но затем он снова отвоевал его. Обреченная на роль Другого, женщина также была обречена и на то, что могущество ее будет непрочным, — кем бы она ни была, рабыней или идолом, ей никогда не суждено самой избирать свой удел. «Мужчины создают богов, женщины им поклоняются», — сказал Фрэзер. И только мужчины решают, будут ли их божества женского или мужского пола; женщина всегда занимает в обществе то место, которое отводят ей мужчины; ни в какие времена ей не удавалось установить свой закон.

Возможно, правда, что, если бы производительный труд и впредь был по силам женщине, она вместе с мужчиной покоряла бы природу; человеческий род противопоставил себя богам в лице индивидов мужского и женского пола; но женщина не смогла овладеть возможностями, что сулили орудия труда, Энгельс недостаточно полно объяснил суть ее поражения: мало сказать, что изо-

1 Интересно отметить (см.: М. В е g о и е п. —  «Journal de Psychologie», année 1934), что в ориньякскую эпоху часто встречаются статуэтки, изображающие женщин с подчеркнутыми половыми признаками: бросаются в глаза полнота этих женщин и преувеличенное внимание к вульве. Кроме того, в пещерах обнаружены и просто грубо нарисованные вульвы. В солютрейскую и магдаленийскую эпохи подобные изображения исчезают. В ориньякскую эпоху мужские статуэтки встречаются редко, а мужской орган не изображается никогда. В магдаленийскую эпоху еще иногда встречаются изображения вульв, но в небольшом количестве, зато обнаружено множество фаллосов.

бретение бронзы и железа коренным образом изменило расстановку производительных сил и что женщина тем самым попала в невыгодное положение; самого по себе этого невыгодного положения недостаточно, чтобы объяснить, почему она попала под гнет мужчины. Пагубным для нее оказалось то обстоятельство, что, не став для работника товарищем по труду, она была исключена из человеческого mitsein; исключение это нельзя обосновать слабостью женщины и низкой производительностью ее труда. Мужчина не признал ее себе подобной потому, что ей чужды были и его труд, и его образ мыслей, что она пребывала во власти тайн жизни; а раз он не принимал ее, раз она сохраняла в его глазах характер Другого,  единственное, что мог сделать мужчина, — это стать ее угнетателем. Мужская воля к экспансии и господству превратила женскую слабость в проклятие. Человек захотел максимально использовать новые возможности, предоставляемые новой техникой, — и он прибегнул к подневольной рабочей силе и обратил в рабство себе подобных. Поскольку труд рабов гораздо производительнее труда женщины, она потеряла экономическую роль, которую играла в племени. А в отношениях с рабом хозяин нашел гораздо более радикальное подтверждение своему господству, чем в том смягченном влиянии, которое он оказывал на женщину. Поскольку женщина внушала почтение и страх из–за своей плодовитости, поскольку она была Другой  по сравнению с мужчиной, а значит сродни внушающей опасение области Другого,  постольку мужчина в некотором роде находился в зависимости от нее, даже когда сама она зависела от него; взаимосвязь хозяин—раб актуально существовала и для нее, и тем самым она избежала рабства. Раб не защищен никаким табу, он всего лишь порабощенный человек, не отличный, а низший — актуализация диалектики его взаимоотношений с хозяином займет целые века; в рамках организованного патриархального общества раб — это всего лишь вьючное животное с человеческим лицом, хозяин ведет себя с ним как тиран; это разжигает в человеке гордыню — и он обращает ее против женщины. Всего, чего он добивается, он добивается за счет нее; чем могущественнее он становится, тем ниже она падает. В частности, став собственником земли1, он требует также и собственности на женщину. Некогда им владела мана и Земля вообще —  теперь у него одна  душа и вполне конкретные  земли; освободившись из–под власти Женщины вообще,  он начинает претендовать на обладание конкретной женщиной и собственным потомством. Он хочет, чтобы семейный труд, который он использует для процветания своих полей, был целиком его,  а для этого нужно, чтобы работники ему принадлежали, — так он порабощает жену и детей. Ему нужны наследники, в которых продлится его земная жизнь, поскольку он завещает им свои владения, и которые после смерти воздадут ему почести, необходимые для упокоения его души. Установление частной собственности дополняется культом домашних богов, и наследник выполняет одновременно экономическую и мистическую функции. Итак, с того момента, как земледелие перестает быть по сути своей магическим действием, а становится прежде всего созидательным трудом, мужчина обнаруживает в себе порождающую силу; он претендует на своих детей точно так же, как и на свой урожай1 ,  Важнейшей идеологической революцией в первобытные времена был переход от материнской филиации к филиации отцовской — агнации; отныне мать низводится до уровня кормилицы, прислуги, а всю полноту власти получает отец; все права принадлежат ему и передаются через него, Аполлон в «Эвменидах» Эсхила провозглашает эти новые истины: Дитя родит отнюдь не та, что матерью Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано. Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод Хранит, когда вреда не причинит ей бог 2 .

Очевидно, что подобные утверждения не являются следствием научного открытия, — это символ веры. Наверное, познав на опыте причинность в технике и таким образом убедившись в собственных созидательных возможностях, мужчина обнаружил, что для продолжения рода он так же необходим, как мать. Идея повлекла за собой наблюдение; но последнее ограничилось тем, что признало роль отца равной роли матери: оно позволило предположить, что естественное условие зачатия — это встреча спермы и менструаций. Именно эта мысль выражена у Аристотеля; женщина — всего лишь материя, тогда как «принцип движения, который во всех рождающихся существах есть принцип мужской, — лучше и в нем больше божественного». Идея эта отражает стремление к могуществу, превосходящее всякое знание. Приписывая потомство исключительно себе, мужчина окончательно высвобождается из–под власти женского начала и отвоевывает у женщины господство над миром. Теперь уделом женщины становится рождение детей и выполнение второстепенной работы, она утра–Подобно тому как женщина отождествлялась с бороздой, фаллос теперь отождествляется с плугом, и наоборот. На одном рисунке касситской эпохи изображение плуга дополняли символы полового акта; позже тождество фаллос—плуг нередко находило отражение в пластическом искусстве. Слово Iak в нескольких австралийско–азиатских языках значит одновременно «фаллос» и «заступ». Существует ассирийская молитва, обращенная к богу, «плуг которого оплодотворил землю».

чивает и практическую значимость, и мистическое влияние, а потому оказывается всего лишь прислугой.

Это завоевание мужчины представили как завершение ожесточенной борьбы. Одна из самых древних космогонии — ассиро–вавилонская — сохранила рассказ об их победе в тексте, датируемом VII веком, но воспроизводящем гораздо более архаичную легенду. Океан и Море, Атум и Тамиат1 породили мир небесный, мир земной и всех великих богов; но последние показались им чересчур беспокойными, и они решили их уничтожить; борьбу с самым сильным и самым красивым из своих потомков — Бел–Мардуком — вела Тамиат, женщина–мать; он сошелся с ней в поединке, после жестокой битвы убил ее и рассек пополам ее тело; из одной половины он сделал небесный свод, из другой — опору земного мира; затем он упорядочил вселенную и сотворил людей. В драме «Эвмениды», представляющей собой торжество патриархата над материнским правом, Орест также убивает Клитемнестру. Через такие кровавые победы мужская мощь и солярные силы порядка и света одерживают верх над женским хаосом. Оправдывая Ореста, суд богов провозглашает, что он прежде всего сын Агамемнона, а уже потом — Клитемнестры. Старое материнское право умерло — его убил дерзкий бунт мужчины. Однако на самом деле, как мы уже видели, утверждению отцовского права предшествовал долгий переходный период. Завоевывая, мужчина отвоевывал свое — он лишь вступил во владение тем, чем уже обладал, привел право в соответствие с реальностью. Ни борьбы, ни победы, ни поражения не было. Впрочем, в этих легендах есть глубокий смысл, Как только человек утверждает себя как субъект и существо свободное, идея Другого опосредуется. С этого момента отношения с Другим представляют собой драму; существование Другого содержит в себе угрозу, опасность. Ранняя древнегреческая философия показала — и Платон ее в этом не опроверг, — что другая сущность — это то же самое, что отрицание, то есть Зло. Полагать Другого — значит склоняться к манихейству. А потому все религии и законы столь враждебны по отношению к женщине. В эпоху, когда человечество достигло такого уровня развития, что смогло записать свою мифологию и законы, патриархат уже установился окончательно — своды законов составляли мужчины. Вполне естественно, что женщине они отвели подчиненное положение, но можно было бы ожидать, что они отнесутся к ней столь же доброжелательно, как и к детям или домашним животным. Ничего подобного. Закрепляя господство над женщиной, законодатели сами ее боятся. В ее амбивалентных свойствах выделяют один лишь пагубный аспект; из священной она становится нечистой, Ева, дарованная Адаму, чтобы стать его подругой, погубила человеческий род; когда языческие боги хотят отомстить людям, они создают женщину, и первое же такое существо женского пола — Пандора — выпустило на землю все невзгоды на погибель человечеству. Другой — это пассивность перед лицом активности, отличие, разбивающее единство, материя, противостоящая форме, беспорядок, сопротивляющийся порядку. Так предназначением женщины стало Зло. «Есть доброе начало, сотворившее порядок, свет и мужчину, и злое начало, сотворившее хаос, мрак и женщину», — говорит Пифагор, Законы Ману определяют ее как существо низкое, которое подобает держать в рабстве. Левит приравнивает ее к скоту, находящемуся во владении главы семьи. Законодательство Солона не предоставляет ей никаких прав. Римский кодекс отдает ее под опеку и заявляет о ее «глупости». Каноническое право рассматривает ее как «врата Дьявола». Коран говорит о ней с величайшим презрением.

Но в то же время Зло необходимо Добру, материя — идее, а ночь — свету. Мужчина знает, что, если он хочет удовлетворить свои желания и продлить свое существование, без женщины ему не обойтись; ее приходится вовлекать в общество — и по мере того, как она подчиняется заведенному мужчинами порядку, она очищается от изначальной скверны. Эта мысль отчетливо выражена в законах Ману: «С помощью законного брака женщина обретает те же достоинства, что и ее супруг, подобно тому как река теряется в океане, и после смерти может быть допущена в тот же небесный рай». Библия же с одобрением рисует портрет «сильной женщины». Несмотря на свою ненависть к плоти, христианство почитает посвященную девственницу и целомудренную и послушную супругу. Если женщина причастна к культу, она даже может играть важную роль в религии; женщины–брахманы в Индии или фламинии в Риме наделены не меньшей святостью, чем их мужья; в супружеской паре повелевает мужчина, но союз мужского и женского начал по–прежнему необходим для обеспечения плодородия, жизни и общественного порядка.

Эта амбивалентность Другого, Женского повлияет на весь ход истории женщины; вплоть до наших дней она останется под властью мужской воли. Но воля эта имеет двойной смысл; полное присвоение женщины низводит ее до уровня вещи; однако мужчина хочет, чтобы все, что он завоевывает и чем владеет, имело собственное достоинство; Другой сохраняет в его глазах какую–то часть первобытной магии; как сделать супругу одновременно прислугой и подругой — вот одна из проблем, которую он пытается решить; его поведение на протяжении веков будет меняться, что повлечет за собой изменения и в женской судьбе1.

Мы проследим за ходом этих изменений на Западе. История женщины на Востоке, в Индии и Китае в действительности представляет собой долгое и неизменное рабство. От средних веков до наших дней предметом своего исследования мы изберем Францию, история которой достаточно типична.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: