Владимир Владимирович Шахиджанян:
Добро пожаловать в спокойное место российского интернета для интеллигентных людей!
Круглосуточная трансляция из офиса Эргосоло

Последняя книга

Глава 51


        Очередная глава книги Симона Львовича Соловейчика. Пришло несколько откликов. Добрых и мягких. Книга задевает. Я написал "несколько". Но ведь два отклика - это не один. Мало? Да, невероятно мало. Но если наш сайт способен помочь одному человеку, право, уже хорошо. Легко любить все человечество, трудно полюбить одного конкретного человека. Не так ли?

        Владимир Владимирович Шахиджанян.

Всякое настоящее дело требует самозабвения; но работа с детьми невозможна без этого состояния. Вот это самое главное, самая центральная точка педагогики.

Точно так же, как в семейном воспитании успех зависит от бескорыстия родительской любви, так в профессиональной работе успех зависит от способности педагога к самозабвению.

Симон Соловейчик

Очень немногие люди, говорил Эйнштейн, умеют смотреть своими глазами и чувствовать собственным сердцем.

Теперь, когда я оглядываюсь на свой первый год с детьми летом 1947-го, я вижу, что отнюдь не принадлежал к этому счастливому меньшинству. Мои глаза были закрыты, мое сердце лишь начинало чувствовать мир по-своему. Я был не я. Я был, если говорить честно, никто - словно меня не было на свете.

Интересно, что когда человек идет к детям - если он работает с чужими детьми, - он словно растворяется среди них, он буквально перестает существовать как личность. Работа, которая требует, чтобы человек был личностью, и только личностью, сводит эту личность на нет.

Я очень хорошо помню это первое свое чувство самоисчезновения. И позже, и много лет спустя, каждый раз, когда я был среди детей и мне было хорошо с ними, каждый раз возникало это чувство отрешенности от самого себя - словно мое "я" исчезало. Однажды я нашел что-то подобное у Макаренко: когда он принял решение уехать из города в колонию беспризорных и друзья пытались остановить его, он писал: "Я хочу раствориться среди детей" (примерно так, но слово "раствориться" было, это точно).

Что это значит? Можно, конечно, сказать, что дети, особенно если их много (а мне приходилось отвечать и за 30, и за 450, и за 800 детей), требуют такого внимания, такой концентрации усилий, что на себя ничего не остается - не хватает энергии на то, чтобы ощутить еще и самого себя, остановиться на себе, подумать о себе.

Это верно, конечно, но в этом растворении есть нечто большее.

Педагогика, если говорить точно, имеет дело не с детьми и не со взрослыми, а с отношениями между детьми и взрослыми. В воспитании встречаются два "я" - детское и взрослое. Вот их соотношение, их отношения - это и есть воспитательное действо.

И тут возможны самые разные варианты.

Теперь я думаю, что само это чувство растворения, самозабытье, говорит скорее в пользу педагога. В русском языке есть замечательное слово - самозабвение. Самозабвенная работа. Всякое настоящее дело требует самозабвения; но работа с детьми невозможна без этого состояния. Кто по долгу своему всю жизнь с детьми, но ни разу не испытал этого чувства, того можно лишь пожалеть.

Может быть, потому учителя живут дольше других? Они испытывают столько же стрессов, сколько, например, пожарники, но какие-то минуты, часы или даже годы они как бы и не живут, не существуют. Чтобы управиться с тридцатью детьми, нужно полное напряжение сил; урок иногда изматывает до предела; но если ты не думаешь о себе, не чувствуешь себя, ты словно отрываешься от земли, преодолеваешь земное притяжение, освобождаешься от всего будничного - ну не то чтобы паришь (попробуй надолго воспарить - иной мальчишка своими выходками быстро вернет тебя к действительности), не паришь, но... Отрываешься от себя, забываешь себя.

Это не идеализм, не восторженность, это обыкновенное свойство работы с детьми. Ты растворяешься среди них, потому что как бы переселяешься в них, ты - в каждом, с каждым. Артист на сцене чувствует связь с залом - перед ним нечто целое, одно. А дети не бывают одно, дети не зал, каждый ребенок - отдельное существо, и ты - с ним, даже если детей двадцать или тридцать. Ты в один и тот же миг чувствуешь каждого в отдельности, ты - он, ты - она, в тебе каким-то чудом совмещаются тридцать характеров сразу. Где уж тут сохранить себя и свой характер!

И ты исчезаешь. Ты перестаешь замечать, как ты выглядишь, ты перестаешь думать о том, что о тебе думают, ты становишься нерасчетливым и совершаешь необдуманные, непедагогические поступки. Меньше всего ты думаешь о педагогике и о ее постулатах. Когда урок идет хорошо, то забываешься настолько, что иногда кажется, будто это не ты говоришь, а кто-то за тебя ведет урок.

        Так бывает, когда ты читаешь лекцию и чувствуешь:получается, тебя понимают студенты. Так бывает, когда ты пишешь текст, и кажется, что кто-то водит твой рукой, диктует тебе слова, предложения, расставляет запятые и точки, определяет ритм фразы. Так бывает, когда ты беседуешь с близким человеком, ибо он понимает текст и подтекст. А бывает и наоборот. Ты говоришь, тебя выслушивают. Начинают возражать. Почему возражают? Не поняли тебя. Ты говорил об одном, но твои слова неверно истолковали, поняли по-своему, с точностью до наоборот оттого, что ты хотел сказать. У Вас такое бывало? В.Ш.

Вот это самое главное, самая центральная точка педагогики - соотношение между детским и взрослым "я". Точно так же как в семейном воспитании успех зависит от бескорыстия родительской любви, так в профессиональной работе зависит успех от способности педагога к самозабвению. Не к жертвенности, нет, тут нет жертвенности, подвижничества или чего-то такого, за что особенно превозносят людей, здесь обыкновенное, профессиональное, я бы сказал, будничное самозабвение. Учитель вовсе не отдает всего себя детям, он, наоборот, получает - получает такое возвышенное чувство, которое другие люди никаким способом получить не могут. Что только не делают иные из нас, чтобы забыться, чтобы спало напряжение, -и пьют, и гуляют, и играют; а ничего не выходит. Только учителю (ну, может, еще артисту, художнику, писателю - но это другое) доступно забыться, находясь в полном и ясном сознании. Всякое искусственное забытье сродни употреблению наркотиков; в учительском деле ничего похожего нет.

        Опять все верно. Я как-то задумался о продолжительности жизни у учителей. Работа адская. Покоя нет ни днем, ни ночью. Все время на нервах. Родители, администрация школы, проверяющие. Вечная учеба. А иначе нельзя - ученики обгонят. Постоянное напряжение. А учителя - долгожители. Почему? Подзарядка происходит. Вдохновение. Цель. Взял класс - нужно довести его до выпускного. И новый класс - и снова до выпускного. Молодость духа. Мой студент Сергей Викторович Парамонов написал на эту тему статью. Симон Львович опубликовал ее в газете "Первое сентября". В.Ш.

Учитель, конечно, привыкает к своей работе, и когда я перестал ездить в пионерские лагеря, мне несколько лет каждую ночь снилось, что я с ребятами; пробуждение было мучительно. Но теперь я понимаю, что я не по ребятам скучал - мне не хватало того счастливого состояния.

А может быть, и по ребятам скучал, по детям. Ведь когда пишешь и работа идет, тоже забываешься, не замечаешь времени. Но это другое. Тут одиночное действо, тут глубокое одиночество. Отъединение от мира и погружение в создаваемый тобою мир. С ребятами же ты, наоборот, соединяешься. Ты не погружаешься в себя, а отдаешь себя. Душа твоя выходит к детям, сливается с детскими душами. Если быть точным, то это состояние и описывается словом "счастье" - ведь сказано же: счастливые часов не наблюдают. Счастливые - вне времени и пространства, но и самые счастливые любовники не знают истинного счастья соединения душой со многими, но не в толпе, не в массе, не так, как соединяются в едином порыве зрители в театре, а так, что каждый остается самим собой.

Я много раз замечал этот странный эффект. Много позже, когда я работал в школьном отделе "Комсомольской правды", мы начали выпускать страницу "Алый парус" - она выходит до сих пор, спустя тридцать лет, а потом создали клуб старшеклассников "Алый парус". Откуда-то набежало человек восемьдесят ребят, они собирались в редакционном зале по средам, и у них были всякие дела и разговоры. Руководил всеми студент-медик Андрей Устинович Лекманов, теперь он доктор медицинских наук, профессор... Когда деловая программа заканчивалась, Андрей Устинович брал гитару, все начинали петь. Петь они могли часами без устали. И вот что такое было со мной? Я мог часами сидеть с ребятами или в стороне и слушать. Нет, не слушать - не так уж хорошо они пели, не слушать, а просто быть со всеми. Меня спрашивали насмешливо: ну что ты там сидишь? Я не мог ответить. Я знал всех в кругу, все были милы мне, я всех любил, мне не нужно было ни руководить, ни распоряжаться - единственная моя функция состояла в том, что я охранял ребячий покой. Пока я там был, никто не мог войти, сделать замечание, сказать, что пора домой, обидеть ребят - они были защищены. Знаете, какие люди на свете - увидят шестнадцатилетних без дела, сейчас же найдут повод придраться. У нас подростков просто ненавидят. И вот эта защита, которая шла от меня, этот круг ребят, это чувство единения, эта чистота и давали мне то высокое полузабытье, которое ни с чем не сравнить.

А когда класс? Урок? Когда входишь утром в класс, закрываешь за собой дверь, встречаешься глазами с ребятами - это с чем сравнить? Закрываешь дверь - отгораживаешься от мира, броней заслоняешься. Мы одни. И все в классе мои. Не мои дети, нет, я никогда не чувствовал себя с детьми отцом, даже со своими собственными детьми, такая странность. У меня нет отцовского чувства, я его не понимаю. Дети мне интересны именно как дети, а не потому, что они мои или чужие, хорошие или плохие. Когда я восхищаюсь своими детьми - а я ими постоянно восхищаюсь, - то не потому, что они мои дети, а просто - ну просто они вызывают у меня восхищение, я рад видеть таких ребят. Если бы я чувствовал себя отцом, то это значило бы, что у меня есть какие-то права на них. А у меня нет этих прав, я их не знаю, я не могу командовать своими детьми, не могу принуждать к чему-нибудь, не могу требовать. Ну разве что попросить, как я попросил бы каждого, кого удобно попросить.

        Ты должен мне подчиняться потому что я взрослый. Так рассуждают взрослые. Они не правы. Дети и взрослые. Они люди разного возраста. Они должны понимать друг друга. Но нет прав - нет их у детей на взрослых, нет у взрослых на детей. Никто никому ничего не должен. Взрослые могут помогать детям. Дети слабее. Взрослые могут научить детей. Дети и взрослые при общении взаимообогащаются, растут, развиваются. Но никаких претензий. Так считает Симон Соловейчик. И он прав. В.Ш.

Многие люди в отношениях с детьми чувствуют свой верх. Им потому и нравится быть с детьми, что с другими людьми они чувствуют себя приниженными, если не второсортными. Их влечет к детям чувство собственной неполноценности, они восполняют цену себе за счет детей. Я не раз видел подростков, которые совсем не могут общаться со сверстниками - только с маленькими, и при этом они всегда обижают тех, кто меньше их по возрасту. Примерно то же бывает и со взрослыми - это признак того, что они никакие не взрослые, они еще слабые дети. Может быть, оттого, что сам я ощущал себя совершенно взрослым примерно с десяти-одиннадцати лет, я не чувствую возрастной разницы ни с кем из детей: они такие же, как и я. Поэтому мне непонятно, какие особые отношения могут быть между отцом и сыном, в чем же мы не равны.

Так и в классе. Пока чужие, пока не знаешь, от кого что ждать, пока есть чувство опасности (дети бывают очень опасны), немножко тяжело, хотя страха нет: я никогда не боялся детей. Но когда все становятся своими, когда перестаешь оценивать, когда исчезают все преграды - вот тогда-то и начинается счастливая жизнь, тогда можно погружаться в класс, растворяться в нем. Есть выражение: купаться в любви. Нет, я никогда не чувствовал, что дети меня любят, - может быть, потому, что не ждал любви, а может, потому, что любовь тридцати человек довольно нелегко выдержать, любовь путает отношения. Любовь человека к кому-то - естественное явление, но даже взаимная любовь двоих трудно переносится, это слишком тяжелая ноша, и обычно она непродолжительна, один из двоих не выносит тяжести взаимного любовного чувства. А любовь тридцати ребят и вовсе не вынести. Да к тому же ты учитель, ты двойки должен ставить, сердиться, насмешничать, выговаривать, укорять, поучать - как же это, если у вас любовь? Все перепутается, и каждую твою двойку будут расценивать как предательство.

Нет, любить детей - счастье, но добиваться детской любви - ни за что. У меня навсегда перед глазами какой-то класс в чужой школе, не помню, как меня туда занесло, наверное, по газетным делам, и вот что я видел: кончается урок, и учительница второклассников называет имена двух девочек, которые сегодня лучше других отвечали, и объявляет, что им, этим девочкам, позволяется поцеловать учительницу. Они подходят и целуют ее, справа и слева, в обе щеки. Отвратительнейшая сцена. Вспомнил: и школу вспомнил, и все обстоятельства. Мне рекомендовали эту учительницу как лучшую...

Не знаю, почему так: сколько я ни спрашивал у школьного и надшкольного начальства про лучших учителей - порекомендуйте кого-нибудь, - всегда дело заканчивалось каким-нибудь безобразием. Ну словно закон: если директор считает учителя хорошим и ты идешь на урок в этот класс, то непременно выходит конфуз. Секрет в том, что административные представления о хорошем учителе и детские строго не совпадают. В этом-то и особенность учительского дела. Все люди работают, и над всеми какое-нибудь начальство. Одни слушаются начальников, другие не очень, но все на него оглядываются. У педагога же два начальства: одно над ним - администрация, другое под ним - дети. Дети - твой начальник, учитель. И счастье тому учителю, если у него такая администрация, что ее интересы и представления совпадают с детскими. Но это бывает очень редко. Очень. Все знаменитые школы нового времени потому и знамениты, что там происходит это совпадение. В обычных же школах начальство ждет одного, дети - другого. А как быть учителю? Один на хорошем счету у назначенного начальства, другой - у данного Богом, у детей.

Если обернуться и долго всматриваться в прошедшую мою жизнь с детьми, то ясно можно видеть время, когда я чувствовал начальством детей, и это были лучшие годы моей жизни;

было и так, что для меня по разным причинам на первый план выходила администрация, и тогда я словно забывал про детей, переставал видеть их своими глазами и чувствовать собственным сердцем - сейчас я вспоминаю эти месяцы (к счастью -месяцы, а не годы) с отвращением.

Это нечаянно Пушкин вспомнился: "И с отвращением читая жизнь мою...".

Что поделать. Позорных строк не сотрешь; расскажу о них в следующий раз.



Произошла ошибка :(

Уважаемый пользователь, произошла непредвиденная ошибка. Попробуйте перезагрузить страницу и повторить свои действия.

Если ошибка повторится, сообщите об этом в службу технической поддержки данного ресурса.

Спасибо!



Вы можете отправить нам сообщение об ошибке по электронной почте:

support@ergosolo.ru

Вы можете получить оперативную помощь, позвонив нам по телефону:

8 (495) 995-82-95





Устаревший браузер

Внимание!

Для корректной и безопасной работы ресурса необходимо иметь более современную версию браузера.

Пожалуйста, обновите ваш браузер или воспользуйтесь одним из предложенных ниже вариантов: