Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

«Умеренный» Сталин

Одержанная победа над крестьянством имела все черты поражения. Несмотря на репрессии, план хлебозаготовок выполнен не был. Государство получило из урожая 1932 г. хлеба почти на 20 % меньше, чем в неурожайном 1931 г.  Еще более глубоким был провал животноводства. Вопрос стоял предельно остро. Если даже голодные реквизиции не смогли дать хлеб, что же делать дальше? Продолжение политики продразверстки было чревато постоянным воспроизводством голода. Одновременно свою несостоятельность продемонстрировала политика форсированной индустриализации. Скачки и наращивание капитальных вложений достигли своего предела. Противники Сталина призывали его к снижению темпов. Как всегда, эффектным был лозунг Троцкого: превратить 1933 год в год «капитального ремонта».

Явные сбои давала даже простая и как будто безотказная машина сталинского террора. Массовые расстрелы, аресты и депортации в условиях кризиса позволили удержать власть. Однако Сталин воочию столкнулся также с разрушительной силой террора, способного не столько упрочить, сколько дезорганизовать государственную систему. Наличные «емкости» лагерей и тюрем к 1933 г. уже не вмещали поток заключенных. Тогда правительство приняло программу срочного создания новых поселений для депортации в отдаленные районы страны 2 млн человек. Но и эта программа полностью провалилась из-за недостатка ресурсов. В конечном счете в 1933 г. в ссылку отправили около 270 тыс. человек. Казавшиеся безграничными возможности уничтожения и изоляции «врагов», как выяснилось, имели свои пределы.

Внутренний кризис ослабил позиции СССР как раз в тот момент, когда заметно обострилась международная напряженность. Одним из первых сигналов угрозы большой войны была оккупация Маньчжурии Японией в конце 1931 г. «Японцы, конечно (конечно!), готовятся к войне с СССР, и нам надо быть готовыми (обязательно!) ко всему», – писал Сталин Орджоникидзе в июне 1932 г. На советский Дальний Вос ток срочно перебрасывались дополнительные военные силы. Однако почти одновременно опаснейший очаг угрозы появился и в Европе. В январе 1933 г., в разгар голода в СССР, к власти в Германии пришли нацисты. Прежняя система европейской политики большевиков, построенная на сближении с Веймарской Германией, исчезла. Перед лицом нараставшей опасности на Западе и Востоке Сталину пришлось искать союзников среди западных демократий. 19 декабря 1933 г. Политбюро приняло особо секретное постановление о возможности вступления СССР в Лигу Наций и заключении регионального соглашения с рядом западных стран о взаимной защите от агрессии со стороны Германии. В число этих стран обязательно должны были входить Франция и Польша. Сталин понимал, что для запуска нового внешнеполитического курса были необходимы сигналы о «нормальности» сталинского СССР, о его принципиальном отличии от фашизма. Это требовало обновления фасада советского режима – не то чтобы сменить полувоенный френч на фрак, но по крайней мере расстегнуть верхнюю пуговицу.

В общем, Сталин привел большевиков к очередной развилке. Ресурсы, позволявшие продолжать эксперименты первой пятилетки, были исчерпаны. С большим опозданием и после многочисленных жертв советский вождь согласился принять некоторые меры, которые можно и нужно было принять еще несколько лет назад.

Первой среди этих мер нужно назвать незначительные, но все же спасительные уступки крестьянству. Хотя сталинское государство и в дальнейшем действовало в деревне преимущественно силой, кое-что изменилось. Фактически признав пагубность неограниченной продразверстки, в январе 1933 г. правительство провозгласило введение твердых норм сдачи зерна государству (принцип продналога). Крестьянам пообещали предсказуемые нормы изъятия хлеба в пользу государства и право распоряжаться остатками. На практике это постановление никогда не выполнялось. Но его можно рассматривать как политический документ, провозглашавший переход от сталинского «военного коммунизма» первой пятилетки к сталинскому «нэпу» второй. Именно в рамках этого перехода были приняты другие, более реальные и действенные решения.

Огромное значение для выживания деревни и страны в целом имело постепенное развитие крестьянских личных подсобных хозяйств. В феврале 1933 г. на первом съезде колхозников-ударников Сталин пообещал, что государство в течение одного-двух лет поможет каждому колхозному двору приобрести по корове. Со временем крестьянам было законодательно гарантировано владение приусадебными хозяйствами определенных размеров. Расширение личных хозяйств имело для деревни принципиальное значение. Оно составляло основу нового компромисса между государством и крестьянством. Сталин, скрепя сердце, согласился на вынужденную уступку антиколхозного характера. Крестьянам же, которые ничего или почти ничего не получали в колхозах, небольшие личные хозяйства позволяли кое-как сводить концы с концами. Даже задавленные непомерными налогами личные хозяйства демонстрировали удивительную жизнеспособность. По официальным советским данным, занимая ничтожное количество земли по сравнению с колхозами, личные хозяйства давали в 1937 г. более 38 % овощей и картофеля и 68 % мяса и молочной продукции. Именно личные хозяйства позволили с гораздо меньшими жертвами пережить очередной голод, разразившийся после плохого урожая 1936 г. Такое развитие событий лишний раз подчеркивало пороки коллективизации начала 1930-х гг. Сохранение личных хозяйств уже на начальном этапе коллективизации было бы куда лучшим решением, чем безумное сплошное обобществление, в мгновение ока разорившее крестьян.

Столь же поздно, но неизбежно происходила корректировка индустриального курса. Первые ограниченные признаки вынужденного отказа от разорительной форсированной индустриализации и репрессий против хозяйственных кадров появились в 1931–1932 гг. Политическое обоснование новой линии Сталин выдвинул на пленуме ЦК ВКП(б) в январе 1933 г. Провозглашая развертывание новых классовых битв, он тем не менее пообещал, что во второй пятилетке темпы промышленного строительства будут значительно снижены. В отличие от многих других, этот лозунг вскоре действительно начал воплощаться в жизнь. Наряду со снижением темпов прироста капиталовложений, в 1934–1936 гг. проводились эксперименты и «реформы», направленные на расширение экономической самостоятельности предприятий и оживление материального стимулирования труда. Окончательно как левацкие были осуждены к этому времени идеи прямого продуктообмена, зато много говорили о роли денег, торговли, необходимости укрепления рубля. Сам Сталин также поменял политэкономические ориентиры. Чрезвычайно красноречивыми были его «рыночные» заявления на ноябрьском пленуме 1934 г. при обсуждении вопроса об отмене карточной системы:

В чем смысл политики отмены карточной системы? Прежде всего в том, что мы хотим укрепить денежное хозяйство […] Денежное хозяйство – это один из тех немногих буржуазных аппаратов экономики, который мы, социалисты, должны использовать до дна […] Он очень гибкий, он нам нужен […] Развернуть товарооборот, развернуть советскую торговлю, укрепить денежное хозяйство, – вот основной смысл предпринимаемой нами реформы […] Деньги пойдут в ход, пойдет мода на деньги, чего не было у нас давно, и денежное хозяйство укрепится.

В конечном счете в основе нового квазирыночного курса, своеобразного сталинского «нэпа», лежало признание значимости личного интереса, важности материальных стимулов к труду. Процветавшие в годы первой пятилетки проповедь аскетизма, призывы к жертвенности и подозрительное отношение к высоким заработкам сменились идеологией «культурной и зажиточной жизни». Вместо мифических городов-садов и изобильного социализма, обещанных в начале первой пятилетки, советским людям, прежде всего горожанам, в качестве перспективы предлагали теперь вполне осязаемый набор потребительских благ: комнату, мебель, одежду, сносное питание, возможности более разнообразного досуга. Стремление к достижению этого потребительского стандарта активно использовалось как способ мотивации труда. Повышение уровня жизни после хорошего урожая 1933 г. было, конечно, относительным и заметным лишь на фоне массового голода предыдущих лет. Заполнение товарами прилавков магазинов больших городов сопровождалось голодом в деревнях некоторых регионов и после большого голода. Однако на фоне 1932–1933 гг. это была «мелочь».

Государственный террор на некоторое время был также помещен в предсказуемые рамки. Все началось со специальной директивы, которую Сталин подписал в мае 1933 г. Согласно ей из переполненных тюрем было выпущено некоторое количество арестованных за «маловажные преступления». Чекистам запретили проводить массовые аресты и депортации. Подгоняемый обстоятельствами, Сталин и далее демонстрировал приверженность «социалистической законности». Именно по его предложению в феврале 1934 г. Политбюро приняло решение о ликвидации одиозного ОГПУ и создании Наркомата внутренних дел СССР. Политическая полиция как бы растворилась среди других многочисленных «нормальных» управлений нового наркомата, отвечавших за борьбу с уголовной преступностью, пожарами и т. п. Формально расширялись права регулярной судебной системы и соответственно сокращались полномочия различных внесудебных органов – орудия массового террора. Определенное значение имели показательные решения по частным вопросам карательной политики, инициированные при участии Сталина. В советской политической системе именно такие сигналы служили ориентирами для чиновников и индикаторами намерений вождя.

Одной из первых показательных акций периода «умеренности» был пересмотр судебного дела А. И. Селявкина. В период охоты на ведьм Селявкин, бывший высокопоставленный чиновник Наркомата тяжелой промышленности, герой гражданской войны, был осужден на 10 лет якобы за продажу секретных военных документов. В заявлении из лагеря Селявкин сообщал, что подписал ложные показания под угрозой расстрела под диктовку следователей. Жалоба попала на благодатную почву. Сталин, без согласия которого Селявкин не мог быть арестован, теперь дал противоположный сигнал. Как и следовало ожидать, проверка показала, что чекисты сфабриковали обвинения. 5 июня 1934 г. Политбюро отменило приговор Селявкину и потребовало «обратить внимание на серьезные недочеты в деле ведения следствия следователями ОГПУ».

Шлюзы приоткрылись. В сентябре 1934 г. по распоряжению Сталина в Политбюро была создана комиссия для расследования жалоб по нескольким другим старым делам о «вредительстве» и «шпионаже». Сталин дал комиссии директивы: освободить невиновных, «очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приемов» и наказать последних «невзирая на лица»». «Дело, по-моему, серьезное и нужно довести его до конца», – писал Сталин. Судя по сохранившимся документам, комиссия действительно работала. Были собраны (сделать это было совсем нетрудно) различные факты о произволе карательных органов. Однако убийство Кирова, о котором речь впереди, изменило ситуацию. Комиссия не довела свое дело до конца.

Означало ли это, что убийство Кирова прервало далеко идущий процесс избавления от террора? Нужно признать, что такому оптимистическому взгляду на потенциальную «умеренность» Сталина противоречат многие факты. Хотя количество арестов в 1934 г. заметно сократилось, различные репрессии, в том числе по политическим мотивам, все равно исчислялись сотнями тысяч. Сам Сталин подавал противоречивые сигналы. В сентябре 1934 г., в разгар кампании за «социалистическую законность», Политбюро санкционировало расстрел группы работников Сталинского металлургического завода в Сибири, обвиненных в шпионаже в пользу Японии. Это была инициатива Сталина, который лично дал указание: «Всех уличенных в шпионстве в пользу Японии надо расстрелять». Подобный пример не был единственным. Принципиальные основы сталинской карательной системы оставались неприкосновенными. Произошло лишь некоторое упорядочение и снижение уровня террора. Несмотря на непоследовательность и ограниченность «умеренного» курса, он, несомненно, являлся косвенным признанием порочности политики «большого скачка». Поэтому, рассуждая отвлеченно, можно предположить, что вынужденный поворот мог политически дискредитировать Сталина, вызвать недовольство им в партии. Именно эти внешне логичные умозаключения всегда повышали доверие историков к различным версиям о заговорах и интригах против Сталина в рядах партийного генералитета. Особое внимание вызывал один из ближайших соратников Сталина, руководитель второй советской столицы – Ленинграда С. М. Киров. Запутанные обстоятельства убийства Кирова (о чем пойдет речь дальше) и последовавшее за ним ужесточение политического курса позволяли предполагать, что именно Киров мог продвигать «умеренную» политическую программу и притягивать к себе критиков Сталина внутри партии. Эта распространенная версия основана исключительно на мемуарных свидетельствах из вторых и третьих рук.

Если отвлечься от многочисленных расхождений в этих рассказах «очевидцев», то в целом складывается следующая картина. Во время XVII съезда ВКП(б) ряд высокопоставленных партийных деятелей (фамилии называют разные) обсуждали возможность замены Сталина на посту генерального секретаря Кировым. Киров отказался от предложения, но об этих планах стало известно Сталину. Иногда пишут, что его предупредил сам Киров. При выборах ЦК на XVII съезде против Сталина якобы проголосовали многие делегаты. Узнав об этом, он приказал изъять соответствующие бюллетени. Выждав десять месяцев, Сталин организовал убийство Кирова и устранил опасного соперника. Эти рассказы, сомнительные и противоречивые с самого начала, выглядят еще менее убедительными после открытия архивов. Даже самые тщательные поиски не обнаружили хотя бы косвенных свидетельств «заговора» против Сталина.

Скорее опровергает, чем подтверждает предположения о независимой политической позиции Кирова весь ход его партийной карьеры. Киров, как и другие члены Политбюро 1930-х годов, был человеком Сталина. Его инициативы ограничивались нуждами Ленинграда: требования новых капиталовложений и ресурсов, просьбы об открытии новых магазинов и т. п. В Москве на заседаниях Политбюро Киров бывал крайне редко. Столь же редко (видимо, прежде всего по причинам удаленности) участвовал в голосовании решений Политбюро, принимаемых опросом. В общем, из доступных пока документов никак не удается вывести не только образ Кирова-реформатора, но даже доказать, что он принимал серьезное участие в том, что называется «большой политикой». Киров был и до последнего момента оставался верным сторонником Сталина, никогда не рассматривался в партии как политический деятель, соизмеримый со Сталиным, и не выдвигал никаких политических программ, отличных от сталинских. Смерть Кирова оказала неизмеримо большее воздействие на развитие страны, чем его жизнь и деятельность. Именно смерть, что часто бывает, способствовала возникновению кировской легенды.

Источник: "Сталин. Жизнь одного вождя" Олег Хлевнюк 

133


Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: