Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Меньше пены!! Или больше?..

«Пинту или разжалование?»

Задорный многоцветный рисунок несет на себе, выражаясь по-ирландски, mug beoir – пивная кружка. Материал: белая керамика, золотистый ободок по верху, пупырчатые «ожерелья» в верхней и нижней части. На синем прямоугольнике карта «Изумрудного острова», как именуют Ирландию за ее вымытые дождями зеленые луга и пастбища. Основная часть острова на кружке окрашена в цвета национального флага – зеленый, белый, оранжевый. Северо-восток – в тревожные багровые тона. Эта область – Северная Ирландия, одна из четырех составных Великобритании. В этих краях, то затихая, то разгораясь, вот уже восемь столетий идет война: католики-ирландцы пытались высвободиться из-под власти протестантов-англичан. Добившись в начале ХХ века независимости для основной части острова, ирландцы споткнулись о графства на северо-востоке, где большинство исповедовало протестантство и не желало порывать связей с Англией. Да и Лондон не хотел расставаться с этими наиболее промышленно развитыми районами острова. Борьба с разной степенью интенсивности продолжается и по сей день.

Но вернемся к рисунку на керамическом сосуде. Слева от прямоугольника с картой – целый транспарант с шутливым перечнем качеств, присущих истинному ирландцу. «Ухвативший удачу, носящий трилистник, верящий в эльфов, любящий тусовки, поедающий солонину с капустой, празднующий День святого Патрика, целующий Камень красноречия, блюдущий традиции, отчаянно гордящийся тем, что он ирландец». А рядом и сам «истинный ирландец» – на подкосившихся тонких ножках, готовящийся опрокинуть огромную mug beoir с пенящимся напитком, явно, далеко не первую.

Шутливый реестр качеств требует пояснений. Трилистник – лист белого клевера, официальный и всеми тут любимый символ страны. По преданию, он использовался святым Патриком для иллюстрации догмата Святой Троицы. Эльфы у ирландцев особые: в отличие от своих собратьев в других краях они имеют при себе кошелек с монеткой, которой, может, и одарят  тебя при встрече. Кстати, и обозначаются они особым ирландским словом leprechaun. Святой Патрик в пятом веке принес на «Изумрудный остров» христианство. Камень красноречия – монолит, встроенный в стену полуразрушенного замка Бларни в графстве Корк, на юге острова. Согласно преданию, поцеловавший его становится прекрасным оратором. Беда в том, что прикоснуться к нему губами не так-то просто. Следует лечь на спину на бордюр, который огораживает неширокий ров у стены. И вниз головой тянуться к заветному камню. Операция достаточно сложная и требует помощи еще одного человека, придерживающего вас за ноги. Опасность для здоровья таит в себе и сам чудесный камень: специалисты по туризму признали его самой негигиеничной европейской достопримечательностью.

…В 90-е годы столичный Новый Арбат присоединился к центральным проспектам мегаполисов многих других стран, которые 17 марта расцветают оранжевым, зеленым и белым – национальными цветами Ирландии.  Мне не раз довелось наблюдать это действо. Вблизи видеть, как трехцветье доминирует в шутейных нарядах праздничной толпы – танцующей под бурные ритмы маленьких, но шумных оркестров, поющей на английском и гэльском языках, улыбками, весельем и темным пивом завлекающей в свои недра прохожих. Неслучайно именно в Ирландии родилось выражение: «Незнакомец – это друг, с которым вы еще не успели познакомиться»... Так отмечают День святого Патрика, о котором говорилось выше и который считается небесным покровителем Ирландии. По не длинному Новому Арбату шумная процессия тогда двигалась несколько часов со скоростью улитки. Но очень веселой, общительной, доброжелательной, немного подвыпившей и бесшабашной. Так гуляют ирландцы и все те, кто в национальный праздник этой страны чувствует себя ирландцем. То есть ощущают себя людьми веселыми, общительными, доброжелательными, слегка под хмельком и оттого еще пуще бесшабашными. Это очень роднит их с россиянами. И хотя потом шествие будет перенесено на Старый Арбат, в Сокольники, на Большую Дорогомиловскую, спиртное уйдет на задний план, празднество с каждым годом обретает все новых участников отнюдь не ирландского происхождения. Кто-то надевает огромный рыжий парик, кто-то готовит утрированно высокую зеленую шляпу, кто-то появляется на ходулях, в псевдо-страшных масках, в каких-то немыслимых зелено-оранжевых накидках и нарядах. Кто-то жонглирует тростями с пучками огня на концах, кто-то выходит с плакатом «Хочу любить», другой – с транспарантом «Пора по бабам», где первое «б» зачеркнуто и вписано «п». Каждый второй – с изображением зеленого трилистника или цветов ирландского флага на лице, многие с настоящими национальными флагами в руках. Все виды духовых инструментов, включая неожиданные волынки, грохочущие барабаны, бубны и даже ведра в роли тамтамов. Шумно, весело, непринужденно, безобидно и уже немного непривычно…

Гуляния в честь святого Патрика были мне особенно любопытны, потому как к их появлению в нашей столице мне уже довелось побывать в Ирландии. Даже в двух Ирландиях. Сперва в Северной, спустя время – в Ирландской республике. Вроде одна земля, но две разных атмосферы. Напряженный, напружинившийся для очередного взрыва Ольстер. И – спокойная, умиротворенная «основная» Ирландия.

В Северную я прилетел из Лондона, где был в журналистской командировке. Договорились с самыми умеренными в те времена людьми – местными коммунистами, которые осуждали тактику террора, применяемую националистами. В белфастском аэропорту меня встретил жовиальный человек средних лет – руководитель здешних большевиков Джимми Стюарт. Сидя за рулем и что-то оживленно рассказывая, он время от времени хватался за бок. «Болит?» – поинтересовался я. – «Да, ребра…», –  ответил он, не вдаваясь в подробности. Я счел, что расспросы неуместны: накануне была тяжелая перестрелка на кладбище с силами безопасности во время похорон погибшего боевика из ИРА – Ирландской республиканской армии, мало ли, может, и моего нового знакомого зацепило… Объяснение содержится в моих сохранившихся записях:

«Что с рукой, Ральф?» – я решаюсь на этот вопрос, хотя с Ральфом Ричардсоном мы знакомы лишь полчаса. Хозяин дома в рубашке с короткими рукавами, и правая рука у него словно вся ошпарена. Гостеприимный и темпераментный хозяин уже успел не только усадить перед камином и напоить горячим кофе, но и рассказать немало о себе и своей семье. Его шкиперскую бородку трепали ветры всех широт: он много лет плавал судовым коком. Бывало, брал с собой свою жену Мэри Патрицию и дочерей – Морин и Бренду. А вообще-то он не здешний, родился в Англии, в протестантской семье. А Мэри – католичка. Но их союз, к сожалению, принадлежит к числу исключений. Правила в Ольстере иные…

Ральф сидит сбоку от камина спиной к окну. На малейший шум оборачивается. Видя мой вопросительный взгляд, поясняет: «В нашем католическом гетто Ардойне очень неспокойно. Недавно услышал выстрел. Выскочил, вижу – человек в машине зовет другого. Кинулся к ним, да как на грех ногу подвернул. Их потом все же задержали: протестантские ультра, стреляли в нашего соседа-католика, голову ему прострелили… А на этих днях дом напротив спалили. Люди, к счастью, выскочили, а вот собачка у них была, так спастись не смогла… Так вы о руке спрашиваете? Сохранил ее я таким образом. Когда молодой был, исписал всю ее татуировками. А в них что ни слово – призывы к борьбе за свободу, лозунги в поддержку республиканцев. Не раз мне говорили “Ох, Ральф, быть тебе одноруким, отрежут тебе твою правую…” И могли ведь. Вот и пришлось решиться на операцию. Неприятная, доложу вам, штука. Но зато с двумя руками. Дело могу делать!», – произносит он, энергично жестикулируя.

Залаял черный пудель – кто-то подошел к двери дома. Ральф чуть нервно оборачивается к окну. Нет, это всего лишь Морин, вернулась из лавки с покупками. Можно продолжать разговор. «У меня свои счеты с блюстителями порядка, – говорит Ральф. – Я их всегда-то не особо жаловал. А после того, что произошло в 78-м, особенно. Я тогда должен был уехать в Сингапур, там корабль ждал. Полицейский в аэропорту тщательно обыскивал меня – ну, ладно, так принято. Так он еще вопросы стал задавать:  когда, мол, родился да где. А это уж вовсе не его дело. Я ему возьми и скажи: если интересуетесь, в паспорт мой загляните, там все сказано, а вопросы такие задавать – это дело чиновника, я готов с ним все обсудить, вон он сидит за стойкой. Полицейский обозлился, мигнул кому-то. Подскочил еще один, ни слова не говоря, саданул в скулу, затем раза два коленом в живот. Ну, тут ихняя взяла. Скрутили, увезли, бросили в камеру. Там я немного в себя пришел. Когда вошел полисмен, я показал, на что способна моя правая – хорошо, не отрезали ее у меня. Думаю, запомнил этот тип Ральфа Ричардсона… Да недолго довелось мне радоваться. Ворвались пятеро, сорвали одежду и отделали меня по первое число. А там уж и суд вскоре. Ну, думаю, прикинусь овечкой – судьи это любят, признаю себя виновным во всех грехах, авось пронесет. Так и твердил: “Да, виновен, господин судья”. В конце приговор – как обухом по голове: шесть месяцев тюрьмы и 48 фунтов штрафа. Пока я сообразил, что к чему, услышал: “Заключение – условно”. Я и брякнул: “Могу я сейчас выписать чек на 48 фунтов?”. “Не здесь!”, – рявкнул судья. Так что они придумали – отрядили восемь лбов, которые меня в банк отконвоировали».

Ральф – активист Компартии Ирландии. Одно из его поручений – продажа партийного еженедельника «Юнити» («Единство»). И хотя на его страницах всегда осуждались крайние акции, властям он все равно не по вкусу. Ричардсон ощутил это на себе. «Было это во время голодной забастовки. Активисты ИРА объявили тогда голодовку в тюрьме, хотели таким способом добиться своего. Схватили меня на улице, привезли в армейский барак, втолкнули в камеру. Раздели. Скрутили. Силой рот мне раскрыли, и один из подонков плюнул мне прямо в горло… Когда в другой раз стали арестовывать, я начал доказывать: “Не имеете прав таких, я продаю официально разрешенные издания”. Думаете, стали меня слушать? Как бы ни так. Опять камера, снова догола раздели. На сей раз их гнусная фантазия подсказала засунуть мне в рот носки… Выручил меня оттуда Джимми Стюарт, наш партийный вожак. Вмешался, написал письмо министру по делам Северной Ирландии. Пришел официальный ответ: “Нет возражений против продажи данного издания”. Возражений, стало быть, нет, а носки в рот запихивали… Ну да это еще не самое скверное, что пришлось испытать. Было дело, когда в камере мне втыкали иголки в стопы ног. А потом колпак на всю голову и тесемки вокруг горла – это чтобы я потерял представление, где я. И вопросы, вопросы… Скажу вам честно: когда меня мучили в полиции, в казармах, когда пытали, добивались признаний невесть в чем, у меня была опора, которая помогала выстоять,  – мои социалистические убеждения…

Меня очень заботит будущее нашего края. Я повидал немало и знаю, что есть лучшая жизнь, когда люди чувствуют себя людьми… А что, Владимир, не поднять ли за это стаканчик ирландского виски? Или вы предпочитаете наш «гиннесс»? Мешать только не стоит. Мы тут вчера с Джимми за разговором с «гиннесса» начали, а потом на виски перешли. Перебрали малость. Так он когда домой добрался, рухнул на пол, боком сильно ударился…» Я подумал: как в Ольстере всё рядом – и страшное, и смешное.

В Белфасте моим чичероне был невысокий сухощавый паренек Билли Биттлс. На вид я не дал бы ему больше шестнадцати, но оказалось, что уже стукнуло двадцать. Он, как и многие тут, безработный. Во время наших многокилометровых и многочасовых пеших путешествий я понял, что парень он тертый и город знает как свои пять пальцев. И хотя говорил Биттлс с неподъемным для меня поначалу местным акцентом, я постепенно стал его понимать. «Видите, вместо стекол доски? – указывал он на дома, мимо которых мы проходили. – Здесь недавно была взорвана бомба». А подальше от центра, особенно в западной и северной части города, картина сделалась и вовсе мрачной. В протестантских кварталах окна первых этажей были наглухо замурованы кирпичом – устали вставлять стекла. В католических районах тут и там были разбросаны остовы сгоревших автомобилей. И – мощные стены, разгородившие эти районы. Позже я увижу пробитую пулей витрину универмага даже в двух шагах от величественной, украшенной куполом ратуши. Но Билли будет водить меня не по парадным кварталам, а там, где царит напряженность, где то и дело вспыхивают столкновения. Отведет и на кладбище Миллтаун, где накануне траурную процессию атаковали террористы. Вот поврежденные взрывами гранат и выстрелами могильные памятники… Позже Билли убережет меня от настырного приставания подростков, требовательно навязывавших мне полицейскую пластиковую пулю: «всего-то три фунта – и пуля ваша». Он многое мне рассказал и о себе, на своей шкуре ощутившем нравы местной полиции, и о своей семье, где отец вкалывает по семьдесят часов в неделю, сидя за баранкой, но все равно они с трудом сводят концы с концами. Конечно же, он заслужил ланч в пабе, мимо которого мы как раз проходили.

Пивная была в рабочем районе и оттого не отличалась какими-то изысками. Главное, что меня поразило – обрушившаяся на нас тишина, как только мы переступили порог. Я еще успел расслышать громкое жужжание голосов за секунду до этого. И – оказался в перекрестье взглядов всех присутствовавших: чужак, да еще с каким-то кофром. Отправившийся заказать снедь и пиво чичероне по пути перекинулся с одним-другим, и жужжание возобновилось. Тем временем Билли организовал для нас… родные драники. Я подивился, откуда тут столь привычное нам российско-белорусское блюдо? Выяснилось, что это популярная местная еда и называется boxty.  И хорошо монтируется с пивом. Билли заказал пару кружек Guinness, я предпочел светлое Harp.

Строго говоря, ни то, ни другое не является местным, оба производятся на юге, в Дублине, официально в соседней стране. Вообще с этим обстоятельством у меня потом, когда впоследствии доведется отправиться в командировку непосредственно в Ирландскую республику, возникнут затруднения. Во время любой встречи первым же вопросом было: «Вы впервые в Ирландии?» Невинный вопрос ставил меня в тупик. Ответь я отрицательно, значит, я признал бы принадлежность британского Ольстера к Ирландской республики. Положительный ответ означал бы признание справедливости разделение Ирландии. И то, и другое было бы вмешательством в дела двух стран – Великобритании и Ирландии. В итоге я нашел выход: начинал вкратце излагать суть моих затруднений. Ирландцы – люди с юмором, всё понимали. Лед оказывался сломанным, и дальнейшая беседа  – будь то серьезное интервью или разговор в пабе – протекала достаточно гладко. Хотя…

Как-то между интервью я заглянул в бар моего отеля в Дублине. Он отличался от обычных пабов наличием мягких кресел и диванов вместо деревянных столов. Люди там сидели почти впритирку, и разговор завязывался быстро. Советский журналист в те времена был там подобен белой вороне, а наши перестроечные процессы пока еще вызывали жгучий интерес. За кружкой пенного я разговорился с супружеской парой, приехавшей на несколько дней в столицу. Что-то сам рассказывал, как бы невзначай расспрашивал об их житье-бытье. Все шло безобидно до тех пор, пока я не коснулся темы Северной Ирландии, упомянув деятельность ИРА – Ирландской революционной армии. На лице женщины отразилось смятение. Понизив голос до шепота, она произнесла: «Только не об этом… Они повсюду… Возможно даже рядом с нами». – И она обвела взглядом тихую и уютную гостиничную пивную. Дальнейшее наше общение с четой ирландцев как-то разладилось. Напомню, происходило это не в британском Ольстере, а в достаточно благополучной Ирландской республике.

Остальные мои беседы там носили более обстоятельный и продуктивный характер – страна стояла в преддверии вступления в объединенную Европу. Чего стоил один бесконечный, занявший целый день разговор с профессором Рэймондом Кротти, встречи с которым я настойчиво добивался.

Сухопарый немолодой профессор с седеющими волосами, в солидных роговых очках, в костюме и галстуке назначил рандеву в баре моего отеля. После пинты светлого, за которой я очертил круг моих потенциальных вопросов, Кротти предложил мне прогуляться пешком до его дома. Он, как оказалось, и в свой Тринити-колледж пешком привык ходить. Как ему удавалось не опаздывать, не знаю: популярность его здесь огромна. И в этом я тут же убедился. Не успели мы пройти и квартал, когда с ним чрезвычайно почтительно поздоровалась молодая женщина. Затеялся разговор, я отступил на шаг и тут же был позван назад: «Нас приглашают подвезти на машине, не возражаете?» В автомобиле, как оказалось, сидел муж этой дамы, с подчеркнутым уважением приветствовавший его, а заодно и меня как спутника селебрити.

О подобной славе, когда он фермерствовал в ирландской глубинке, Кротти и не мечтал. Была одна забота: побольше получить от своей земли. Исподволь пришел к мысли, что система цен и налогов не стимулирует увеличение производства продукции. Понял, что без учебы не обойтись. Так погрузился в исследования, что даже написал книгу о сельском хозяйстве Ирландии. Судьба забросила его на полтора десятилетия в страны «третьего мира», был советником по экономическим вопросам, изучал жизнь деревни. И увидел немало параллелей с ирландскими реалиями, особенно в скотоводстве. И тут и там дела шли туго. Вычислил причину: насажденная колонизаторами нежизнеспособная система производства продолжала функционировать. Власти же в бывших колониях, в том числе и Ирландии, ограничивались лишь возложением вины на бывшие метрополии за, как он выразился, «неразвитие».

За разворачивающейся беседой мы незаметно добрались до дома профессора. Утвердились в кожаных креслах его кабинета. «Нам, наверное, не повредит бокал, возможно, лучшего, что производят ирландцы, –  “Гиннесса”», –  полуутвердительно проговорил Рэймонд Кротти. Я согласился, хотя и не вполне понимал прелесть тяжеловатого темного пива. Профессор подробно стал рассказывать о бедах местного сельского производства, о нерациональном использовании земли, об отсталости и неэффективности агропроизводства. Однако после его слов, что «сельскохозяйственное производство у нас даже менее продуктивно, чем в Советском Союзе», я решил постоять за наш приоритет. Мы же теряем половину от того, что производят наши колхозы, пытался противостоять я. (Напомню, это был 1990 год.) Но профессор гнул свою линию: «За полтора века объем производства у нас практически не вырос. Цена на мясо в сравнении с ценами на зерно увеличилась впятеро и втрое по сравнению с молоком. Земля отдана под пастбища, люди там не нужны»…  Наш своеобразный диспут прервал приход улыбчивой Бриджет Кротти, хозяйки дома, пригласившей нас за обеденный стол. Прекрасный кусок мяса, поданный на горячее, опять вернул нас к ценам на говядину и прочей суровой прозе. Успеха на земле, говорил профессор, добивались не те, кто стремился к нововведениям, интенсификации процессов на научной основе, а те, кто попросту расширял производство, прикупая новые участки земли. Налогом облагалась не земля как таковая, а труд на ней, и в этом, по его мнению, одна из причин отсталости агросферы. В свете этой отсталости, по его глубокому убеждению, вступление Ирландии в Европейское экономическое сообщество (ЕЭС) пагубно отразится на ее экономике: местные фермеры будут зависеть от внешних субсидий и общеевропейской сельскохозяйственной политики…

Микрокассеты моего диктофона фиксируют все новые и новые аргументы. Он их умело использовал в ходе развернутой им кампании против присоединения страны к Общему рынку – предтечи нынешнего Евросоюза. Кабинетный ученый с двадцатилетним фермерством в анамнезе, он настолько близко к сердцу принял грядущую ситуацию, что нежданно-негаданно стал заправским общественным активистом, включившись в движение «Кампания защиты от Общего рынка».

«Ожидать, что стены истэблишмента рухнут, не приходилось, –  говорит он. – Самое большое, на что можно было рассчитывать, это то, что наша позиция инакомыслия и резоны для нее окажутся замеченными, и мы достигли этого…» Проштудировав текст договора, который предстояло подписать Ирландии, профессор пришел к выводу: он противоречит конституции, существенно ограничивает суверенитет его страны. Все это он подробно изложил в письмах, направленных каждому парламентарию. Это не возымело действия. Тогда, используя те же аргументы,  новоявленный пассионарий решил блокировать возможность президента подписать принятый парламентом документ о вхождении в ЕЭС через суд. На исходе того дня, когда президент получал право подписать его, Кротти вместе с группой юристов представили свой иск в суд. Происходило это в преддверии Рождества, а ирландское правительство уже обнадежило правительства остальных 11 стран Сообщества, что Ирландия ратифицирует акт до конца декабря, с тем чтобы с 1 января 1987 года он вступил в силу. Что только не довелось выслушать истцу в тот день от юристов правительства! Самым мягким было то, что «какой-то чудик пытается блокировать устремления 320 миллионов жителей 12 стран к единой Европе». Сторонники Кротти парировали: быть может, эти 320 миллионов воздадут должное действиям судов и конституции Ирландии?.. Ключевое заседание состоялось в 5 вечера 24 декабря (и это в католической стране!). Решение – в пользу истца, чьи конституционные права нарушались бы. В новом году – новый суд. Решение противоположное. Дело дошло до верховного суда. Победа Кротти. Тем самым диссидент-профессор притормозил движение Ирландии к единому европейскому рынку, опустив шлагбаум с надписью «референдум». Избранный президентом «Кампании конституционных прав», профессор практически ежедневно выступал в разных аудиториях, для убедительности упирая не на сложные экономические аспекты, а на перспективы возможной потери национальной индивидуальности страны, утраты ее нейтралитета и даже появления на острове ядерного оружия, аморальность партнерства с бывшими колонизаторами. Правительство бросило огромные средства на рекламу в СМИ своей позиции. В результате в поддержку позиции Кротти высказалось примерно лишь треть голосовавших. Анализируя неудачу, он в разговоре со мной подчеркивает: не удалось расшевелить огромный пласт безработных. Между тем, говорит он, к числу особенно жаждущих перемен самые угнетенные не принадлежат: они либо окончательно обессилены, либо надеются хоть немного приподняться – чтобы еще и озадачивать себя мыслями об изменении гнетущей их системы.

В те месяцы, вспоминает Рэймонд Кротти, я был тем, кем не был до тех пор и вряд ли буду потом – фигурой определенного общественного значения. Итак, система, которой бросил вызов «единственный диссидент», не только этот вызов приняла – она не растоптала смутьяна, мало того, дала ему возможность вести борьбу с ней, не стала в ходе схватки менять ее правила, хотя в конечном счете продемонстрировала свою мощь. Но только так, в открытом и честном соперничестве, на глазах общественности и можно самоутвердиться. Голиаф на сей раз победил. Давид тоже не внакладе:  на полгода оттянул принятие неправильного, на его взгляд, решения, не оказался разоренным необходимостью отплачивать издержки суда и приобрел в глазах людей ореол борца и правдолюбца.

Добавлю, что до конца жизни он продолжал кампанию против членства Ирландии в Европейском Союзе. А тогда наша бесконечная беседа как началась с пинты ирландского, так и завершилась аналогично. Вызвавшись немного проводить меня, мой удивительный собеседник предложил по пути заглянуть в паб, один из порядка тысячи, что открыты в Дублине. За кружкой эля Рэймонд неожиданно произнес: «А знаете, местные правители не всегда действуют в рамках закона, как в случае с нашей кампанией против Общего рынка. Известно, что установлено время закрытия пабов. И вот для проверки соблюдения этого закона в один из пабов зашел полицейский. Заметив у стойки человека с кружкой в руках, открыто нарушавшего постановление, страж порядка собрался было выписать владельцу солидный штраф. В обернувшемся подвыпившем и расслабленном нарушителе полисмен узнал тогдашнего премьер-министра. Блюститель порядка, решивший действовать по закону, стал заполнять квитанцию. Но был остановлен фразой премьера: «Пинту или разжалование?» («Pint or transfer?»). Спрятав в карман квитанционную книжку, а заодно и совесть, полисмен выбрал предложенный премьером бокал пенного».

Вообще, улыбнулся профессор, в наших пабах законы слегка смягчаются. «Вот уже добрый век существует традиция, когда после официального закрытия хозяин позволяет продолжить бражничать нескольким симпатичным ему завсегдатаям. Это носит название  «запертые внутри» («lock-in»). Но это куда лучше, чем «lock out» (локаут, массовые увольнения)», –  шуткой завершает нашу беседу человек, не побоявшийся противостоять 320 миллионам европейцев…

И в завершение ассоциаций, вызванных веселенькой ирландской кружкой. Весной 2015 года решили побывать на марше в честь святого Патрика. На отшибе, в Сокольниках, подальше от шумного центра Москвы, проходило костюмированное шествие. Но это далековато, а вот после этого, на два часа дня был назначен и марш по старому Арбату, куда мы и подтянулись. Это было странноватое действо. Без всяких возлияний – ну, это не в тренде. Но и музыки почти не было, в том числе традиционных волынок, хотя их звуки для непривычного уха не столь уж и приятны. Любопытно другое. Основная масса участников оказалась одетой в полувоенную форму и тяжелые ботинки. По команде выстроились в несколько шеренг и с довольно грозным видом, что-то скандируя, двинулись от ресторана «Прага» в сторону Смоленской. Да, были ирландские триколоры, но явными маргиналами ощущали себя шутейно выглядящие в своих зелено-оранжевых нарядах осколки прежних маршей, одинокие жонглеры, участники скромных перформансов и традиционно присоединяющиеся к поклонникам св. Патрика косящие под шотландцев ребята в юбках-килтах. От былого веселья и карнавальности остались одни воспоминания. Апофеозом стала ситуация, возникшая подле стены памяти культового советского рок-музыканта Виктора Цоя и попавшая в интернет:

"На Старом Арбате в центре Москвы задержан мужчина в килте. Об этом в субботу, 14 марта, сообщил "Дождю" очевидец. По его словам, задержание было произведено возле «Стены Цоя», где собралась группа молодых людей. «Ребята вроде не пили, не курили. Кто-то спросил, мол, за что их вообще задержали, они (полицейские) бросили – типа, совсем охренели, в юбке в общественном месте», – рассказал собеседник. Мужчину увели в сторону ОВД района Арбат”.

Остается надеяться, что случай этот не показательный и что Патрика будут и впредь чествовать с присущим ирландцам выдумкой и весельем. Даже в отсутствие допинга в виде традиционного «Гиннесса».



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: